Кровавый жнец

Второе сентября 2036 года началось для меня как обычный рабочий день, но к восьми утра всё оборвалось. Дорожное происшествие поставило жирную и оскорбительную точку в целой главе моего существования. Ожидал вечного мрака, божественного суда или расплаты за земные прегрешения, но реальность оказалась другой.

В тот миг сознание отказалось служить, голова сжалась в тисках, зрение погасло, а тело стало чужим и неуправляемым, повинуясь слепой панике, затуманившей разум. Не было понимания происходящего, не возникало представления о грядущем.

Внутри царила безэховая пустота, где обрывки мыслей отказывались складываться в связное целое, даже боль ощущалась отстраненно, словно адресованной не мне, а другому существу.

Заставил себя дышать глубже, пытаясь ухватиться за ускользающие остатки рассудка, рассыпающиеся подобно сухому песку.

Тихий счёт, раз, два, три, позволил выиграть несколько драгоценных мгновений. Наступление беспамятства замедлилось, но не остановилось. Окружающий мир погружался в густой туман, теряя чёткость и цвет, медленно растворяясь в нарастающем ничто.

Обрывки воспоминаний стали возвращаться только месяц назад. Тогда пришло осознание: имя Эшфорд не моё. Новый язык давался с неожиданной лёгкостью, потому что в опустошенном сознании не осталось старых шаблонов, отсутствовали привычные понятия, а учиться приходилось с чистого листа.

Реальность здесь оказалась совершенно другой. До сих пор не знал своего места, последние полгода считал, что Бог определил мне место на небесах, пока однажды не порезался затупившимся ножом. Острая боль и капли крови, выступившие на коже, доказали материальность этого мира. Всем известно, что в обители вечного блаженства нет ран и страданий.

Это открытие стало окончательным, оно подтвердило мою догадку: не существует благословенных чертогов для праведников и огненных бездн для грешников. Сам-то жил достойно, брал от жизни всё, сокрушая любого, кто осмеливался встать на пути, разве это не гарантировало место в раю?

Вместо вечного блаженства получил прогнившую лачугу, продуваемую всеми ветрами, а также темноволосых родителей с голубыми глазами, с трудом кормивших собственное многочисленное потомство.

Поэтому, пока известный всем как Эшфорд, отчаянно вспоминал полузабытые навыки для добычи пропитания. Добравшись до дырявого жилища, которое пока приходилось называть домом, я, следуя заведенному ритуалу, коснулся древесного оберега у входа и переступил порог.

Кругом стоял глухой, древний лес, а лачуга, конечно, была сколочена из дерева, древесина, старая и иссохшая, пропахшая пылью и немыслимой древностью, говорила о том, что строили наспех, а потом навсегда забросили.

Отношения с братьями не сложились с самого начала. Моё отличие от них стало единственной и достаточной причиной для неприязни. Если трое, не считая Дэниэля, тратили время на пустые забавы, я кое-как трудился, чтобы заглушить постоянное нытьё в пустом желудке.

Накануне в силок попался невезучий кролик. Его уже успела обглодать лиса, нашедшая добычу раньше, но отбил тушку, сумев вырезать несколько сносных кусков мяса и сохранить клочки шкуры. Поврежденная кроличья шкурка мало на что годилась, однако выбрасывать её казалось непростительной роскошью.

День омрачило только одно: на запах жарящегося мяса сбежались братья. Настало время битвы за еду, а эта троица была заведомо сильнее. К счастью, успел затолкать в рот большую часть недожаренного мяса и проглотить его. Было очень горячо и невероятно вкусно, после этого из меня выбили всю пыль грубыми пинками.

Волевым усилием взял себя в руки. Слишком слаб, чтобы опускаться до уровня этих зверенышей. Убивать не стану, хотя это было бы практично, но в будущем, когда вновь поднимусь, они не получат от меня даже дырявой рогожи.

Поселение, где мы обитали, никак не называлось. Племя даже не удосужилось дать месту имя. Так было всегда, они кочевали всё дальше на юг. Сейчас, судя по всему, наступило затишье, но вождь в любой момент мог повести народ к более плодородным землям, памятуя о вечной угрозе с севера.

С родителями следовало вести себя осторожно. Я наименее ценный член семьи, отказаться от меня куда проще, чем от старших братьев, которые, выживи они, могли стать выгодным товаром. Разгневав отца с матерью или показав свою бесполезность, лишился бы и этого жалкого пристанища. Даже со скудной заботой родителей голод оставался постоянным спутником. Меня изнуряла простая мысль: чтобы вырасти сильным, нужно есть, а есть было нечего.

Мой быт представлял собой унылый круг: до рассвета подъём, грубое рубище на плечи, вместе с братьями идём собирать хворост в лесу. Пока мать готовила незамысловатый завтрак, мы таскали валежник, затем лепешка из грубой муки, иногда крошка мяса, если отец приносил что-то из братчины. После завтрака снова в лес, искать упавшие деревья, которые можно уволочь к дому. Отец должен был нарубить дрова для зимы.

С металлом здесь была беда. Вся сталь шла на топоры и наконечники копий для воинов, лишнего железа не существовало, поэтому, чтобы хоть как-то облегчить труд, вернулся к истокам, к работе с камнем. В стародавние времена, когда не хватало металла даже на наконечники стрел, люди кололи кремень. Стал неплохим «мастером», научившись выбивать из камня примитивные ножи. Однажды получился даже топорик, которым рубил тонкие деревца, пополняя скудные запасы топлива.

Железо заполучить будет непросто, оно ценилось здесь почти наравне с золотом. В ближайшие дни планировал найти подходящий валун и выбить из него подобие топора. Пока другие будут колотить по корням булыжниками или тщетно раскачивать стволы, я, если всё получится, буду срубать молодую поросль, выполняя свою норму быстрее всех. Кремнёвый нож уже отыскал у реки, потратив на поиски часов шесть. У меня был инструмент для быта.

