Кровавая невеста

Под крики чаек он шагал по мокрому песку,

А море за его спиной готовилось к броску.

Как призрак в Девон он вошёл, и кто встречался с ним,

Не мог пришельца отнести ни к мёртвым, ни к живым.

(с) Роберт Ирвин Говард, «Возвращение Соломона Кейна» (в переводе М. Калинина)

1.

Год 1583-й от Рождества Христова выдался для Англии на редкость суровым и богатым на испытания. Нехорошие слухи и скверные вести приходили из разных уголков королевства. Поговаривали, что в Лондоне разразилась моровая язва, что в Ирландии вспыхнуло очередное и как никогда кровавое восстание графа Десмонда, а в высших аристократических кругах раскрыт политический заговор католиков под предводительством сэра Фрэнсиса Трокмортона, направленный против самой королевы. Для многих особо впечатлительных подданных Её Величества мрачные события эти являлись вящим доказательством происков тёмных сил и чуть ли не предзнаменованиями Апокалипсиса.

Но всё же в этих бурях трон Тюдоров устоял – и не в последнюю очередь благодаря верным клинкам королевы Елизаветы I, о которых скромно умолчат страницы истории. Одним из этих верных клинков был пуританин Соломон Кейн, истово верующий угрюмый фанатик, странствующий по свету в жажде борьбы с происками зла, побывавший на руинах Ниневии и в Средиземноморье, в Индостане и Катае, в Новом Свете и Африке. Вернувшись из заморских путешествий, Кейн несколько лет провёл на родном острове. Здесь у него были важные дела: он свёл счёты с пиратским капитаном Джонасом Хардрейкером, изловил и казнил колдуна, повинного в Лондонском моровом поветрии, послужил солдатом в заварушках, раздиравших в ту пору Британию, и поучаствовал ещё в нескольких небольших приключениях, где были замешаны мистические тёмные силы.

К осени того же 1583-го Кейн счёл свои дела на родине завершёнными и решил продолжить странствия за морем, дабы нести слово Божье и бороться с дьявольскими силами вдали от цивилизации. Однако он не ведал, что ещё одно приключение на Туманном Альбионе поджидало его в пути.

Сентябрьской ночью по дороге из Торкертауна в Плимут пуританина застигла на редкость сильная гроза. Дождь хлестал как из ведра. Чёрную ночь рассекали всполохи молний. Деревья гнулись под мощным северным ветром.

Соломон Кейн вслушивался в раскаты грома. Гроза обещала стать лютою бурей, а ливень – превратиться в сплошной поток из разверстых хлябей небесных. На размытой ночной дороге конь пуританина то и дело оскальзывался и оступался. Ветер нещадно свистел в ветвях, грозя сорвать с головы шляпу, и всаднику приходилось одной рукой постоянно придерживать её за поля, обвисшие от воды. Другой рукой он держал уздечку, правя конём, шлёпавшим копытами по бездорожью. Не было видно ни зги, и когда сверкнула очередная молния, Кейн вознёс молитву Всевышнему: кажется, он разглядел частокол и открытые ворота невдалеке. Постоялый двор или гостиница? Насколько Соломон знал, в этой местности ничего такого не располагалось. Но сейчас он счёл за благо поехать именно туда, надеясь переждать бурю под крышей.

При ближайшем рассмотрении над воротами и впрямь покачивалась какая-то вывеска, а за частоколом виднелось нечто вроде постоялого двора. На вывеске не было никаких надписей, лишь изображение: венок из цветов, белая перчатка и на ней алая капля – не то вина, не то крови, в темноте не разобрать. Въехав в открытые ворота, пуританин увидел распряжённую карету, подле которой деловито хлопотали над лошадьми и вещами люди в ливреях. Двое из них потешно бранились по поводу захромавшей лошади, не обращая никакого внимания на новоприбывшего.

Соломон хмыкнул, покосившись на богатое убранство кареты. Похоже, придорожное заведение посетили знатные гости, а значит здесь можно было попытать счастье и простому английскому страннику.

Спешившись у коновязи, Кейн оставил коня под навесом и, миновав подозрительно косящихся на него гвардейцев с алебардами, вошёл внутрь.

2.

Епифан Васильев-Ховралев по прозванию Неудача, подьячий Посольского приказа, задумчиво смотрел в пламя камина, отражённое в серебряном кубке, стоявшем на столе в трапезном зале постоялого двора. Настроение у царского посла было хуже некуда.

Возвращались они с первым послом Фёдор Андреичем из Лондона несолоно хлебавши. Как ни посмотри, а государевы наказы были провалены. На все торговые ультиматумы царя Иоанна королева Лизавета отвечала настойчивыми требованиями возобновить Беломорскому английскому обществу все прежние привилегии, от царского сватовства хитрейшим образом уклонилась, а на запрос тайного визита государя Московского в Англию и вовсе не дала никакого определённого ответа. Изворотливая лиса эта английская королева, даром что незамужняя, думал Епифан. И министры её те ещё хитрецы. А уж придворный шут Тарльтон на язык так остёр, что царь Иоанн его за эдакие шуточки давно бы в кипящем масле сварил. Придворный же толмач, Джильс Кроу, как пить дать вёл скрытую игру в пользу своей торговой компании.

