Кровать моей бабушки

«Кровать моей бабушки, покрытая белым пикейным покрывалом, с горой подушек под кружевной накидкой, с резными деревянными спинками, со скрипучим пружинным матрасом всегда казалась мне кораблем, готовым отплыть в далекое плавание…»

Я надула пузырь из жевательной резинки, он лопнул со звуком выстрела пушки, сигнализирующей об отплытии корабля. Или о его прибытии.

Я собрала жвачку с лица и подписала: «в детстве». Перечитала написанное и поставила «В детстве» в начало. Получилось: «В детстве кровать моей бабушки и бла, бла, бла»

Училка по литре временами выплескивает на нас свой креатив. На этот раз, видимо, ее торкнул «глубокоуважаемый шкаф», и она велела написать сочинение о любом предмете мебели. Бред!

«Спрошу я стул, спрошу кровать». Ну кровать, так кровать, ну писать, так писать.

Я почесалась, покачалась на стуле и снова склонилась над клавиатурой.

«Еще кровать казалась мне айсбергом или горой со снежной вершиной или…»

Я повспоминала, чем мне еще казалась кровать, убрала последнее «или» и поставила точку. «Я любила забираться на пирамиду подушек и съезжать с них словно с ледяной горки в снежную, ровную пустыню пикейного покрывала».

Перечитала написанное. Заменила «пикейное покрывало» на «пикейное одеяло» и «ровную пустыню» на «равнину».

«Подушки разваливались после моего спуска, и их приходилось снова складывать пирамидой. Они были тяжелые, я пыхтела, строя свою ледяную горку.

Но больше всего кровать представлялась мне кораблем, с крутыми деревянными бортами, под белыми парусами, уходящим в безбрежный океан навстречу восходящему или заходящему солнцу. Как на картине художника Богаевского, висевшей как раз над этой кроватью».

Картина была настоящей, написанной красками, не репродукцией. Была ли она эскизом или повтором, самого художника, или чьей-то копией было неизвестно. Бабушка отдавать картину на экспертизу почему-то не хотела. А после ее смерти родители тоже не собрались. Так она и висит сейчас в гостиной под условным авторством: «неизвестный художник с картины Богаевского».

Картина вместе с кроватью остались от прежней бабушкиной жизни. Когда-то давно они переехали из Петербурга, тогда Ленинграда в Москву. Бабушка поженилась с дедушкой, и кровать с картиной заняли место в коммуналке на Гоголевском бульваре. Потом родился папа, и они переехали на Ленинский проспект, а потом, когда родилась я, оказались в нашей квартире на Юго-западе.

Я прошла в гостиную, посмотреть на картину и набраться вдохновения.

Посмотреть было просто, с вдохновением оказалось туго. Вздохнув, вернулась к себе.

«Если бы я была мальчиком, я, наверное, и дальше плыла бы на корабле Богаевского. Но я была девочкой. И накидка на подушки стала казаться мне фатой или ангельскими крыльями, развевавшимися за моей спиной, когда нацепив ее на голову, я как бешеная скакала на кровати, подпрыгивая, словно на батуте, выше и выше, почти до самого потолка».

Перечитала, подумала, что последнее предложение получилось нескладным и слишком длинным, но исправлять не стала.

«Я взлетала в накидке, мое отражение в стекле картины взлетало вместе со мной. Крылья расправлялись за спиной, я уже не плыла на корабле, а летела над ним, трубя в горн. Я была ангелом или богиней победы Никой»

Собственно, Никой я и была, и есть. Дурацкое имя «Вероника» трансформировалось во вполне приемлемую «Нику» еще в глубоком детстве.

«Конечно, мне не разрешалось играть на бабушкиной кровати. Я забиралась на нее, только когда родители были на работе, а бабушка уходила куда-нибудь: в магазин или в парикмахерскую.

Преодоление запрета заставляло меня лишний раз убеждаться в правильности моего имени. Безупречно застеленную кровать, превращенную после игры в лунный пейзаж или в Помпеи после извержения, мне удавалось застилать почти также безупречно. Я чувствовала себя одновременно преступником, удачливо скрывшим следы преступления и строителем, восстановившим город после бомбардировки. Труба богини победы пела надо мной, когда бабушка, зайдя за чем-нибудь в комнату, выходила оттуда молча, даже не покачав головой.

– Yes, – говорила я тогда, дергая вниз кулаком».