Знаете, я смирился. После смерти судьба уготовила мне участь прожить ещё одну жизнь в реалиях, напоминающих двенадцатый век. Назвать это жизнью было трудно, точнее сказать, изнурительным выживанием, но лишения, перенесенные в юности, позже откликнулись с неожиданной стороны.

С каждой пережитой зимой родители начали обращать на меня больше внимания. Постоянно охотился и приносил добычу, несмотря на проблемы со здоровьем. Этим не накормишь пятерых, но матери становилось немного легче. Самый младший в семье не только ставил хитрые ловушки, но и сам обрабатывал дичь, готовил, чинил обувь, шил одежду и мастерил примитивные орудия труда.

Еще одним скромным достижением стал самодельный лук с деревянными стрелами. Им кабана не взять, но птицу или зайца можно, а это, наверное, ещё один день без пустоты в животе.

Реакция на мою самостоятельность оказалась неоднозначной. Старшие братья, кроме Дэниэля, косились, мать ставила меня в пример, отцу же было всё равно, одной заботой меньше. Сосед шептались, судачили о лесных духах, о ведьминой помощи, перечисляя другие нелестные причины моего не по годам развитого ума.

Всё шло своим тернистым, болезненным, но размеренным путём, пока не случилось то, что перевернуло моё существование.

С отвращением вспомнил двух высоких людей в мантиях, постучавших в наш дом. Они не вошли, спрятав лица под капюшонами, задавали вопросы: сколько детей в семье, чем занимаются, как себя ведут. Когда речь зашла обо мне, незнакомцы, сунув отцу небольшой мешочек, забрали меня и старшего брата. Мог бы бежать, дать отпор, но обстоятельства сложились против.

Никогда не рассказывал никому о своём прошлом. Все, кто мог что-то знать, давно умерли. Вопреки деревенским суевериям, необычные дети рождались не только в знатных семьях. Отец был простым крестьянином, мать, хрупкого здоровья, умерла через несколько лет, не вынеся тягот. Другие братья пали жертвами холода, голода и болезней.

Хотя мы с Дэниэлем были похожи как две капли воды, он рос крепким и здоровым, а сам вечно больным и хилым.

— От такого проку не будет, — ворчал отец каждый раз, когда валился с ног от усталости.

Близнецам не повезло родиться в голодные годы. Настолько привык к пустоте внутри, что почти не замечал боли, слабости и вздутого живота. Засыпал и просыпался с одним чувством голода. Все в деревне недоедали, но я страдал больше других. Повзрослев, часто думал: почему отец не убил меня, не положил конец мучениям хилого ребенка? Они с Дэниэлем могли бы хоть раз наесться досыта.

В моём извращённом мировоззрении не осталось места состраданию. Мне не приходило в голову, что отец мог любить по-своему, хоть и был жесток.

По ночам мешали уснуть крики голодных младенцев из соседних хижин, им вторили причитания женщин, потерявших детей. Такие дни были самыми тяжёлыми, измученное тело не успевало отдохнуть перед новым днём труда.

Другие дети находили силы для игр в салочки или кукол из травы, никогда не принимал в этом участия. Меня не звали, зная, что слишком слаб.

Дэниэл проявлял ловкость в забавах, но чаще сидел рядом, оберегая от насмешек и побоев ребят посильнее. Однажды у меня отобрали кусок заплесневелого хлеба, весь мой дневной паёк. Дэниэл поколотил воришку, но хлеб вернуть не удалось, а ему ещё и влетело за драку. Взрослым было не до разбирательств. Тот мальчишка умер через пару месяцев, детская смерть была обычным делом, но этот случай хорошо запомнил. Возможно, тогда впервые испытал смутное подобие удовлетворения, месть свершилась без моего участия.

Никогда не думал о будущем. Какое будущее могло быть у такого, как я? Стать таким же крестьянином? Или, что вероятнее, не дожить до зрелости.

Просто существовал, не мечтая ни о чём, кроме лишнего куска хлеба. Не любил пасти вонючих коров, обречённых на падёж, а также кур, которые больно клевались, когда пытался утаить горсть зерна для себя.

Единственной отрадой в те дни были истории у костра. Во время жатвы крестьяне ночевали в поле. Вечером разводили огонь, варили безвкусную похлёбку и полушепотом рассказывали предания. Мог часами лежать неподвижно, жадно ловя каждое слово. После таких историй мне иногда снились удивительные сны.

Тогда же узнал, что мир не ограничен нашей деревушкой. Где-то далеко, за лесами и горами, стояли большие города с площадями и рынками, полными диковин. Там жили благородные дамы, отважные рыцари и мудрецы, изучавшие древние свитки и умевшие творить чудеса: обращать олово в золото или воскрешать мёртвых.

Много думал: если ученые старцы могут вернуть к жизни умершего, им ничего не стоит наворожить целый стол яств. Они бы обязательно так сделали, знай они о нашем голоде. Может, стоило послать к ним гонца? Выслушав мои наивные мысли, отец ничего не ответил и поколотил меня. Больше никому об этом не говорил.

Когда в деревню пришли двое в мантиях, не испугался, не испытал страха. Односельчане шептались, что это не к добру: либо оберут, либо угонят скот, а то и заберут девушек для жертвоприношения.

В то утро всех выстроили в шеренгу. Старейшина запретил смотреть пришельцам в лицо, поэтому видел только землю, свои босые ноги и полы длинных чёрных мантий. Когда костлявый палец старика указал на меня, страха не возникло. Странное спокойствие охватило меня, когда в тот день выбрали и Дэниэля.

Неважно, зачем. Главное, мы вместе. Если суждено умереть, что ж, смерть лучше нескончаемого голода.

Нас не убили. Один из жрецов отвел близнецов к старой скрипучей повозке, битком набитой такими же полуголыми и перепуганными детьми. Так началось долгое, утомительное путешествие.

Куда не знал, сколько продлится тоже. С нами не заговаривали, кормили скудно, но впервые в жизни не нужно было работать. Повозка медленно катилась, подскакивая на кочках, мерное покачивание навевало дремоту. Большую часть пути провел в полусне.