Вот и вышло так, что после многомесячного пребывания при дворе Её Величества посольство возвращалось лишь с портретом княжны Хантинской, то бишь девицы Мэри Гастингс, которую Лизавета предложила царю в жёны вместо себя, да в компании с Еремеем Боусом, то бишь лордом Джеромом Баусом – новым английским послом в Москву.

Вдобавок, на пути из Лондона в портовый город Плимут случилась у них досадная задержка: захромал коренник, так что пришлось распрягать карету и становиться на ночлег в придорожном заведении, для посольской особы не вполне подходящем.

И вот за окном шумит ночной дождь, во дворе перебраниваются из-за лошадей кучер с форейтором, в камине трещат дрова, а царские послы воевода Фёдор Писемский и подьячий Епифан Ховралев со своей свитой сидят в харчевне при постоялом дворе как обычные странники, попивая грог да закусывая нехитрой снедью, что накрыл на стол мистер Эбботт, здешний хозяин.

Епифан бросил взгляд на хозяина. В ремесленном чепце и фартуке, услужливый, средних лет, с густой раздвоенной бородой, закрывающей пол-лица, внешне неприметный человек этот вызывал в московском после смутные подозрения. Имея опыт в делах опричных, Ховралев как будто чуял в Эбботте второе дно. За неприметной наружностью тот явно скрывал что-то тайное. Эх, жаль, не прибегнуть здесь к дыбе и калёному железу, чтобы разговорить этого молчуна. Но, как все заснут, можно будет прошерстить тайники английского корчмаря; глядишь, что занятное и отыщется.

Епифан покосился на воеводу. Тот оживлённо беседовал с Баусом, по обыкновению помогая себе руками из-за скверного знания местного языка, и хорошенько налегал на грог. Ховралев мысленно усмехнулся. Воевода Писемский с англичанином Баусом были похожи как разлучённые в младенчестве братья: те же вытянутые лица, те же русые бороды – у англичанина подстриженная клинышком, у русского отпущенная до пояса – и та же заносчивость и брезгливость, присущая знатным вельможам при любом дворе и во все времена. Даже платье на них было хоть и разного кроя, а по цвету сочетающееся: золочёный кафтан – на воеводе; стёганый золотой нитью колет светлой кожи – на подданном королевы. Оба были уже навеселе, и толмач им для общения не требовался. Епифан хмыкнул и стал дальше рассматривать блики огней на своём кубке, в котором остывал грог.

В этот самый час за дверью послышались шаги. Дверь заскрипела, отворяясь настежь, и на пороге возникла чья-то высокая фигура. Все разговоры за столами тут же смолкли, все взгляды обратились в ту сторону. Человек, стоявший на пороге, был укутан в чёрный дорожный плащ. Лицо его скрывалось под широкополой фетровой шляпой без перьев, надвинутой до глаз. Рукою в кожаной перчатке незнакомец снял шляпу, шагнул внутрь, и пляшущий огонь свечей озарил его суровый облик.

Пользуясь моментом, Епифан окинул пришельца изучающим взглядом. Это был крепкий мужчина чуть старше тридцати. Росту в нём было не меньше дюжины вершков сверх двух аршин, то есть примерно шесть футов пять дюймов, считая на английский манер. Неулыбчивое бледное лицо гладко выбрито. Из-под налипших на лоб чёрных волос смотрели холодные светлые глаза. Мужчина был при оружии: кончик ножен длинной рапиры чуть оттопыривал полу плаща слева, а из-за пояса торчали рукоятки двух пистолей.

– Хозяин, ужин и кружку грога! – сказал вошедший и, позвякивая шпорами на ботфортах, прошагал к камину. Скинув с плеч намокший плащ, тихо сел у огня.

Камзол и бриджи на вошедшем были тоже чёрные, как и весь остальной костюм, и лишь жилистую шею обрамлял белый ворот льняной рубахи. Поджарая волчья стать, широкие плечи и, несмотря на худобу, наверняка недюжинная сила – этот человек явно был умелым бойцом, фехтовальщиком. Рапиру в ножнах он положил на колени, а пистоли – на стол перед собой. Оружие было безо всяких украшений, но превосходного качества – опасные инструменты прирождённого воина.

Мистер Эбботт вскоре подошёл к нему с горячей кружкой и деревянным блюдом, на котором дымилось жаркое. Поставил всё это на стол незнакомца, и тот дал хозяину два медяка.

– Как ваше имя, сэр? – обратился к высокому Баус.

– Соломон Кейн, пуританин и безземельный скиталец, враг злу и друг любому попавшему в беду, – представился мрачный тип, окидывая послов холодным взглядом.

– Соломон Кейн? Я, кажется, кое-что о вас слышал, – заметил Баус. – Могу ли узнать, куда вы держите путь?

– Следую из Торкертауна в Плимут, на корабль, отплывающий в южные колонии.

