Кровавый кошмар. Том 3

Калеостра Драго, имя которого уже шепталось с трепетом в устах смертных, стоял на коленях. Перед ним, на шелковых подушках, восседал Рагнарек — старик, чья мрачность, казалось, поглощала свет.

— Клянусь, — слова вырвались из груди юноши; голос его дрожал не от страха, но от избытка непоколебимой, рвущей сердце решимости, — использовать дарованную вами силу, дабы избавить этот мир от порождений тьмы и стать истинным стражем своего народа.

В ответ на его клятву Рагнарек скривил губы в отвратительной усмешке, обнажив пожелтевшие зубы.

— Ты станешь могущественным Старостой, Калеостра Драго, — прошипел он, словно змея, готовящаяся к броску. — Твое имя будет вплетено в самые недра ткани реальности, нити которой ты не способен увидеть. Но знай, дитя амбиций: обретенная тобой сила — лишь отсрочка неминуемого. Ты будешь сиять ярче солнца, пока твой собственный наследник не придет, подобно жадному приливу, и не испьет твою молодость и силу до самого дна, оставляя лишь пепел и эхо былого величия.

Слова Рагнарека были не просто предсказанием; они были приговором, высеченным на скрижалях Времени. Слова обрушились на Калеостру, как ледяная лавина, погребая под собой остатки надежды.

Решимость, до этого пылавшая в Калеостре ярким пламенем, дрогнула, словно язычок свечи на ветру. Рагнарек же разразился хохотом, от которого стыла кровь в жилах – зловещий раскат эхом прокатился по древним стенам храма. В каждом звуке слышалось предвкушение трагедии.

Калеостра вернулся из измерения Рагнарека не просто опустошенным — он был словно сосуд, из которого до последней капли выжали саму суть, оставив лишь иссушенную оболочку, наполненную ядовитым нектаром знания. Слова Учителя стали невыносимым, физически ощутимым грузом, тяжелейшим камнем, отравляющим каждую клетку его души. Он владел силой, способной уничтожать континенты, обращать в пыль целые цивилизации, но эта сила теперь казалась ему лишь золотой клеткой, из которой не было выхода.

Он брел по каменным переходам своей цитадели. Стены, возведенные из белого, теплого мрамора, обычно ласкали взор своим совершенством, но сейчас казались чужими и холодными. Его личное убежище стало отражением его внутренней темницы.

И вот, на пороге его личных покоев, там, где бронзовые створки дверей должны были символизировать границу между долгом и отдыхом, его ждала ловушка, расставленная самой судьбой.

— Папочка! — воскликнул голос, чистый, как роса на рассвете, голос, который всегда был его величайшим утешением, его маяком в бушующем море жизни.

Светловолосый ангелок, не старше шести лет, с глазами цвета янтаря, бросился вперед, его маленькое тело инстинктивно искало защиты и тепла в объятиях отца. Этот миг — столкновение абсолютной, невинной любви с абсолютным, проклятым знанием — сотряс Калеостру до основания, разверзнув бездну в его душе.

В его сердце взорвалась буря чувств, настолько мощная, что она могла бы свернуть горы, поднять океаны и обрушить небеса. Безграничная нежность, острое, обжигающее тепло отцовского счастья, гордость за это совершенное, хрупкое существо… Но все это мгновенно поглотила мрачная, неумолимая тень пророчества. В его груди застучала тревожная, леденящая кровь мысль: «Именно это дитя, его плоть и кровь, его драгоценное, хрупкое сокровище, несет в себе его погибель».

Его руки, которые еще недавно держали эфес нерушимого меча, задрожали. Он поднял их, инстинктивно, словно пытаясь остановить время, заморозить этот миг, изменить предначертанное, но мышцы подчинились темной программе Рагнарека, заложенной глубоко в его подсознание.

Он сомкнул пальцы. Тонкая, уязвимая шейка мальчика оказалась в ловушке.

— Папочка? — прошептал мальчик, все еще не понимая происходящего. Звук был едва слышен, словно дуновение ветерка. В его янтарных глазах, до этого полных любви и доверия, вспыхнул первый проблеск чистого, животного испуга.