Можно было бы назвать эти дни счастливыми, если бы не один случай.

Одна из девочек в повозке заболела. Видел такие недуги не раз: рвота, жар, бред. Иногда дети выздоравливали, иногда нет. Не удивился, когда она не поднялась за своей порцией хлеба.

Остальные жались от неё подальше. Было неясно, в забытьи она или уже умерла. Платье её промокло, распространяя тяжёлый запах.

Какая-то малышка, видя это, зашлась в рыданиях.

— Мама, забери меня! Хочу к маме! — повторяла она без остановки.

Впереди стоявший мальчик грубо ткнул её в плечо:

— Перестань, нас всех из-за тебя накажут.

— Хочу к маме! — завыла она в ответ, не обращая внимания на сопли, текущие из носа.

Отвращение и предчувствие беды сковали желудок. Я забыл о голоде.

— Замолчи, дуреха, беду накликаешь! — прошипел мальчик.

Жрец уже подходил, он не мог не услышать.

— Что здесь происходит? — спросил тот скрипучим, неприятным голосом. Все потупились, только девочка всхлипывала. — Почему плачешь, дитя? — тон стал мягче, но тревога во мне не утихла.

— Я хочу домой, пожалуйста, отпустите меня к маме!

Жрец вскинул руку, рукав колохнулся, всё произошло мгновенно, он даже не коснулся её, но девочка упала на бок с глухим стуком.

Не повернул головы, но откуда-то знал, что она мертва.

— Запомните, воспитанники не показывают слабость, у нас в Храме некому вытирать ваши сопли, — с этими словами он толкнул маленькое тело с повозки.

Такое пренебрежение к смерти шокировало. У нас, даже в нищете, к умершим относились с почтением.

Жрец приложил пальцы к шее другой больной девочки, затем сбросил и её, недовольно цокнув языком.

Она не издала звука.

— Разве вы не можете её вылечить? — вопрос сорвался с моих губ раньше, чем успел его обдумать.

Рядом охнул Дэниэл, больно сжав мне ладонь. Уже корил себя за глупость.

Чужие пальцы впились в подбородок, заставляя запрокинуть голову, тогда впервые разглядел жреца: внешне он не отличался от обычных людей, хотя ходили слухи, что тёмные силы наделяют своих слуг уродствами. Этот мужчина не был ни красивым, ни отталкивающим: крючковатый нос, тонкие брови, надменно-брезгливое выражение лица, словно он касался чего-то грязного, что, впрочем, было правдой, мы все представляли жалкое зрелище.

Его рука была холеной, мягкой, с аккуратно подстриженными ногтями. Разительный контраст с моими руками.

— Хилый, как девчонка, зато лицо смазливое. Может, определим тебя прислуживать в моих покоях?

Понял намек и знал, что лучше умру, чем соглашусь. На сей раз промолчал.

— Воспитанников и так мало, пусть для начала попробует силы в ритуале посвящения, — раздался равнодушный голос рядом.

Вздрогнул, не заметив приближения второго жреца.

Крючконосый не ответил. Холодные пальцы разжались, только тогда понял, что затаил дыхание.

Первый жрец, одарив меня недоброй усмешкой, склонился над телом девочки.

— Присматривай за ним. Слишком много болтает, — небрежно бросил он, удаляясь.

— Совсем выжил из ума! А если бы он убил тебя? — набросился на меня Дэниэл, когда мужчина отошёл.

Ничего не ответил, в тот день брат со мной не разговаривал.

Дорога казалась бесконечной, пока однажды утром лес не расступился, открывая вид на неприступные каменные стены вдали. Любопытство, давно забытое, шевельнулось внутри.

Ближе к полудню сделали привал. Обычно на нас не обращали внимания, но в этот раз было иначе, жрецы развели костёр и велели детям подойти.

Впервые задумался, зачем мы им. Шепотки о жертвоприношении всплыли в памяти. Больше всего хотелось исчезнуть, но выбора не было.

Неуклюже вылез из повозки. Ноги, ослабевшие от долгого сидения, едва держали.

Мы выстроились в шеренгу, воздух вокруг костра казался густым и тяжелым.

Жрец что-то сказал первым в ряду, дети стали стягивать с себя лохмотья.

Меня охватил стыд. Всегда боялся своей и чужой наготы. Моё тело, исхудавшее, с выпирающими ребрами и серой кожей, внушало отвращение.

По очереди они подходили, бросали одежду в огонь и погружались в огромный чан с водой. Когда подошла моя очередь, с трудом забрался внутрь.

Вода доставала до плеч, была мутной, с плавающими насекомыми и резким запахом трав. Меня стошнило от отвращения.

Зажмурился и нырнул, но чья-то ладонь надавила на макушку, удерживая под водой.

Паника сжала горло. Я захлебнулся, наглотавшись горькой жидкости, прежде чем мне позволили вынырнуть.

Кашляя, получил кусок белой ткани, набедренную повязку. Кожа головы ужасно чесалась, под ногтями остались мёртвые вши.

Позже понял смысл обряда. Когда процессия достигла городских ворот, путь преградил стражник, молодой, но огромный, на голову выше самого высокого жреца.

— У вас есть разрешение на въезд? — спросил он сухо.

— Пожалуйста, подписано самим градоначальником. Не знал, что теперь каждый мальчик на побегушках обучен грамоте, — елейно ответил крючконосый. — Отрадно видеть, что город развивается.

Стражник насупился, разглядывая пергамент.

Позади собиралась очередь, но люди молчали в присутствии жрецов.

— Можете пройти, но детей извольте оставить.

— С какой стати?

— Приказ капитана, в карантин надо, вшивые небось.

Жрец начал терять терпение. Я сжался, предчувствуя беду.

— И как давно действуют эти нововведения? Воспитанники принадлежат Храму и абсолютно чисты.

— Приказ градоначальника, — стоял на своём стражник.

