Кровное триединство

Деревни средней полосы России можно условно поделить на два типа. В одних, близких к крупным городам, жизнь всё ещё кипит. Туда часто перебираются активные граждане за тридцать, чтобы, вроде как, и на природе жить, и на работу мотаться. Там всегда есть аккуратная автобусная остановка с ярко-жёлтой табличкой расписания и чистенькой доской для объявлений. Старики в таких деревнях благообразные: у них домики, обитые панелями пастельных тонов, подстриженная силами родственников лужайка и несколько красивых грядок, на которых растёт столько всего, что подвала не хватит хранить, вот и приходится им раздаривать кучу солений и маринадов. Бабушки всегда ходят в светлых платочках, укрывающих седину, а дедушки в высоких резиновых сапогах, чтобы после работ сразу отправиться на рыбалку.

Но есть другие деревни. Заброшенные, забытые и заросшие. В таких всегда есть остовы сгоревших домов. Покосившийся колодец с рассохшимся журавлём. Сумасшедшая бабка с лающей без конца псиной. Поехавший дед с ружьём. Автобусы объезжают их по большой дуге, чтобы никто не видел этой жути. Добраться до них можно только через мрачную непроглядную чащобу или по старому колхозному полю, где дикая рожь перемешалась с борщевиком. И точной дороги туда никто не знает, поэтому никто незваный там не появится, даже если очень захочет.

А Майя не очень-то и хотела, но должна была. После её восемнадцатилетия опека над ней закончилась, и она обязана была вступить в наследство: получить разваливающийся дряхлый дом своих биологических родителей в деревне Новое Рожье. Куда делось Старое, никто не знал, да и не было до него никому дела. Кануло в Лету, да и поделом ему.

Обдав Майю выхлопными газами, машина госслужбы скрылась за поворотом. Отдел опеки и попечительства окончательно сложил свои полномочия. Теперь она сама по себе. Что ж, невелика потеря. Ей не привыкать справляться одной. Быстро поправив рюкзак на плече, она машинально, но бессмысленно посмотрела налево-направо и перебежала дорогу. По словам Светланы Ивановны, работницы здешнего отдела опеки и попечительства, с той стороны должен быть дом местного старосты. «Маюшка, не волнуйся, тебе дед Максим всё покажет, поможет. Там домишко плохонький, но приберёшься, покрасишь чуток — и, глядишь, продашь кому. Деньги-то на дороге не валяются», — ворковала работница всю дорогу. Она казалась неплохой в отличие от тех, с кем Майе доводилось сталкиваться раньше.

Деревня её встретила морозной тишиной августовского вечера. Только хриплое карканье ворон. Ни шума ветра в деревьях, ни жужжания насекомых, ни звуков разговоров людей. Запахнувшись в тонкую курточку, Майя прошла вдоль пустынной улицы до единственного дома, который можно было с натяжкой назвать жилым. Ветви огромного дуба отбрасывали тень на заросший двор с вечно мокрой травой и не давали ни единому лучу солнца пробраться к окнам. Покосившийся забор с насаженными ржавыми консервными банками пропах дешёвыми сигаретами так, что уже при подходе у Майи перехватило дыхание и начало чесаться в горле.

— Есть кто? Здравствуйте, я Майя Хлынова, мне сказали… — она вглядывалась в тёмные стёкла.

— Чего разоралась? — раздалось со спины.

Испуганно обернувшись и рефлекторно прижав к себе папку с документами, как щит, Майя увидела женщину лет шестидесяти. Та стояла на соседнем участке, уперев руки в бока, и недовольно смотрела на неё.

— Я Майя Хлынова, здрасьте. Мне тут дом по наследству достался. Сказали к де… То есть, к Максиму Павловичу обратиться. Вот я…

— Нету его. Помер он на той недели, — одной рукой она прикрыла глаза от солнца и прищурилась. — Хлынова, говоришь? Не помню таких тут.

Майя развернула документы и пробежала глазами нужные строки.

— Вот! Правдины!

Ещё пару секунд женщина недоверчиво хмурилась, но затем её лицо просветлело.