– Вот как? Стало быть, в порт нам будет по пути. Не согласитесь ли составить нам компанию? Мы выезжаем завтра.

– С кем имею честь?

– Лорд Джером Баус, – приосанился английский вельможа и, понизив голос, добавил: – Следую послом в Московию с миссией от Её Величества королевы Англии, а эти господа – подданные московского царя Джона, мои спутники. Был бы весьма признателен, если бы вы согласились сопроводить нас до Плимутского порта. Как известно, в здешних местах неспокойно, и нам пригодился бы ваш клинок.

– Раз уж нам по пути, то почему бы и нет, – пожал плечами Кейн, нисколько не поменяв тона, когда услышал, сколь знатен его собеседник. – Эй, хозяин! Есть ли свободная комната?

– Лучшие покои заняты для господ послов, – отозвался Эбботт. – Если доброго сэра устроит чердак…

– Чердак вполне сойдёт, – кивнул Кейн и вытянул ноги в сторону камина, пытаясь согреться.

– Что за ночка сегодня! В такую пору, верно, нечистая сила выбирается из своих нор.

– Пожалуй, вы правы, сэр, и даже не подозреваете, насколько. – Оставив лорда Бауса размышлять над этими словами, пуританин принялся за жаркое. Потом, отложив столовые приборы, достал из поясного подсумка короткий шомпол, маслёнку, паклю и занялся обработкой пистолей.

Подьячий Посольского приказа во все глаза наблюдал за бледным гостем. Но тот никаких подозрительных фокусов не выкидывал. Поел скромно, будто и не голоден вовсе, хотя был явно измождён долгой дорогой. О личном оружии заботился больше, чем о собственном животе. Да и грог пригубил всего пару раз – для согрева, не для опьянения. Немного погодя лорд Баус сам подошёл к нему, и они о чём-то пошептались. Епифан пожалел, что не мог их услышать. Впрочем, бледный явно не был расположен к беседе, отвечал кратко, да один раз изобразил на физиономии нечто вроде улыбки – вот и весь разговор.

Когда лорд, покачиваясь от выпитого, вернулся за посольский стол, они с воеводой Писемским подняли очередную чарку за добрый путь.

Как только вечер стал клониться к полуночи, гости решили отправиться на покой, и мистер Эбботт сопроводил благородных постояльцев в лучшие комнаты на втором этаже, оставив за пуританином, как и было уговорено, чердак. Затем хозяин понёс ужин кучеру и дежурившим во дворе солдатам, а послы, навеселе от выпитого грога, ещё долго спорили полушутя, кто в каком крыле будет почивать.

Немного погодя все, наконец, улеглись и под шум неутихающей грозы забылись богатырским сном.

3.

Расположившись в каморке на чердаке постоялого двора, Соломон заснул далеко не сразу. Положив под подушку заряженные пистоли, а в изголовье – рапиру в ножнах, он принялся обдумывать недавние события.

Оказаться в такой глуши под одной крышей со столь важными особами – Кейн всегда был чуток к знакам судьбы. Наверняка не что иное как Божий промысел свёл их пути вместе. И в этом была загадка: неужели где-то рядом ждало дело для веры и клинка пуританина?

Кейн был в недоумении. Внешний вид и обычаи русских послов были ему в диковинку. Эти непомерно длинные бороды, из-за которых не определить ни лиц, ни возраста их носителей. Эти высокие шапки и расшитые золотом кафтаны, отороченные соболями, которые они носят даже в натопленном помещении… Ему невольно вспомнилось одно давнее приключение на континенте в немецком Шварцвальде, в таверне «У расколотого черепа». Тот жуткий скелет русского колдуна, прикованным там в подземелье. Знатные московиты, разумеется, никакими колдунами не были, но странным образом Соломон почувствовал и в их компании некие тёмные чародейские нотки...

Он попытался вспомнить, что знал об их далёкой, почти сказочной стране. Знал, что леса там дремучие, а зимы – снежные и морозные, отчего земля богата пушным зверем. Доводилось ему слышать и о диких нравах царя Джона, с которым в жестокости сравнился бы разве что Влад Цепеш, валашский господарь прошлого века, или самые кровавые и безумные императоры Древнего Рима. Перекинувшись несколькими фразами с лордом Джеромом Баусом, Кейн узнал, что миссией их посольства, в числе прочего, было сватовство московского царя к английской королеве, и что Её Величество искусно отклонила предложение о замужестве. Вместо себя королева Елизавета предложила в жёны заморскому государю свою дальнюю родственницу, Мэри Гастингс, и устроила для послов смотрины кандидатки в царские невесты. Когда же встал вопрос об отправке девицы к московскому двору, та сказалась больной, и послы только заказали для своего царя её портрет, с коим и отбыли. И это к лучшему, решил Соломон: отправься эта девица в Москву, и её судьбе не позавидуешь, ведь царь Джон был женат не раз, и многих супруг своих свёл в могилу, затмевая в этом славу самого герцога Синей Бороды или короля Генриха VIII, отца королевы Елизаветы… Да, всё же правители мира сего во многом схожи друг с другом…

Блуждая в этих мыслях, пуританин и заснул под шум грозы.