От жреца исходила явная враждебность.

К нам поспешил другой страж, постарше.

— Пропусти! Не видишь, перед тобой сам господин высший жрец!

Молодой стражник побледнел, вся его уверенность испарилась:

— Прошу простить мое невежество. Конечно, господин волен пройти.

Жрец не удостоил его ответом.

Мы двинулись в город, улицы были просторными, яркие крыши, флаги, стражники в блестящих кольчугах. С боковой улочки донёсся дурманящий сладкий запах и веселая песня, но жрецы свернули в мрачный переулок.

Храм возвышался над всем, подавляя своим величием. Нас провели внутрь, через зал с высоким потолком в полумраке, во внутренний двор, там находилась круглая каменная арена со скамьями для жрецов.

Детей загнали в тесную камеру внизу, мы ждали, прижатые друг к другу.

Наконец с лязгом открылась дверь. На арену выпускали по двое. Те, кто стоял у решетки, пытались разглядеть, что происходит.

Шепот пробежал по толпе:

— Они хотят, чтобы мы сражались друг с другом!

Сердце ушло в пятки.

Сражаться? В моём нынешнем состоянии едва мог донести ведро с водой.

Оглядел возможных противников, шансов не было.

Следил, как группа редеет. Бои заканчивались быстро: клинок в тело, аплодисменты, победителя уводили, побеждённый оставался лежать в пыли.

Когда пришла моя очередь, лезвия уже были покрыты кровью.

Меня вытолкнули на арену.

Я обернулся, за мной шёл Дэниэл.

В этот миг до меня дошло: братья, неразделимые всю жизнь, теперь должны стать врагами.

— Постарайся не биться всерьез, я что-нибудь придумаю, — быстро шепнул Дэниэл, проходя мимо.

Не видел его лица, когда он поднимал окровавленный клинок.

В этот момент наклонился за своим клинком, рукоять оказалась влажной и скользкой от чужой крови, тяжесть настоящего оружия казалась непомерной для моей детской руки.

На арене воцарилась тишина, нарушаемая только шорохом песка под моими босыми ногами.

Высший жрец хлопнул в ладоши, его голос прозвучал отстраненно:

— На всё воля Нихтмара. Начинайте!

Первый удар пропустил. Дэниэл не старался попасть, его выпады оставались неуверенными и замедленными.

Уклонялся, сам не помышляя об атаке.

— Бейтесь по-настоящему, или, клянусь Нихтмаром, превращу вас обоих в пепел! — раздался раздраженный окрик с трибун.

Отвлеченный этим криком, пропустил следующий замах.

Лезвие задело плечо, оставив на коже тонкую горящую линию. Рана оказалась неглубокой, однако вид собственной крови вызвал подступившую тошноту, вместе с ней из глубины души поднялась знакомая жгучая обида.

Разве он не обещал что-то придумать? Почему именно родился таким слабым?

Внезапный приступ ярости заставил меня броситься на брата, это движение было чистым самоубийством.

Дэниэл не стал наносить смертельный удар. Мы столкнулись с глухим стуком, что-то треснуло, оба рухнули на песок.

Оружие выскользнуло из моей руки.

Катались по теплому полу арены, шипя и ругаясь, переплетаясь, как две боевые змеи.

— Ты меня ранил! — выкрикнул, захлебываясь яростью.

— Это ты все испортил! — его голос прозвучал сдавленно и зло.

Мы редко дрались друг с другом, а наши детские потасовки никогда не выходили за рамки безобидных щипков.

Сейчас всё было иначе. Возможно, сказалось накопленное нервное напряжение, возможно, в нас заговорил древний инстинкт. Начав эту борьбу, уже не могли остановиться, осыпая друг друга грубыми ударами и бранью.

Жрецы не вмешивались. Поняв, что возня принимает серьезный оборот, они наблюдали с откровенным любопытством, как родные братья обращаются друг против друга.

Я уже не понимал, куда бью. До этого дня даже не подозревал, что мои удары могут обладать реальной силой, это открытие удвоило мою ярость.

Адреналин притуплял боль, оставляя только всепоглощающую злость, но ту же злость ощущал и Дэниэл.

Он сумел вывернуться, пнул меня в живот, выбив из легких остатки воздуха, затем ударил в висок.

Перед глазами заплясали пестрые круги.

Охнул от неожиданной тяжести, когда он уселся мне на грудь.

Холодное прикосновение металла коснулось кожи на шее.

Лезвие кинжала было острым, испачканная чужой кровью сталь слепила отраженным солнечным светом. Одно неловкое движение, клинок мог вспороть горло, но меня пугало не это, а лицо Дэниэла.

В его глазах появилось нечто незнакомое, первобытное и хищное. Тонкая ниточка алой слюны тянулась из разбитого уголка рта, но он не замечал этого, не отрывая от меня своего нового, чуждого взгляда.

Мы оба замерли, напряжение достигло предела, став почти осязаемым. Я уже готов был сказать, чтобы он резал, если хочет.

После самого долгого мгновения в моей жизни Дэниэл резко тряхнул головой, отгоняя наваждение, отбросил кинжал в сторону и протянул мне руку.

Арена погрузилась в полное молчание.

Молча поднялись на ноги под тяжёлыми, оценивающими взглядами собравшихся на трибунах.

Дэниэл сжал мою ладонь в своей, в тот миг нам казалось, что мы готовы ко всему и что ничто в этом мире больше не сможет разделить нас.

Как же мы заблуждались.

До сих пор никто не проявлял милосердия к поверженному сопернику. Не знал, как жрецы отреагируют на столь явное нарушение негласных правил.

Зловещая тишина затягивалась, воздух вокруг сгущался от всеобщего ожидания.

Наконец высший жрец медленно поднялся со своего места.

— Мне стоило бы убить вас обоих за непослушание, но быстрая смерть ничему не научит. Вы оба сделали свой выбор. Уведите победителя и проследите, чтобы он получил десять ударов розгами, а этого мальчишку в колодец, из него всё равно ничего путного не выйдет.