Калеостра смотрел в эти глаза, видя в них отражение своей души, своей трагедии. Каждая частица его существа кричала, умоляя отступить, отпустить, разорвать собственные объятия. Он видел не будущее, не проклятие, а лишь бездонную пропасть, в которую он себя низвергал, толкаемый неумолимой рукой судьбы.

Одно движение — и проклятие Рагнарека, родившееся из тщеславия и жажды вечной силы, потеряет свою силу перед лицом отцовского безумия.

Мраморный пол казался ему пылающим углем, раскаленной лавой, готовой поглотить его. Тишина, наступившая после детского шепота, была оглушительной — это была тишина между вздохом и ударом, между вечностью и ничто. Он затаил дыхание, его собственная жизнь замерла в ожидании выбора, который должен был разрушить либо сына, либо его душу.

В янтарных глубинах его глаз отражался лик Рагнарека, торжествующий в этой немой, домашней трагедии.

Калеостра отринул остатки неприятного сна, словно сбрасывая старую кожу, и навстречу ему распахнулся новый день, полный возможностей.

Он подошел к зеркалу, и в его глубине вспыхнули изумрудные искры – взгляд юноши со светлыми волосами.

«Я — Калеостра Драго, Второй Староста. Мой разум — архив веков, но тело вновь юно и невинно, словно чистый холст. В этом сосуде, в теле Якоба, я проживу новую жизнь и вырву с корнем гнойную опухоль, что зовется „вампирами“ и отравляет эту планету. Я завершу то, на что у тебя не хватило духу, Якоб».

В уголках его губ мелькнула холодная, почти хищная улыбка, отразившись в зеркальной глади. Затем, движением змеи, он скользнул к ларцу, где покоились одежды Якоба.

Внутри, за крылья была приколота фея. Жизнь покидала ее, оставляя лишь тусклую тень в огромных, умоляющих глазах. Мольба о милосердии, о прекращении этой невыносимой пытки, застыла в ее взгляде.

Но Второй Староста был непроницаем для жалости. Сейкены созданы для служения одаренным. Виновна сама, что осмелилась противиться.

Отвернувшись от умирающей феи, Калеостра устремил взор на богатый выбор одежд. Долго и придирчиво изучал каждый костюм, пока его взгляд не остановился на мантии, предопределенной для этого дня.

Облачившись, он покинул покои и направился к лестнице.

Спускаясь, он предвкушал накрытый стол.

Резким движением распахнув дверь, он вошел в зал, и его встретил жалкий, убогий вид: стол был накрыт неряшливо, яства лежали кучами, словно сброшенные с телеги, а несчастная Мироза с огромным трудом удерживала ускользающие предметы.

Калеостра вспомнил, как эта женщина, униженно моля, слезно просила не изгонять ее, предлагая свою безоговорочную преданность и рабское служение взамен на его снисхождение.

Он, в порыве мимолетной прихоти, проявил милосердие, оставив ее в роли прислуги.

Она, привыкшая к роскоши и безделью, никогда не знала тяжести физического труда, и Второй Староста, с высоты своего величия, соизволил приказать другим слугам обучить ее необходимым навыкам.

Увы, она оказалась безнадежно тупа и неповоротлива, неспособна освоить даже самые элементарные действия. Она преуспевала лишь в одном – разрушать все, к чему прикасалась.

Эта вопиющая неуклюжесть и нерасторопность вызывала у Калеостры острое отвращение, и он решил, что время для назидательного урока пришло.

Наказание должно быть ярким и запоминающимся, чтобы выжечь в ее никчемном мозгу урок о соблюдении порядка.

Он схватил кастрюлю с безвкусным супом, приготовленным ее неумелыми руками, и одним стремительным движением опрокинул ее содержимое на голову бедняжки.

Густая жижа, словно липкая корона, накрыла ее с головой.

— Якоб?! — выдохнула она, ошеломленно глядя на Калеостру в обличье Якоба, с головы до ног покрытая отвратительной массой.

Все слуги в зале застыли в немом оцепенении, не в силах вымолвить ни слова.

Его воля здесь – закон, не терпящий возражений.

— Немедленно отправляйся в свою комнату и отмойся, — произнес он ледяным тоном. — Когда я вернусь, у нас состоится серьезный разговор. Это не останется безнаказанным.

Калеостра остался стоять, наблюдая, как она, словно тень, медленно отступала. Ее силуэт становился все более призрачным, пока она окончательно не скрылась из виду.