… От природы обладая чутким сном, Соломон Кейн пробудился от постороннего шума. Нет, то была не гроза. Какие-то отдалённые крики, вопли, жуткий смех, девичий плач… Ничего не понимая, Кейн стряхнул с себя оковы сна, вскочил с постели и, схватив оружие, выбежал на лестницу.

К этому времени пробудившие его голоса стихли; лишь где-то в отдалении заскрипели половицы и послышался чей-то сдавленный хрип.

Соломон навострил слух и обратил взор туда, откуда доносились эти звуки. Комната в левом крыле второго этажа!

Перепрыгивая в темноте через две ступени, Кейн ринулся к двери в гостевую спальню. Та оказалась заперта изнутри. Но это не остановило верного заступника всех попавших в беду. Сжав зубы, Кейн взял разбег и плечом высадил массивную дверь. С нещадным треском дверь сорвалась, повисла на одной покорёженной петле, и Соломон ввалился внутрь.

В комнате творилась сущая дьявольщина.

Над ложем благородного постояльца возвышалась гротескная полутуманная фигура, клубящаяся, растущая, достигающая гигантских размеров. Её чёрные лапы тянулись к горлу знатного гостя, смыкаясь на нём плотной хваткой. Несчастный (в нём пуританин узнал воеводу Писемского – первого русского посла) полузадушенно хрипел, тщетно пытаясь разжать смертельный захват.

Мгновенно оценив обстановку, Соломон Кейн достал и один за другим разрядил в тёмную тварь оба своих пистоля. Прогремели выстрелы, пороховой дым заполнил комнату.

Но едва дым рассеялся, пуританин увидел, что тень продолжает сгущаться, а её жертва всё так же сдавленно хрипит. Поняв, что выстрелы, попав в цель, не причинили существу никакого вреда, пуританин выхватил рапиру и ринулся в атаку.

Тварь, завидев нового противника, тут же потянула к нему свои чёрные когти: густая тень – материя, из которой сотканы все создания Зла.

Завязалась жестокая схватка.

Кейн почувствовал, как лапы зловещей тени вспарывают его кожу, оставляя глубокие кровавые отметины, как полупрозрачные холодные пальцы тянутся к его горлу, готовые придушить. Но и пуританин не оставался в долгу: освящённый молитвой, клинок Кейна рассекал потустороннюю тварь, как свет рассекает тьму. Борьба двух извечно враждующих сил – и неведомо, какая из них одержит верх на этот раз.

Внезапно Кейн услышал рядом чей-то голос, кричащий на незнакомом языке. А следом возник искривлённый клинок, который принялся рубить клубящееся нечто точно так же, как рапира Кейна вонзалась в потустороннюю сущность с другого фланга. Под натиском двух стальных клинков порождение Зла наконец отступило, истаяв в клубах сизого сернистого дыма.

– Слава Христу и Его апостолам! – Соломон вложил клинок в ножны. – Благодарю вас, сэр!

Последнюю фразу Кейн обратил к своему неожиданному союзнику – второму русскому послу, Епифану Ховралеву, сабля которого пришла ему на помощь в самый решающий момент. Русский, кажется, его понял, но ответил лишь кивком и заговорил со своим соплеменником, который тяжело дышал, растирая помятое горло.

В дверях стояли лорд Баус, хозяин постоялого двора мистер Эбботт и солдаты из посольской свиты – у всех от удивления глаза в полпенни. И было с чего удивляться, если они тоже видели демоническую тень.

– Соломон Кейн, вы наш спаситель! – кинулся к нему ликующий Джером Баус. – Вы настоящий герой, и о вашем подвиге непременно будет доложено Её Величеству. Ну а ты, пёс, ответишь за всё перед законом! – лорд Баус свирепо надвинулся на Эбботта.

– Смилуйтесь, милорд, – залепетал хозяин постоялого двора. – Мы люди простые, неграмотные. Места тут тёмные, ничего уж с этим не поделать. Но доселе у нас на постоялом дворе всё было тихо-мирно. Откуда нам ведомо, где какую пакость нечистая сила учинит?

– Пакость?! – Баус был готов рвать и метать. – Под крышей твоего дома, негодяй, совершено покушение на особу посла заморской державы, да ещё и при участии колдовских сил. Солдаты, взять его! И отправьте гонца в Торкертаун за сквайром, чтобы провёл здесь основательное расследование. Ты под стражей, каналья, до тех пор, пока суд не решит, что с тобой делать.

Препоручив дрожащего арестованного солдатам, вельможа вновь повернулся к Соломону Кейну:

– Но мы не должны терять ни минуты. Нам надлежит отбыть как можно скорее, ведь есть опасность, что ещё какая-нибудь нечисть может явиться сюда. Сэр, я прошу сопроводить нас ввиду того, что наши гвардейцы остаются здесь охранять этого ублюдка.

– Я готов, – коротко ответил Кейн.

4.