Не успел произнести ни слова. Кто-то схватил меня под руки и поволок прочь от арены, к черному зеву уходящего вниз прохода.

Дэниэл издал отчаянный крик, бросился вслед, но один из жрецов легко перехватил его, не дав сдвинуться с места.

Дэниэл вырывался, его голос, зовущий меня по имени, становился всё тише, растворяясь в гуле трибун.

Это был последний раз, когда видел его живым.

Меня протащили через лабиринт холодных каменных коридоров в самый дальний и тёмный угол храмового комплекса.

Я не сопротивлялся, моё тело повиновалось воле других. В отличие от брата, за всё время, пока меня волокли по грубому камню пола, не издал ни звука, не проронил ни слезинки.

Пришёл в себя лишь тогда, когда остановились перед старым колодцем.

— Нет, нет, прошу вас, не надо! — голос сорвался в истерический вопль.

— А ну пошёл! — прикрикнул на меня жрец, его пальцы впились в мою тощую руку.

До заторможенного сознания наконец дошёл весь ужас предстоящего. Если сейчас меня сбросят в эту черную бездонную шахту, пути назад уже не будет. Боги будут милостивы, наградив меня переломом шеи при первом же ударе о дно.

— Пожалуйста, отпустите! Я буду делать всё, что угодно!

Мои крики, казалось, только сильнее разжигали жреца, которому нужно было поскорее избавиться от ни на что не годного ребёнка.

Тогда из моего истощенного тельца вдруг вырвалась невиданная сила существа, борющегося за жизнь. Я продолжал выкрикивать бессвязные мольбы, обеими руками обхватив жреца за ноги, а тот, громко ругаясь, пытался отцепить от себя эту живую помеху.

На помощь ему уже спешил другой жрец, привлеченный поднявшимся шумом:

— Надо же, какой цепкий! Прицепился как пиявка. Пусти, тебе говорят!

Извернулся и впился зубами в чужую руку, во рту распространился привкус меди и соли.

Даже не успел испугаться содеянного, как жрец, намотав мне волосы на кулак, ударил по лицу с размаху.

Ладонь взрослого мужчины обожгла кожу, оглушив сознание.

На мгновение разжал руки, этого оказалось достаточно, хотя при любом раскладе мог только отсрочить неизбежное.

Меня быстро обездвижили. К тому времени почти обезумел от страха, выкрикивая что-то бессвязное и непонятное, когда меня приподняли над краем каменной кладки и столкнули в зияющую чёрным провалом бездну.

Ощущение падения растянулось на неопределенную вечность. Казалось, лечу сквозь холод и мрак целую жизнь.

Приземление сопровождалось глухим ударом и резким хрустом внутри тела, затем наступила абсолютная тишина и темнота.

Потом потянулись бесконечные дни, наполненные страхом, голодом и полным одиночеством. Даже повзрослев, так и не смог определить, сколько времени провел на дне этого колодца.

Память человека милосердна, она стирает самые ужасные подробности, я постепенно забыл отвратительные детали своего жалкого прозябания, но не забыл чувство лютой, всепоглощающей ненависти, именно она согревала меня, давала силы дышать. Я выжил только благодаря этой ненависти.

Сначала была только темнота, запах стоячей воды, плесени и мое собственное прерывистое дыхание.

Я не плакал, на это не оставалось сил, просто сдался. Оказалось, что голодная смерть приходит не так быстро, как хотелось бы.

Лежал, не имея возможности пошевелиться, пока что-то живое и шершавое не проползло по моей ноге, задевая кожу мохнатыми лапками.

Весь содрогнулся, когда это существо двинулось выше, по направлению к шее, но боль не позволяла поднять руку и сбросить его.

Я, зажмурившись, терпел и время от времени поскуливал, страх и бессилие давили на мозги.

То проваливался в забытье, то возвращался в сознание, даже острая боль в пустом желудке со временем притупилась, превратившись в фоновое нытьё.

Медленно угасал, погружаясь всё глубже в спасительное небытие, с каждым разом мне мерещились странные видения: наша деревня, такая знакомая и такая пустая, с засохшими полями; лицо крючконосого жреца; Дэниэл, зовущий меня. Иногда слышал невнятное перешептывание или тихие, заунывные напевы, слов которых невозможно было разобрать.

Напрягал слух, пытаясь понять, откуда доносится звук, но тот был повсюду и одновременно нигде.

Мелодия никогда не менялась, вскоре запомнил ее наизусть.

В очередной раз, уловив эти звуки, сам не зная зачем, начал подпевать. Мой собственный голос, ослабевший и скрипучий, показался мне чужим. Казалось, если не поддержу эту ускользающую мелодию, она исчезнет навсегда, а больше всего боялся снова остаться наедине с гнетущей тишиной и пугающими видениями.

Зрение медленно возвращалось, позволяя различать смутные очертания, когда сверху пробивался слабый луч света.

Мое убежище кишело насекомыми: жуками, мухами, противными многоножками. Один крупный жук устроился прямо перед моим лицом, шевеля длинными усами.

Я не удивился, настолько глубоко одиночество успело сдвинуть мой разум. Ничего не терял, даже если на самом деле разговаривал сам с собой.

Когда очередное насекомое медленно поползло по моему подбородку, зажмурился и открыл рот.

Я должен был выжить.

Треск хитинового панциря на моих зубах заставил всё тело содрогнуться от отвращения, но не выплюнул добычу: давился, корчился, содрогаясь в рвотных позывах, продолжал жевать, а следующее насекомое уже подползало ближе, навстречу собственной гибели.

С каждым съеденным существом ко мне понемногу возвращались силы.

Через неопределённое время сверху, из мира света, донесся чужой голос.

— Живой, — сказал кто-то. — Вытаскивайте его.

События, последовавшие за этим, покрыты в моей памяти густым туманом.