Повернувшись к окаменевшим слугам, Калеостра произнес с непоколебимой уверенностью в голосе:

— Выбросите это свиньям и позовите водителя. У меня неотложные дела.

Слуги в унисон кивнули и, словно ожившие механизмы, принялись выполнять приказ, двигаясь с неслыханной скоростью.

***

Калеостра зачарованно смотрел в окно, изумляясь преображению Скайпии. В его эпоху автомобили были диковинкой, вызывавшей почти священный трепет, а теперь они кишели, словно жуки, – всех мастей, форм и размеров.

И само королевство… Какая метаморфоза! Здания, улицы, парки – незнакомые, но по-прежнему родные очертания. На каждом шагу – вспышки новой жизни: магазины, рестораны, развлекательные центры, которых прежде и в помине не было.

Мир сделал гигантский скачок за время его отсутствия. Воскрешение стало даром увидеть воочию триумф цивилизации, и он не мог не преклоняться перед этой мощью перемен. Теперь ему предстояло покорить эту новую реальность, испить до дна чашу грядущих открытий.

Водитель бесшумно припарковал машину у храма. Скайпия изменилась под влиянием времени и перемен, но эта святыня, казалось, стояла вне его власти, незыблемым оплотом веры. На самом пике купола, подобно венцу божественного величия, сиял знак бесконечности.

У врат Калеостру ждал Неколя, его верный слуга и друг. По обе стороны застыли два послушника.

Когда он приблизился, все трое склонили головы в безмолвном поклоне.

— Мы безмерно счастливы вашему возвращению, Староста Калеостра, — произнес Неколя с придыханием в голосе.

Калеостра почувствовал острую боль, глядя на его изможденное лицо. Старость – жестокий похититель, и никогда он не желал себе этой участи. Горечь от потери ускользающей молодости пронзила его душу.

Он коснулся головы друга, и, мысленно призвав его цветущую молодость, влил в его тело искру своей силы, пробуждая давно угасший огонь жизни.

— Награда за беззаветную верность.

Калеостра вернул Неколе молодость. Это была благодарность за помощь в освобождении от пут Алексиуса, за поднесенное на блюдечке новое тело для его возвращения.

— Подними же голову, Неколя.

Тот поднял на него сияющие глаза.

— Благодарю, Староста!

Неколя предложил Калеостре уединиться в его покоях, чтобы Староста смог сосредоточиться на делах, и протянул ему список советников.

Калеостра взял список и углубился в чтение. Имя Вольфганга Маргаретте сразу привлекло его внимание.

— Вам следует быть осторожным с ним, — предостерег Неколя, расслабленно расположившись на кровати, обнаженный и прикрытый лишь одеялом. От этого в Калеостре поднялось смутное напряжение. Но он был слишком погружен в список, чтобы обращать на это внимание. — Он был близким другом Роба, четвертого Старосты, и предан его сыну.

Следующим в списке был Геральт Хикару.

— Это наш человек, — заверил Неколя. — Наша гильдия поставляет ему кровавые плоды, которые он использует в своей работе. Кровавые плоды – ценнейшее сырье для создания препаратов. Я так долго живу только благодаря им.

— Почему третье имя обведено?

— Юкимура Канзаки был уличен в хладнокровном убийстве нашего соратника. Однако Староста Якоб, да будет его имя предано вечному забвению, совершил неслыханное злодеяние, даровав прощение этому убийце, равно как и вампиру, томящемуся в глубинах наших темниц. Воистину, благословен день вашего возвращения, ибо лишь вам под силу исправить роковые ошибки, учиненные Якобом.

— Какой у него был мотив?

— Древний вампир – Юкитеро – убил всю его семью, с тех пор он потерял рассудок. Преподобный Меганыч подвернулся под руку.

— Значит, он одержим вендеттой против древнего вампира, — Калеостра усмехнулся. — Это может оказаться нам на руку.

— Вы что-то задумали? — Неколя оживился.

— Расскажу позже. Сейчас я хотел бы взглянуть на сына Алексиуса.

***

Калеостра и Неколя спустились по ступеням в чрево темного подземелья. В его смрадной утробе томился вампир, отпрыск первородного Дарсии, сын грозного Алексиуса.