Экипаж, запряжённый четвёркой коней, ехал в сопровождении Соломона Кейна уже около часа. Посол из Московии, на которого ночью напала демоническая тварь, за это время успел прийти в себя и сидел в карете молодцом, разве что несколько бледнее обычного. Бинты на его шее скрывали следы, оставленные лапами неведомого существа, но в целом он был бодр и почти здоров. Его спутник – тот, что накануне с саблей наголо пришёл на выручку пуританину, – сейчас был задумчив и молчалив, очевидно, вспоминая недавнее происшествие с не самыми тёплыми мыслями. Лорд Баус сидел с русскими послами в карете, пытаясь вести светскую беседу, а Соломон Кейн следовал за экипажем верхом.

Мглистое утро в графстве Девоншир встречало путешественников холодным туманом. Свет нового дня ещё едва пробивался сквозь расступающиеся тучи, а вдалеке уже слышались чаячьи крики: экипаж приближался к морскому побережью.

Обогнав карету, Кейн взъехал на холм и вгляделся вдаль. Путь был свободен. Заканчивались тёмные леса с топями, сменяясь поросшими вереском холмами, а дальше начинались зелёные поля и пастбища предместий Плимута. Соломон выдохнул, спокойный теперь за судьбу путешественников. Однако что-то в этой истории по-прежнему не отпускало его. Какое-то смутное сомнение копошилось в душе. Вдруг, осенённый неким наитием, из тех, которым он беспрекословно доверял, Кейн развернул коня и поскакал обратно. Поравнявшись с посольской каретой, он прокричал:

– Путь до Плимута свободен, господа! Ну а я вынужден ненадолго вернуться: обнаружилось одно незаконченное дельце. Если успею разобраться с ним быстро, то мы ещё увидимся в порту. Если же задержусь дольше – прощайте. Господь свидетель, это была удивительная встреча!

Дав коню шпоры, пуританин галопом направился обратно в лес, оставляя за спиной карету с недоумевающими вельможами, которые продолжили путь к морю.

Кейн и сам не мог объяснить, что повело его обратно: чутьё ли охотника, управлявшее ещё его далёкими предками, или то, что он считал провидением Господним. Однако таким чувствам он привык доверять.

Совсем скоро он убедился, что не прогадал: когда его конь въехал под сень тёмного леса, на Плимутский тракт из чащи выбралось кошмарное нечто, стремительно движущееся наперерез всаднику.

Соломон успел разглядеть, что это было какое-то большущее гибридное существо с перепончатыми лапами и крыльями – ни нетопырь, ни птица, ни зверь. Тварь из нечестивого Эреба, каких не видел и даже не воображал ни один обычный человек. Она прихрамывая бежала по земле, но в один миг вспорхнула, ловя поток воздуха своими мерзкими крыльями и бросилась на всадника, выбивая его из седла.

Кейн упал на лопатки. Удар о землю выбил воздух у него из лёгких. На лице он ощутил дыхание зловещей твари, придавившей его всем весом. Существо имело круглую голову с заострёнными ушами и лицом, похожим на что-то среднее между обезьяньей харей и мордой собаки. В налитых кровью глазах горело подобие разума пополам с яростью прирождённого хищника. Это сочетание сулило человеку верную смерть.

Кейн понимал, что имеет дело с чем-то, выходящим за пределы его понимания, и это что-то намеревалось укокошить его прямо сейчас. Но девонширский король клинка не сдавался. Пусть ни рапиры, ни пистолей пуританин достать не мог, но, продолжая бороться с существом во всю силу своих стальных мускулов, он одной рукой стискивал жилистую шею врага, а другой старался нащупать рукоять стилета. Когти твари сквозь камзол и рубаху вонзались ему в грудь, оставляя длинные шрамы, клыкастая пасть тянулась к его шее. В воздухе потянуло острым запахом крови.

Изловчившись, пуританин сумел наконец отпихнуть чудовищную голову и достать правой рукой стилет из ножен под мышкой. Монстр, хищно зарычав, обрушил на человека свои огромные кулаки. Движением головы уйдя от первого удара, Кейн защитился от второго левой рукой, а правой вонзил стилет в грудь чудовища по самую рукоять.

Слух Соломона пронзил оглушительный вой. На пределе сил, Кейн сбросил с себя тело гигантской твари и довершил дело рапирой. Длинный клинок пустил чёрную кровь, и агонизирующая громадина осталась лежать на размытой вчерашним ливнем дороге.

Двумя свистящими взмахами Кейн стряхнул с лезвия чёрные капли и вложил рапиру в ножны. Перевернув тушу, извлёк и вытер стилет, вернул его на прежнее место на скрытой перевязи под мышкой. С омерзением в последний раз взглянул на убитого врага.

Это был жуткий гибрид большой прямоходящей обезьяны, гигантской летучей мыши и волка, взявший от каждого вида всё самое хищное и устрашающее. Идеальный демонический убийца. Такие особи уж точно не водятся в английских лесах, рассудил пуританин. Значит, этот демон был призван из темнейших адских глубин. Но зачем? Убить Соломона? Или пуститься по следу за оставшимся в живых вельможей? Вопросов возникало много, и Кейн был намерен получить на них ответы как можно скорее. Он догадывался, где надлежало их искать.