Помню короткий период восстановления, помню, как меня лечили от той самой болезни, мучившей с первых дней жизни в этом теле. Если кто-то назовет это удачей, отвечу, что это было затишье перед чудовищной бурей.

Когда меня вернули в строй, то определили к самым низшим, к отбросам, которые хуже мусора, недостойным даже чести стать жертвой на алтаре.

— Это Храм Выжженного Разума, — сказал безликий человек в мантии. — Вы будете постигать основы выживания и искусство умерщвления. Многие из вас не переживут этого. Скорее, никто. Вы – самая жалкая пародия на воспитанников, у вас худшие результаты. Те, кто выделится, перейдёт в лучшие формирования, сломавшихся заменят другими. Методы будут жестокими даже по нашим меркам. Сделайте шаг вперёд, кто хочет добровольно принести себя в жертву Нихтмару прямо сейчас!

Никто не двинулся с места.

Так начались тренировки, призванные раздвинуть границы физического и сломать психическое. Мой разум должен был стать закаленной сталью, он трещал, ломался, но под давлением начинал менять форму.

Смертность зашкаливала, ранения стали обыденностью. Несмотря на чудовищную нагрузку, на восемнадцать обмороков за месяц от нехватки воздуха, продолжал ползти вперед, цепляясь за жизнь зубами.

Когда ноги отказывали и товарищи тащили меня, находил силы восстановиться за ночь.

Я терпел, адаптировался, сосредоточившись на поглощении знаний: полз по грязи, хрипя и задыхаясь, но продолжал движение.

Это был ад, методично ломавший личность, чтобы затем выковать из обломков нечто новое, более прочное. Смерть товарища становилась рядовым событием. Страх превратился в постоянного спутника, к которому привык. Такое окружение становилось нормой. Боевой дух уже невозможно было пошатнуть.

Старался абстрагироваться, не впуская в себя ядовитые речи жрецов, концентрируясь только на выполнении задач. В какой-то момент замолчал, проведя в полном молчании четыре долгих месяца, постепенно превращаясь в безмолвный, послушный механизм.

Имена у нас оставались, но за многочисленные провалы грандмастер, назвавший нас гнилью, раздавал прозвища. Моё было, пожалуй, самым обидным: «Мусор». Так меня прозвали не жрецы, а сами товарищи. Не со зла, просто констатация факта. Что ни норматив, оказывался в хвосте.

Со временем результаты улучшились, но это клеймо, казалось, останется со мной навсегда.

После изнурительных учений проделал огромную работу над собой. Не стал примерным воспитанником, но превратился в середняка нашей «особой» группы из трехсот пятидесяти человек. Удивительно, но меня не уничтожили, хотя из-за меня группа прошла через множество коллективных наказаний. Видимо, внутренние разборки здесь были невозможны в принципе. За малейший проступок следовало суровое наказание. Драка могла привести не просто к плачевным последствиям, а к тому, что провинившийся не дойдёт до конца, поэтому дрались редко, только в самом начале, по глупости и неопытности.

Иногда нервы сдавали. Бесконечные упражнения и психологическое давление били по психике, порой в голову приходили мысли о самоубийстве, но не позволял себе даже думать об этом серьёзно.

Моё желание жить больше не было связано с братом. С того дня на арене его больше не видел. Спросить было не у кого, в Храме дозволялось говорить, если старшие обращались к тебе и давали на то разрешение.

Пока всё напоминало армию, но в тысяча раз беспощаднее. «Курс молодого бойца» состоял из изматывающей физической подготовки и сухой теории обращения с холодным оружием, которую мы изучали по схематичным рисункам. Настоящее оружие нам в руки не давали.

Помню первые шаги по каменным плитам как последовательность измерений дыхания. Ноздри наполнялись воздухом, который пах отполированным потом вчерашних попыток и холодом, пришедшим из-под сводов. Свет здесь был редок, он пробивался щелями и ложился полосами на лица, на шрамы, на ровные спины воспитанников. Ничто не обещало пощады, ничего не приглашало к слабости. Каждый день был экзамен на способность оставаться человеком под давлением, которое шлифовало характер до формы, удобной для другой задачи.

Первое испытание длилось во времени, которое не имело имени. Нас загоняли в круг, закрывали глаза и просили вспомнить дом. Команда звучала без интонации и требовала выполнения без вопросов. Наказанием за разговор становилась нагрузка: ранние часы бега, утренние связки отжиманий и стояния на холодном полу до тех пор, пока ладони не потеряли ощущение опоры. Мы стояли молча, мышцы горели, мысли тянулись к простым вещам вроде тепла и еды. Мы терпели, потому что терпение здесь оценивалась как валюта, которую нельзя было заработать иначе.

Следующий день приносил воду. Пол в святилище покрывали желобами, по которым лился поток ледяной воды. Сначала приходилось стоять в потоке и выполнять приказы грандмастера: поднять руку, опустить голову, задержать дыхание на счет. Вода кончалась телесным шоком, он дробил разум на части, заставлял каждую мысль проходить через сито боли. Потерять контроль означало дополнительное погружение, длиннее и глубже других. Мозг привыкал торговаться с телом, тело отвечало беспощадной ясностью: выживать посредством послушания.

Были коробки, притворяющиеся помещениями для отдыха. Внутри было полумрак и запах дерева. На полу лежали мешки с песком и цепи для отягощения. Из мешков нужно было вытаскивать камни определенной пробы, сортировать по весу и укладывать в строгой последовательности. Ошибка означала многократное возвращение к началу. Этот ритуал учил терпению и концентрации, он разрушал привычку ждать быстрых результатов, нагружал пальцы и разум постоянной мелочной заботой.

Ночь предписывала особую дисциплину. Воспитанников заводили в камеры почти без света и оставляли сидеть в тишине. Звук шагов грандмастера прерывал паузу и означал задание: медитация под мерцание свечи, чтение по памяти теоретических выкладок о строении холодного оружия, о точках опоры при расстановке ног, о механике удара. Накладывали порции голода, иногда разрешали выпить небольшой глоток отвара. Это учило располагать силы и принимать неприятное как норму.

