Кровавый художник

Егерь — работа такая, что иной раз удивляет встречей с совсем диковинными зверьми. Звонок пришел тревожный и бестолковый, как часто бывает в деревнях. Голос в трубке захлёбывался от возмущения: «Егорыч, тут тварь завелась! Кровавая! Птенцов давит, душит! Индюшат, цесарок… Половину молодняка у Степанихи выкосила, у Фёдора — тоже. И не съедает, понимаешь, а так… бросает. Изувер!»

Егор, уже мысленно перебирая местных хищников — лису, хорька, рысь, — спросил главное:

— А видели кто?

В трубке зашуршало, потом зазвучал другой, более старческий голос:

— Я видел! Мельком, в сумерках. На заборе сидела. Обезьяна, скажу я тебе. Только морда… собачья, что ли. И хвост полосатый. Мелькнула — и в кусты. Быстрая!

Обезьяна с собачьей мордой. Егор вздохнул. Деревенская фантазия — инструмент мощный. Он отмел павианов — те хоть и с собачьими мордами, но в питерских лесах не водятся, разве что сбежавшие. Но откуда? Цирка поблизости не было. Оставался интернет, но сидеть сейчас перед монитором, когда на местах паника, было неправильно. Нужен был глаз наметанный и мозг, не зашоренный деревенскими мифами.

К счастью, подмога подъехала сама. Рев мотора старого «УАЗа» Асмаловского разорвал тишину его участка, а из окна пассажира уже махал рукой Василий Пустышкин.

— Садись, сыщик! — прокричал Асмаловский, притормаживая. — Про твою обезьянку слышали. Едем разбираться. Чтоб не как с Ларри.

— И куда? — удивился Егор, забираясь на заднее сиденье, где уже пахло табаком и чем-то химическим — краской, что ли.

— Ко мне, — бодро заявил Пустышка, поворачиваясь. — Рисовать.

— Что? Сейчас? — Егор не понял.

— А что? — Асмаловский хрипло усмехнулся, выруливая на дорогу. — У меня и Василия хобби такое. Я — классику малюю, пейзажики, натюрморты. А Василий — драконов своих. Дома-то не порисуешь — Катюша, дочка моя, увидит краски, и всё. Выпросит, увлечётся. А ей учить надо, по-хорошему, а не так, чтоб мазня получалась. Жена и придумала: отпускает меня к Василию, в его мастерскую, мужики, дескать, потворят. Там и порисуем, и по твоему делу подумаем. У Василия интернет есть, спутник, посмотрим на тварей хвостатых.

Егор лишь покачал головой. Мысль о двух таких разных мужиках, мирно рисующих в одной комнате, была одновременно трогательной и сюрреалистичной. Но помощь есть помощь.

Мастерская располагалась в большом сарае на окраине фермы Пустышкина. Снаружи — обычный бревенчатый сруб, внутри — царство творческого хаоса. На полках стояли банки с колерами, тюбики масляных красок, валялись этюдники. На мольберте у стены висел почти законченный, удивительно тонкий пейзаж Асмаловского: зимний лес в сиреневых сумерках. Рядом, на другом мольберте, бушевал огнедышащий дракон Василия, написанный с эпическим размахом и полным пренебрежением к анатомии. Так было.

Но сегодня хаос перешёл в стадию погрома. Стол был опрокинут, тюбики с красками валялись на полу, выдавленные синие, красные и зелёные лужицы застыли причудливыми узорами на деревянных половицах. Банки с разбавителями перевёрнуты. От дракона на холсте кто-то оставил длинную, размашистую полосу лапой, похожую на абстрактную подпись.

— Вот чёрт! — воскликнул Пустышка. — Это кто? Росомаха?

— Не пахнет росомахой, — насупясь, произнёс Асмаловский, осторожно ступая внутрь. Его взгляд, опытный и цепкий, выхватил детали: мелкие, цепкие следы на столе, шерстинки, зацепившиеся за гвоздь. — И не лиса. Лапка… стопоходящая. Как у медведя или… примата. Вот это обезьянка. Что их манит в наши леса…

Из-за груды холстов в углу донёсся шорох, затем тихое, носовое сопение.