Отряхнувшись и надев потерявшую форму шляпу, пуританин подошёл к коню и вскочил в седло. Он пустил скакуна галопом к придорожному заведению Эбботта.

5.

Соломон Кейн ворвался в ворота постоялого двора на всём скаку, натянул удила, вздыбив коня, и резко спешился. Вороны, сидевшие на ограде и воротах, раскаркавшись, вспорхнули на древесные ветви.

С рапирой в правой руке и пистолем в левой Соломон стремительно прошагал к зданию, пинком открыл дверь и без промедлений вошёл в таверну.

В зале не было ни души. Ночные свечи были погашены, но в камине по-прежнему трещали дрова, да сквозь ставни в окна сочился утренний свет. Кейн неслышно перемахнул через стойку, осторожно заглянул в приоткрытую дверь на кухню. От увиденного холод пробежал вдоль спины.

Солдаты, которых оставили сторожить пленника, теперь лежали бездыханными, со свёрнутыми шеями и страшными рваными ранами на телах. У Кейна не было сомнений, руками какой твари это было сделано.

За кухонным столом стоял не кто иной, как сам хозяин постоялого двора, мистер Эбботт, склонившийся над неким фолиантом. Водя по страницам указательным пальцем, он нараспев читал строки на неведомом языке. Слова из каких-то необозримо древних, Начальных Эпох соскальзывали с его губ. Голос чтеца не был похож на тот, которым не так давно говорил услужливый хозяин постоялого двора, но был глубок и страшен. Черты лица были искажены экстатическим исступлением. На столе среди сковородок и котлов находился хрустальный шар, в котором что-то мерцало…

Соломон Кейн вдруг понял: произносимые звуки – имена! Имена жутких тварей из невообразимых адовых глубин, которых Эбботт пытался призвать в мир через хрустальный шар! Пуританин вспомнил существо, напавшее на посла ночью, и того монстра, которого сразил в лесу по дороге. Тот, лесной, кажется, и свернул шеи тюремщикам Эбботта, явившись на зов колдуна.

Вглядевшись в лицо чернокнижника, самозабвенно погружённого в чтение богомерзкого гримуара, Кейн сдвинул брови: он узнал этого человека. Раньше их пути уже пересекались.

Пуританин шагнул за дверь и наставил дуло пистоля прямо на чтеца.

– Нед из Вустера, алхимик, чернокнижник и колдун, собственной персоной. Вот так встреча!

Тот с трудом оторвал взгляд от страниц, выходя из транса. Наконец, поднял красные от бессонницы глаза на пуританина и, вздрогнув, не своим голосом возопил:

– Ты вернулся, каратель! Выходит, мой бес не сумел справиться с тобой… Что ж, ты угадал, я тот самый Нед из Вустера, мастер оккультных наук, алхимик и чародей.

– Я долго разыскивал тебя после событий в Ланкастере, Нед Тальбот. Уж было отчаялся найти, но, похоже, сегодня удача на моей стороне. Ты весьма искусно сменил личину, и узнал я тебя не сразу. Только вот чутьё на тёмные дела заставило меня вернуться. Постоялый двор в девонширской глуши – неплохой маскарад для колдовского логова. Скажи-ка, сколько душ было загублено под этой крышей? Сколько жертв ты скормил этим тварям из иных миров, Нед?

– Твари из иных миров взирают на людей как на букашек, каратель, и лишь Посвящённые способны проникнуть в суть замыслов высших существ. Примкни ко мне, Соломон! Стань моим учеником, моей карающей десницей, и ты приблизишься к тайнам мироздания, к магии этого и иных миров!

– Опомнись, колдун! – Глаза Соломона полыхнули холодным огнём, и он осенил себя крестным знамением. – Ты предлагаешь это истовому христианину. Я ни за какие посулы не пойду на сделку с демонопоклонником.

– Жаль, – недобро усмехнулся Тальбот. – Ты всё такой же упорный фанатик… Но не переживай, у меня припасено ещё немало сюрпризов.

Длань чародея простёрлась к шару, но рука пуританина оказалась быстрее. Раздался выстрел, и во все стороны разлетелись хрустальные осколки. Тальбот, схватившись за грудь, повалился на пол.

Соломон Кейн прошёл вперёд и встал над умирающим, держа в руке дымящийся пистоль.

– Именем Господа нашего… – зашептал Соломон, провожая Тальбота в последний путь. Но вдруг смолк: взгляд его упал на книгу, что осталась лежать раскрытой на столе. Страницы были исписаны строками латинского алфавита. Тайные, богомерзкие имена перемежались в них с вполне понятными английскими словами. Текст сопровождался чёрно-белыми гравюрами, живописующими сюжеты, о которых лучше не знать никому из людей. Запретные знания, подробные описания тёмных ритуалов: пособие по магии – той, которая была древнее не только человеческой истории, но и известных миру языческих мифов. Стряхнув хрустальные осколки со страниц, Кейн перелистнул в начало. На титульном листе значилось название:

«Китаб-Аль-Азиф, или Некрономикон, записанный арабом Абдуллой Аль-Хазраджи, переложенный на английский язык Джоном Ди, лондонским учёным мужем».