Физическая часть была озлобленной практикой с точными правилами. Тренировки на выносливость начинались с подтягиваний и отжиманий, которые превращались в серию упражнений на баланс и силу хвата. Руки становились тяжёлыми, кисти покрывались мозолями, но наказание за слабость выглядело иначе: дополнительная связка работы с камнями или повторение упражнения до тех пор, пока дыхание не вернёт прежнюю ровность. Никто не спрашивал о справедливости, требовали приспособиться.

Был зал, где преподавали обращение с холодным оружием. Это была теория, доведенная до хирургической точности. Нас ставили вдоль стен и просили называть типы клинков, угол заточки, распределение массы, затем следовало практическое занятие с деревянными моделями. Удары отрабатывались размеренно, без паники, к каждому движению прикладывалось правило: позиция, замах, контроль окончания движения. Ошибки карались не шоком, а повторением до автоматизма. Автоматизм становился другом и врагом, потому что он вынимал пространство для сомнений.

Одна из дисциплин называлась «порог контроля». Нас заводили в темный коридор, где звучали голоса, отрывки песен, чьи слова нужно было продолжить. Внезапные шумы проверяли способность сохранять сосредоточение. Если кто-то начинал отвечать не по заготовке, наставник приказывал идти по кругу с грузом. Цепь обязанностей здесь была длиннее, чем усталость, второе побеждало первое.

Иногда нас выводили на открытое поле, где ветер бил в лицо и гнул линии, там проводили спарринги с ножами-муляжами. Это было искусство чтения намерений. Удар мог быть не сильным, но точным, тогда он ломал не тело, он ломал веру в защиту. Цель плана была не уничтожить противника, а научить читать пространство и замедлять реакцию до грамотного рисунка. Удары шли чередой, нарушать установленные полосы было опасно.

На уроках тактики преподавали холодность принятия решений. Каждое дело поручали выполнять с четкими временными рамками и без лишних слов. Общение между воспитанниками было табу, разговор мог привести к телесным наказаниями. Молчание становилось новой формой доверия, оно требовало быть рядом без объяснений.

Наказания выполнялись методично. Это было не оскорбление, не сцена ярости, а точный механизм коррекции. Наказание превращалось в работу, работа давала шанс вернуться в общий поток. Самая распространённая кара представляла собой непрерывный марш с грузом и последующими упражнениями на координацию. Другой тип наказания – ночные дежурства при свечах, когда приходилось наблюдать и записывать каждое движение грандмастера. Наблюдение учило видеть подробности.

Во время занятий по «укрощению разума» выжимали устойчивость. Нам давали вопросы, которые раскалывали воспоминания, просили вспомнить моменты стыда и перечислить вслух. Тот, кто начинал бежать от ответа, оказывался в положении, требовавшем извинений и двойной работы. Психика здесь закалялась как металл, ее отрывали от привычной формы и переделывали снова.

Много часов занимала работа над тем, чтобы сделать из страха инструмент. Нам демонстрировали, как управлять пульсом, как замедлять дыхание, когда тело кричит. Практики включали дыхательные циклы и занятия, где нужно было оставаться неподвижным, когда вокруг рушатся предметы. Это казалось бессмысленным, но позже именно в таких условиях появлялась ясность, когда нужно решать быстро и без паники.

Видел, как у некоторых воспитанников появлялись мысли о выходе из круга. Они оставались мыслями и не превращались в действия, потому что система не позволяла закончить. Мы говорили о границах выносимого, без слов обменивались пониманием: если ты сделаешь шаг назад, то потеряешь то, ради чего пришел. Этого было достаточно, чтобы держаться.

В один из дней наставник остановил практику и сказал коротко: «Тише». Мы замерли и слышали собственные сердца. Он подошёл к центру и пониженным голосом объяснил: контроль над собой важнее любой техники. Тогда понял, что все испытания были созданы, чтобы снять слой сомнений и выковать привычку действовать четко. Боль, голод, бессонные ночи и ударные нагрузки работали как щипцы, в которых держали металл характера.

Выучил механизмы защиты: видеть цель, располагать тело, дышать ритмично. Научился разбирать форму клинка и соотносить ее с движением, освоил тишину, которая не была пустотой, она была пространством для решения. Внутренний голос, который предлагал закончить это, оставался голосом и не получал власти. Я держал его в себе как реку за плотиной, иногда волна поднималась высоко, но «плотина» держала.

«Курс» не щадил и не баловал. Он предлагал инструменты и не давал гарантий. По утрам навыки казались тяжелее, чем прошлой ночью, но возвращался в круг, потому что понимал: обучение здесь не про наказание, это про формирование способности быть ответственным в самых суровых условиях. Каждый из нас нес свою ношу и обретал форму, которая должна была помочь двигаться дальше.

Когда ложился спать на холодную койку, мысли приходили и уходили, они не становились действиями и не требовали облегчения. Мое тело было усталым, разум напряжен, но присутствовала ясность. Я держал этот курс, эта простая дисциплина стала моим спасением. Видел, как в некоторых глазах появлялась та же твердость, это было доказательством того, что система выполняла свою работу: она делала нас способными выдержать то, что должно быть выдержано, не давала возможности уйти от ответственности через боль.

Помню тот период как нескончаемую череду испытаний с нарастающей яростью, которая давила на грудь и превращала каждый вдох в тяжёлый труд. Когда только попал в Храм, упражнения казались исчерпывающими, но позже стало ясно, что всё это было вступлением к тому, что ждет дальше.

Грандмастер начал повышать требования, он не объяснил причин, не произнес ни единой лишней фразы, просто однажды вышел к нам, провёл взглядом по лицам и продолжил обучение, хотя с того момента любое задание перестало быть обычной задачей. Оно стало отдельным миром, где моё тело и разум находились под гнетом, который невозможно было сравнить ни с чем.