Хотя, теперь я думаю, что определенные подозрения у бабушки возникали. А, может, даже и не подозрения, а вполне уверенная уверенность, что запрет очередной раз нарушен. Но преступление оставалось без наказания. Тоже в очередной раз.

Я вздохнула. Потянулась, зашла в «Вконтакте», включила музыку. А то, правда, чё это я без музыкального сопровождения пишу?

«Лишь однажды была я застигнута на месте преступления. Прыгая на кровати, я сверзилась с нее и сильно ударилась спиной. Как раз в этот момент поворачивался ключ в замке. Неожиданно вернулась мама. Я лежала на полу, загребала руками и ногами и не могла вдохнуть. Глаза мои выпучивались от ужаса, я не понимала, чего боюсь больше, что сейчас умру от удушья или, что мама увидит, во что я превратила бабушкину постель.

Услышав мою возню и кряхтенье, мама вошла в комнату, я наконец, со свистом втянула в себя воздух, мама уронила сумку… Все кончилось хорошо. Меня совсем не ругали.

«Под кроватью хранились коробки с обувью. Раз в сезон происходила смена. У кровати снималась передняя панель – длинная полированная доска. Она крепилась на страшных, двойных, черных, крючках, вызывавших у меня ассоциации с железной дорогой и паровозами, виденными только на картинках или в кино.

Одна обувь доставались, другая убиралась. В пересменок, стараясь не зацепиться за страшные крючья, я забиралась под кровать. Там было пыльно, темно и почти страшно. Это был не корабль, и даже не трюм корабля. Это было подземелье, тайный ход, ведущий в заколдованный замок. Пещера полная неведомых сокровищ.

Сокровища действительно находились: упавшая за кровать тонкая книжка или журнал, шариковая ручка, высохший огрызок яблока, линейка, моя заколка.

Разбирая обувь, мама чихала, кричала, чтобы папа тащил пылесос, и возмущалась, что мы так редко убираемся под кроватью.

Папа гудел пылесосом, шуровал щеткой под кроватью, вытаскивал за ногу меня, орущую и визжащую, смеясь, пылесосил меня, пылесосил вытащенные коробки.

Мама кричала, что меня надо теперь не пылесосить, а стирать. Бабушка удалялась на балкон – курить. Я пыталась проехаться на пылесосе верхом, мне нравилось, как он вибрировал подо мной словно гигантский жук. Папа тащил пылесос за шланг, я опять орала. Мама кричала, что мы совсем. Бабушка хлопала дверью на балкон. Было весело».

Я улыбнулась, вспомнила, как мы с папой, когда он купал меня в ванне, «запускали» щетку в космос. Папа ударял по ее длинной ручке, щетка взлетала в воздух и плюхалась назад в ванну, подняв тучу брызг. Мама не знала. И она всегда удивлялась, почему после нашего купания мокрые не только стены, но и весь потолок в ванной.

– Ты что, душ в руках удержать не можешь? – недовольно спрашивала она папу. – Как вы на потолок-то попадаете?

Но это не про кровать, лирическое отступление. В сочинение не войдет.

«Потом я выросла, а бабушка состарилась. Теперь она целый день лежала на кровати, а раньше никогда днем не ложилась. Днем она даже не садилась на нее. Всегда говорила: кровать – не диван, на кровати только спать.

Бабушка читала, смотрела телевизор. Улыбалась мне, когда я заходила к ней в комнату».

«Черт, – подумала я, – жаль, мало с ней тогда разговаривала».

«А потом бабушка перестала вставать. Начались памперсы, поилка с носиком, медсестры, приходившие делать уколы. Я сидела рядом и читала ей вслух Пушкина.

Бабушка не могла говорить, только слушала и слабо улыбалась.

На лето меня отправили к родственникам на море. Когда я вернулась, бабушка уже умерла. Я успела только на похороны. Бабушка лежала в гробу строгая и чуть высокомерная. Я почти не плакала.

После похорон вошла в ее комнату, кровати и картины не было. Кровать выбросили, картину перевесили в гостиную».

Потом купили другую кровать. На ней спит другая моя бабушка. Мамина мама.

Теперь в бабушкину комнату заходить не люблю.

Я перечитала, что получилась. В раздумье, писать еще, или хватит, сходила на кухню, сделала себе кофе. Усмехнулась. Бабушка любила кофе. Кофе и сигареты «ее атмосфэра».

Перечитала еще раз. Решила что хватит. Кровать и есть кровать, про нее много не напишешь.