Кейн поморщился. Он был наслышан об этой книге. «Некрономикон» безумного араба Аль-Хазреда, предмет вожделения любого чёрного мага. Знал он и её переводчика, учёного-мистика, известного при дворе Елизаветы Английской. Не знал только того, что перевод, оказывается, уже готов и разошёлся по библиотекам чернокнижников. Руки его невольно тянулись полистать ещё, углубиться в чтение запретной книги… Одёрнув себя, Соломон преодолел искушение и захлопнул гримуар. На переплёте из чёрной кожи был золотом вытеснен магический иероглиф с символами Луны и Солнца. Соломон Кейн вновь перекрестился.

С пола послышался хрип, и пуританин перевёл взгляд на колдуна.

Уже на последнем издыхании, Тальбот, держась за грудь одной рукой, второй указывал на напольный коврик в дальнем углу кухни. В угасающем взгляде читалась немая мольба.

Имея скверное предчувствие, пуританин всё же двинулся туда. Отдёрнув коврик, Кейн обнаружил люк в погреб. Он взял настольный канделябр, который зажёг от головни из кухонной печи, открыл люк и спустился по скрипучим деревянным ступеням в холодную полутьму.

Светя себе канделябром, Соломон внимательно разглядывал подземелье. Вдоль каменных стен, образовывавших фундамент, тянулись стеллажи и полки с бутылями, кувшинами и бочонками. Ароматы солонины, сыра, пряностей и вина щекотали обоняние, но строгий аскетизм пуританина не позволял ему отвлекаться на пустяки.

Его внимание привлекли камни, из которых был сложен фундамент. Это были массивные мегалиты с полустёртыми временем символами, когда-то вырубленными на их поверхности чьей-то неведомой рукой, – следы тёмных культов неописуемо далёкого прошлого. Глядя на них, Кейн сообразил, что таверна была построена на руинах древнего святилища, на дохристианском месте силы – и без сомнения, силы тёмной. Вероятно, ещё до падения Рима здесь отправляли свои ритуалы друиды бриттов, или, быть может, пиктские жрецы, орудуя примитивными кремневыми ножами, приносили здесь человеческие жертвы на алтарь Бога Тьмы. Но подземное святилище могло принадлежать и иной, дочеловеческой расе из Начальных Эпох, которая одинаково наводила ужас на кельтов, пиктов и римлян, и о которой сохранились лишь смутные предания, передаваемые из уст в уста…

Вдруг Кейн услышал плач и стал на месте как вкопанный. Он готов был поклясться, что рыдала девушка, хотя в погребе уж точно никого не было.

Осторожно двинувшись на звук, Соломон дошёл до занавеси у дальней стены погреба. Плач доносился из-за неё. Нехорошее предчувствие в груди усилилось, когда Кейн, поставив канделябр на соседнюю полку, обнажил рапиру и кончиком клинка отдёрнул занавесь.

Ткань легко отошла в сторону, открыв взору пуританина комод красного дерева, украшенный изразцами и золочёными ручками на ящиках. На комоде находился предмет, в полутьме показавшийся Кейну чем-то вроде головы сыра, прикрытой тряпицей. Но лишь он пригляделся лучше, посветив себе свечой, как леденящий холод пробежал по его спине.

На комоде лежала ЧЕЛОВЕЧЕСКАЯ ГОЛОВА!

То была голова девушки, отделённая от тела. Но она не была мёртвой в полном смысле этого слова. Она лила слёзы и причитала.

Привалившись плечом к стене, Соломон Кейн ошеломлённо смотрел на это жуткое зрелище. Ему вспомнились смех, плач и стоны, слышанные им перед ночным происшествием.

– Ты явился, Чёрный странник, – заговорила сквозь слёзы живая голова, обращаясь к Соломону Кейну. – Я знала, что однажды ты придёшь. Время моё подходит к концу, и потому, прошу, выслушай исповедь Кровавой невесты.

Соломон почувствовал, что находится на грани помешательства. Подумать только, с ним говорила отрубленная голова! Повидав на своём веку немало ужасов, он не мог припомнить картины более безумной и жуткой. И всё же, повинуясь скорее чувству, чем разуму, он решил выслушать эту девушку.

