Кролик Топ. Середина жизни.

Прошло три года с тех пор, как Топ в последний раз чинил крышу. Теперь она не протекала. Прошло два года, как он перестал считать, сколько моркови в погребе — её всегда было достаточно. Прошёл год, как он в последний раз видел во сне ястреба.

Жизнь стала предсказуемой. Утром — солнце (или дождь, какая разница), днём — неспешная возня в огороде, вечером — чай с мятой и вид на Пустоши, которые давно уже не были пустыми.

К нему по-прежнему приходили. Молодые кролики просили совета, старые — просто посидеть молча. Топ никому не отказывал, но и не искал встреч сам. Он стал тем, к кому приходят, когда трудно. А когда легко — проходят мимо. И это было правильно.

Металлическая лапка совсем сроднилась с ним. Он уже не помнил, как это — иметь две живых. Иногда ему казалось, что она даже лучше: не мёрзнет зимой, не болит, если удариться. Но по ночам, когда ветер завывал особенно тоскливо, он прижимал её к груди и чувствовал холод. Не физический. Другой.

— Ты чего не спишь? — спросил он однажды у себя.

Ответа не было. Он и не ждал.

---

В тот день он сидел на крыльце и смотрел, как за Пустошами садится солнце. Огромное, красное, оно уходило за лес, и Топ вдруг поймал себя на мысли, что ни разу не был в этом лесу. Три года живёт здесь, а не был.

— Да и зачем? — спросил он вслух.

Зачем — он не знал. Но внутри, где-то под металлической лапкой, заскребло. Маленькое, настойчивое, как мышь, которая грызёт корку.

«У тебя есть всё, — сказал он себе. — Тёплый дом, полный погреб, уважение соседей. Чего тебе ещё?»

Мышь не унималась.

Он встал, прошёлся по двору, потрогал забор — крепкий. Потрогал дверь в сарай — тоже крепкая. Всё было крепким, надёжным, правильным. И от этой правильности почему-то хотелось выть.

Вечером к нему зашёл старый знакомый, ёж по имени Шух. Они пили чай, говорили о погоде, о том, что в этом году много грибов. Шух жаловался на колючки — мол, с возрастом они стали выпадать. Топ кивал, подливал чай, а сам думал о том, что у него нет колючек. У него есть металл. И он даже не знает, что лучше.

— Ты чего такой смурной? — спросил Шух, допивая чай.

— Да так, — ответил Топ. — Жизнь.

Шух понимающе кивнул и ушёл. А Топ остался сидеть в темноте, глядя на остывающую печку.

«Чего ты хочешь?» — спросил он себя в который раз.

И вдруг понял: он хочет, чтобы его металлическая лапка снова болела. Чтобы напоминала о том, что он живой. Что может чувствовать не только тепло печки и холод ветра, но и ту самую острую, режущую боль, от которой внутри всё сжимается, а потом становится легче.

— Глупость какая, — сказал он вслух. — Боль искать.

Но мышь внутри не унималась. Она грызла корку и твердила: «Ты не для этого сюда пришёл. Ты пришёл, чтобы построить. Ты построил. А теперь — сиди и жди, пока всё само рухнет?»

Топ встал, подошёл к окну. За окном была ночь, и в этой ночи, далеко за Пустошами, кто-то зажёг огонёк. Маленький, дрожащий, но живой.

— Интересно, — сказал он себе, — а там тоже кто-то сидит и думает, зачем он здесь?

Ответа не было. Но впервые за долгое время ему захотелось не просто думать, а встать и пойти. Посмотреть. Узнать.

— Завтра, — пообещал он себе. — Завтра решу.

Он лёг на сено, прикрыл глаза и вдруг почувствовал, как металлическая лапка чуть заметно вибрирует. Будто где-то далеко, за лесами и полями, её кто-то звал.

— Иду, — шепнул Топ в темноту. — Только не сейчас.

И уснул.