Нововведения возникали как природные явления без предупреждений и жалоб. Утро начиналось с очередной нагрузки, которая заставляла старые привычки опрокидываться в пропасть, где не существовало сострадания. Мы переставали смотреть друг на друга, мы концентрировались на собственном дыхании, потому что любой намек на отклонение приводил к наказанию. Грандмастер не кричал, он не прибегал к угрозам, ему достаточно было взгляда.

Сложность испытаний росла постепенно, но неумолимо, через какое-то время начал понимать простую истину: легче было бы исчезнуть, раствориться в темноте, чем проходить через то, что ждет впереди. Нагрузка разрушала остатки прежнего я, после каждого цикла тело вибрировало, глаза темнели, мысли разрастались и поглощали любые попытки искать утешение. Иногда сидел на каменной плите, когда занятия заканчивались, чувствовал, что мир вокруг теряет форму. В такие моменты думал о том, что прекращение пути было бы избавлением. Эта мысль приходила тихо, без истерики, она не носила в себе желания, она просто рассказывала возможный вариант выхода. Однако не отдавал ей власть, она оставалась наблюдателем, не превращалась в поступок.

Рядом со мной падали другие воспитанники. Некоторым не хватало сил, они переставали подниматься. Грандмастер не делал из этого трагедии. Он выстраивал порядок, где слабость теряла доступ к завтрашнему дню. В храме никогда не звучали крики отчаяния, хотя знал, что многие находились на грани, где прекращение боли воспринимается как избавление. Стало ясно, что смертность поднималась. Это стало частью распорядка, я понял, что риски возрастали ежедневно.

Те, кто всё же проходил очередной круг, выходили из него в состоянии, похожем на внутренний обвал. Мы выглядели как люди, чей разум находится на границе допуска. Тело казалось набором истощенных механизмов, которые еле двигались, разум напоминал туго натянутую струну. Мы переходили в состояние, где восприятие мира трескалось, но не ломалось. Грандмастер отслеживал каждого. Он видел, кто удерживает остаточную способность к самоконтролю. Этих людей, куда входил и сам, он направлял к лекарям. Они не задавали вопросов, не интересовались пережитым, они просто приводили нас в форму. Они накладывали свою целительную магию, возвращали подвижность суставам, но не устраняли следов нагрузки.

После лечения нас начинали кормить щедрее. Пища была горячей и насыщенной, она наполняла желудок, создавая ощущение полноты, которое воспринималось как нечто неправильное. Мы знали, что это не награда, а подготовка к следующему этапу, где нам предстоит выдерживать еще более разрушительные задания.

Пища не давала радости, она поддерживала нас на грани, где бойкая сила и тревожная усталость соединялись в одно состояние. Мы ели молча, разговоры были табу, наказание за попытку сказать хоть слово стало жестче, чем прежде. Грандмастер усилил контроль, он следил за каждым жестом. Тот, кто осмеливался нарушить тишину, попадал в глубину ритуала, который никто не желал испытывать. Тесные коридоры, длинные участки, где приходилось стоять или двигаться, где руки утруждались неподъёмными конструкциями, где дыхание превращалось в непрерывный шорох, были частью системы пресечения всякой коммуникации. Таким образом Храм сохранял дисциплину через страх, не повышая голоса, а выстраивая порядок, в котором нарушения приводили к разрушительной отработке.

Следующий этап «курса» погружал в мир упражнений, где любое задание воспринималось как путешествие, требующее полного самоотречения. Мы выполняли растяжки, поднимали грузы, удерживали позы, которые сжигали мышцы. Каждый элемент продумывался так, чтобы довести нас до предела, который раньше казался недостижимым. Помнил время, когда мой взгляд начинал расплываться, когда ноги превращались в неподвижные колонны, когда позвоночник казался скрученным. Это было состояние, где единственное, что могло помочь, это бесконечная концентрация.

Затем грандмастер вводил новые задачи: он мог дать указание поддерживать определенное положение тела длительный период или заставлял нас проходить через зал, заполненный препятствиями, подстраивающимися под ритм дыхания. В какой-то момент он изменил порядок занятий так, что мы попадали в помещение, где приходилось работать с конструкциями, зависевшими от силы хвата. Материал был грубым, текстура резала кожу настолько, что пальцы покрывались кровяными следами, которые высыхали ещё до окончания часа.

Условия стали настолько тяжелыми, что перестал жалеть себя, прежняя обида на судьбу растворилась. Никакие вопросы о том, почему именно оказался здесь, уже не поднимались. Был занят тем, что старался не упасть. Когда видел, как другие валятся с ног, понимал, что ждал меня такой же итог, если не научусь перестраиваться. В тот период у меня произошел перелом в мышлении.

Наконец принял правила Храма. Понял, что сопротивление бесполезно, что жизнь здесь требует отдачи всего, что во мне осталось. Понял, что мне выгоднее перестать бороться с обстоятельствами, ведь только работа спасает от полного разрушения. Я стал действовать с полной выкладкой.

Когда этот переход произошёл, тренировки продолжили давить, но уже не пытался искать виноватых, перестал ждать помощи. Любой мой шаг становился частью уравнения, где должен найти путь сквозь непосильные нагрузки. Ночь перестала давать отдых, она давала промежуток, где мог подумать, как подготовить себя к завтрашнему удару.

Понимал, что это место ломает людей, но если кто-то выдерживал, он выходил из него другим. Он становился кем-то, кто умеет видеть границы боли и знает, как обходить. Ещё не достиг этого уровня, но начало этому пути ощущал всё отчетливее. Принятие перестало казаться поражением, оно стало инструментом. Научился не задавать вопросов и не искать лазеек, я просто двигался вперед: ни горячая пища, ни лечение, ни тишина не были утешением, они были частью структуры, направленной на преобразование.

Храм продолжал подниматься над нами как сила, требующая внимательности и покорности, но внутри меня образовалось ядро спокойствия. Перестал цепляться за иллюзии, принимал новый удар мира, который решил вылепить меня через разрушение. Это стало моим способом выжить.