– При жизни меня звали Джейн Тальбот, – начала рассказ девичья голова, – и я приходилась дочерью учёному-философу Неду Тальботу, в доме которого росла на протяжении шестнадцати вёсен. История моя началась в Вустершире, когда один заезжий дворянин восхитился моей красотой. Он пытался ухаживать за мной, делал скабрезные намёки, но получил решительный отказ… Во гневе он покинул Вустер, но затем вернулся в безлунную ночь и похитил меня из отчего дома, увёз в охотничий замок, где жестоко взял силой… а наутро привёз обратно и прилюдно обвинил в ведьмовстве, с подложными доказательствами и купленными лжесвидетелями. Меня взяли под стражу, собираясь днём позже сжечь на костре… Но я не доставила им такого удовольствия, ибо успела наложить на себя руки ещё в темнице. Люди решили похоронить меня в неосвящённой земле, как ведьму: перед погребением вогнали осиновый кол в сердце, а голову отрубили… Но Нед Тальбот, мой отец, под покровом ночи тайком выкопал голову из могилы. С помощью потусторонних сил он призвал мой дух из мёртвых – и вселил в эту голову. Затем с этой страшной ношей Нед покинул Вустершир навсегда. С тех пор он странствовал по землям королевства, отчаявшись найти справедливость, и в поисках мести уповая лишь на искусство чёрной магии. Повсюду искал он сильнейшие колдовские амулеты и запретные гримуары. Он ожесточился на весь род людской, для достижения своих целей более не брезгуя прибегать к человеческим жертвам. Здесь, в лесной глуши, построил он магическую лабораторию под видом постоялого двора, вычислив день и час, когда его враг явится сюда, чтобы свершилась месть… Как ты, верно, догадываешься, Чёрный странник, история Кровавой невесты – моя история – подходит к концу. Моё скорбное пребывание в этом мире – тоже. Добавлю лишь, что дворянина, повинного в моих несчастьях и смерти во цвете лет, зовут Джером Баус. Всесильный лорд Джером Баус! Это его хотел убить мой отец нынче ночью, и преуспел бы, если б тот не поменялся комнатами с заморскими гостями… и если бы не твоё здесь появление.

Соломон Кейн стал бледнее скелета. Речи обезглавленной девы начинали обретать смысл. Он начинал понимать: лорд Баус и русский воевода были внешне похожи, а перед сном во хмелю долго спорили, кто какую спальню займёт, и в итоге поменялись комнатами, о чём не ведал покинувший их хозяин постоялого двора…

– Но пусть сегодня я не отомщена, – живая голова говорила всё тише, – пусть сегодня он спасся. Проклятие Кровавой невесты всё равно настигнет его в свой черёд, на этом или том свете! А теперь – прощай, Чёрный странник. Ты убил моего отца-колдуна, и наведённые им чары тают как туман... Моё время истекло.

Закрыв глаза, девичья голова испустила дух. Словно почив во сне, прекрасная в этом покое, осталась лежать она в древнем подземелье, замолкнув навеки.

Мрачнее тучи, Соломон Кейн вышел из погреба, взглядом холодных глаз осмотрел дом, полный бесовщины и скверны, и широким шагом направился к камину, в котором по-прежнему плясал огонь…

***

Где-то в дороге на Плимут, сидя в покачивающейся карете рядом с воеводой Писемским и напротив лорда Бауса, Епифан Васильев-Ховралев по прозванию Неудача незаметно сунул руку во внутренний карман кафтана, проверяя, на месте ли его находка: пара выдранных страниц из книги, найденной у хозяина постоялого двора. Успокаиваясь, выдохнул: на месте. Не зря прошлой ночью, пока Эбботт ходил кормить кучера и часовых, Епифан прошёлся по хозяйским тайникам. Нашёл он в них книгу цены немалой, всяческой тайнописью да гравюрами чародейскими наполненную: «Necronomicon»!

Дабы не хватился хозяин своей книжицы, Епифан выдрал из неё всего два листа с гравюрами позамысловатее и забрал их с собой, для образца в царскую Либерею. Охоч был царь Иоанн до книжиц редких и древних, и даже целую библиотеку собрал у себя в кремле: сочинения греков и латинян, списки старинные, душеполезные труды мудрецов. Средь них достойное место займут листы из заморского «Некрономикона». А что книга эта о науке чёрной – так Епифан своими глазами видел, как она въяве работает. Шепнёт слово государю, какую силу можно через эти письмена обрести, и глядишь, вознесётся Епифан при дворе, и отклеится от него дурацкое прозвище Неудача. Ведь эдакая находка будет посерьёзнее какого-то портрета предполагаемой невесты для царя...

Так думая, подьячий невольно заулыбался, в сладких грёзах покидая опостылевшие берега Англии.

***

Покинув постоялый двор, Соломон Кейн пустил коня неспешным шагом к Плимутскому тракту. Обдумав всё, что приключилось за последние сутки, он пришёл к выводу, что, выручив лорда Бауса единожды, не станет делать этого во второй раз. Пожалуй, он даже оставит тайну проклятия Джейн Тальбот при себе. Как подсказывал его богатый опыт, такие дела стоит оставить на милость Провидения.

Отъехав на некоторое расстояние, Соломон обернулся в седле, дабы в последний раз бросить взгляд на постоялый двор «Кровавая невеста». Крыша таверны и все подсобные строения трещали и стреляли искрами, объятые пожаром, который устроил пуританин перед уходом. В этом пожаре вместе с мёртвыми телами сгорали тёмные тайны, запретные знания и мощные средства чёрной магии. В пламени плясали жёлтые, рыжие, алые и колдовские синие язычки.

Взирая на это зрелище, Кейн мрачно произнёс:

– Смерть – это синее пламя, пляшущее над мертвецами.

КОНЕЦ