Второй староста скривил губы в подобии усмешки.

Вампир, доселе покорный, при появлении незваных гостей вскинул голову. В искаженном гримасой лице застыла мука – плод неутолимых пыток, что обрушили на него прислужники. Тело в багровых рубцах, ожогов было лишь прелюдией к той адской симфонии страданий, что ему предстояло пережить.

В сознании Калеостры, словно кадры из дьявольского театра, возникли картины грядущей расправы. Он живо представил, как взвоет вампир, когда его ладони лишатся рук по локоть, а ноги – по колено. Каким станет взгляд, когда ему выжгут барабанные перепонки, вырвут глаза и язык.

Одержимый жаждой возмездия, Калеостра припал на корточки перед поверженным врагом и одарил его ледяной улыбкой.

— Что ты смотришь на меня своими истлевшими глазами? Никто не придёт на помощь, ничтожное ты отродье. Я буду зрителем твоих мук, наслаждаясь каждым мгновением агонии.

Второй староста чувствовал себя творцом, наблюдая, как угасает последняя искра надежды в глазах пленника. Но вдруг, вопреки всем ожиданиям, вампир совершил немыслимый рывок, метнувшись в его сторону с пугающей грацией.

«Глупец, – пронеслось в голове Калеостры, – Ничтожные потуги. Барьер не пробить».

Но увиденное заставило содрогнуться даже его прожженную душу. Перед ним стояло воплощение кошмара. Глаза горели нечестивым желтым огнем, когтистые руки дрожали в предвкушении. В памяти Калеостры, словно раскаленный кинжал, вспыхнули воспоминания о его собственной смерти.

«Помнишь Вельт, поселение, что ты предал безжалостному истреблению?» – прорычал вампир, его голос клокотал от ярости.

Калеостра, деланно приложив руку к виску, изобразил задумчивость. На самом же деле каждая деталь той чудовищной бойни была выжжена в его памяти, несмотря на прошедшие столетия. Он помнил каждый крик, каждую каплю пролитой крови, каждую оборванную жизнь – мужчин, женщин, детей…

Вельт, гнездо вампирской стаи, затерянное в сумрачном лесу. Анонимный донос привел его к этому проклятому месту. Загадочное письмо, словно приглашение на бал смерти.

Второй староста, с показным пренебрежением, развел руки в стороны.

«Да, это я стер Вельт с лица земли».

— Я разорву тебя на куски! – взревел вампир, и в тот же миг произошло нечто непостижимое. Пылающие алым глаза налились желчью, ведомые лишь слепой ненавистью и жаждой крови. На руках и ногах выросли зазубренные когти, готовые крушить и рвать плоть. Клыки, и без того устрашающие, увеличились в размерах, превратившись в орудия пыток. Вокруг тела завихрился смертоносный вихрь из раскаленной энергии.

«Безумие» – состояние, увеличивающее силу в пятьдесят раз, но взамен дарующее лишь дикую ярость и неконтролируемую жажду уничтожения.

Вампир, словно выпущенный из преисподней демон, бросился на старосту.

Калеостра лишь чудом успел выставить дхармачакру – круглый щит, усеянный острыми шипами. Удар чудовищной силы обрушился на защиту, и магический металл не выдержал.

Второй староста с ужасом осознал, насколько могущественным стал его противник. Никто прежде не смог даже поцарапать его несокрушимый щит. Он недооценил врага, и эта ошибка стоила ему жизни.

Тяжкий груз поражения давил на плечи. Он – жертва ненасытного, отвратительного создания. Чудовище отняло все: мечты, надежды, саму жизнь.

Калеостра почувствовал это… ощутил присутствие того самого вампира внутри пленника.

— Господин, что-то случилось? – голос Неколя вырвал его из плена воспоминаний.

— Казнить этого выродка! Немедленно! – прорычал Калеостра, указывая дрожащей рукой на пленника. Его голос эхом отразился от каменных стен, требуя немедленного подчинения. В воздухе повисла атмосфера страха, сгустившаяся вокруг фигуры второго старосты, дрожащего от ярости и слепой жажды мести.

Пленник ухмыльнулся и издал леденящий кровь смешок.

— Подготовить все необходимое для казни!

— Как прикажете, господин, – Неколя не посмел перечить.