Асмаловский, не говоря ни слова, достал из кармана егерскую дымовую шашку, маленькую, сигнальную.

— Василий, дверь прикрой. Егор, сеть приготовил?

Егор, на всякий случай захвативший из машины лёгкую сеть для отлова, кивнул.

Асмаловский чиркнул спичкой, бросил шипящую шашку в дальний угол и отскочил. Едкий дым начал быстро заполнять помещение.

И тут из-за холстов, с пронзительным визгом, выскочило НЕЧТО. Длинное, гибкое тело на коротких, но сильных лапах. Остроконечная морда с подвижным носом-хоботком, действительно отдалённо напоминавшая и собачью, и обезьянью одновременно. Длинный, пушистый хвост с тёмными кольцами. И вся эта тварь была перемазана в синей и алой краске, отчего выглядела и правда кровавой и демонической.

— Носуха! — выдохнул Егор, узнав зверька по статьям о экзотических питомцах.

Коати, и правда похожая на помесь обезьяны, енота и собаки, металась по мастерской, ища выход. Пустышка, ошалевший, распахнул дверь, и зверёк рванул на свободу. Но Егор был начеку. Он метко набросил сеть. Носуха запуталась, запищала, но уже без былой ярости, больше от страха.

Когда её удалось аккуратно извлечь и посадить в прочную клетку, все трое перевели дух. Зверёк, теперь уже жалкий и перепачканный, смотрел на них умными, испуганными глазками.

— Ну, «кровавый художник» нашёлся, — мрачно пошутил Асмаловский, разглядывая красные лапы носухи. — Это она птенцов давила, но не с голода. Хищник из неё никакой. Всеядна, конечно, но птенцов… не уверен. Скорее, ягоды, насекомых бы искала. Просто вытаскивала наверно от любопытства.

— Но краски-то зачем? — недоумевал Пустышка, глядя на разгром.

— Исследовала, — сказал Егор. — Любопытная же, как все енотовые. Тюбики погрызла, краску размазала.

Мужчины позвонили куда следует. История с экзотическим животным, да ещё потенциально опасным, быстро обрела официальный статус. Уже к вечеру приехали люди: полиция и двое биологов из Питера, как раз изучавшие проблему незаконного оборота экзотов.

— Коати, — констатировал старший биолог, осматривая зверька. — Южноамериканская. Скорее всего, сбежала у какого-нибудь «любителя».

«Вроде вашего Брунгильдова» -не последовало, бизнесмен четко хранил тайну.

— Вы правы, птенцов она в таком количестве не задушила бы. Слишком мелкая. Но визуал — устрашающий. Спасибо, что живым поймали.

Носуху забрали, пообещав пристроить в хороший питомник. А тайна «кровавого художника», терроризировавшего птичники, так и осталась нераскрытой. Скорее всего, это была обычная, но особенно голодная и наглая лиса. Но легенда о «собакомордой обезьяне» в округе прижилась.

В разгромленной мастерской Пустышки Асмаловский долго смотрел на холст с драконом, испорченный лапистой «подписью» носухи.

— Знаешь, — хрипло сказал он, — а ведь это… как автограф. Дикой природы. На твоем драконе. Может, так и оставить?

Василий, уже наливавший чай, чтобы отойти от шока, фыркнул:

— Оставь. Теперь это не дракон, а «Дракон и дух леса». Шедевр, блин.

Егор, отпивая горячий чай, молчал. Ещё одна странная страница в летописи его леса была перевёрнута. Здесь можно было найти кого угодно: от говорящих гусей до южноамериканских носух, перепачканных в краске. Главное — не испугаться, не навредить и попытаться понять. А еще иметь под рукой сеть, а ещё лучше — друзей с дымовыми шашками.