— Ну, точно! Верка! А то смотрю, думаю, кого ты мне напоминаешь! Вылитая мать! — слова болезненно укололи девушку, и она поморщилась. Женщина, не обращая внимания, вытащила из-за пояса замызганное вафельное полотенце и начала размазывать грязь по рукам. — Погоди тут, я сполоснусь, и мы всё с тобой порешаем!

Майя медленно повторила такое незнакомое слово: «Вера». Этим именем её не называли больше десяти лет, и она уже позабыла, как оно звучит. Она случайно или специально избегала его: не было знакомых Вер, не встречала это имя в фильмах или книгах. Как будто это имя было стёрто из реальности, где жила Майя. До этого момента.

— Верка! Идём, чего застыла? — зычный голос вырвал Майю из размышлений. Она подхватила рюкзак и стала догонять свою проводницу. Цепочка с кулоном в виде еловой ветки, единственная личная вещь, зацепилась за лямку и впилась в шею. Похоже, все сегодня хотели доставить Майе столько боли и неудобств, сколько это было возможно.

— Извините… А как вас зовут? А то неудобно как-то: вы мне помогаете, а я даже не знаю, кому спасибо потом говорить.

— Татьяна Никитишна я, Кривдина. Это, получается, дальняя твоя родня. Тут все в деревне или Правдины, или Кривдины, — ответила она, обернувшись через плечо. — Ну, все, кто остались. А ведь раньше, Верочка, такая деревня была. Ты бы знала! А колхоз какой! Ты не представляешь, Верочка, как хорошо мы жили! Все голодали в девяностые, а у нас девать мяса было некуда. Эх, какую деревню загубили…

Женщина, дождавшись, что Майя сама начала разговор, стала безостановочно говорить и расспрашивать её обо всём, не особо волнуясь, что может лезть не в своё дело. «Просто потерпи», — повторяла сама себе Майя в голове. — «Отвечай вежливо, улыбайся. Тебе нужна её помощь». Она хихикнула на очередное «смешное» замечание Татьяны насчёт своей внешности, выражая своё полное с ним согласие.

Они прошли мимо одного заброшенного дома, а потом мимо ещё одного. И ещё одного. Покосившиеся, в окружении высокой травы в половину человеческого роста, с выбитыми пустыми окнами они походили на старые никому не нужные могилы на деревенском погосте. Чёрными крестами возвышались кривые печные трубы. Майя поёжилась. Кладбища пугали её. Одно было прямо через дорогу от приюта, где она жила несколько лет. С кровати маленькой Майи через окно было как раз видно несколько рядов памятных плит. Дети, конечно же, рассказывали истории о мертвецах, что костлявыми руками разрывают свои могилы и приходят по ночам в их детдом. Но вовсе не из-за этих страшилок девушке было не по себе: из книг и фильмов Майя знала десятки способов совладать с монстрами. Но вот как избавиться от жуткого ощущения, что за тобой незримо следят из темноты между надгробиями, она не знала. И сейчас ей снова показалось, что чья-то фигура мелькнула за кирпичной кладкой. Или это тень от сухой ветки стоящего позади тополя?

Посреди освещённого вечерним солнцем перелеска одиноко стоял небольшой двухэтажный дом. Татьяна Никитишна по-хозяйски открыла калитку. Та лишь жалобно скрипнула, неспособная сопротивляться.

— Ну вот и твоё имение, — она хохотнула. — Ключ-то тебе дали?

— Да, вроде где-то был… — Майя похлопала себя по карманам и вытащила старую связку, собранную обрывком шнурка. — Спасибо, что помогли.

— Ну а как же не помочь родне-то? Ты знаешь, Верунь, мы тут все друг за друга горой, как одна большая семья. Знаю, ты уж, наверно, думаешь, как дом тебе родительский продать, а я тебе так скажу: не продавай! Не продавай! Это ж наследие твоё! Негоже от такого отказываться. Ну хоть бы на недельку тут останься, до праздника урожая. А там уже решай, добро?

Майе было неудобно отказываться, да и дом в порядок привести явно за пару дней не получится, так что она кивнула, вытерпела крепкие потные объятия Татьяны Никитишны и, наконец, распрощавшись с ней, осталась одна. Она быстрым взглядом окинула дом. Он был… Он, по крайней мере, был. Стены целы, крыша на месте, даже стёкла не битые. Да, трава выше пояса, и внутри наверняка кромешный ад, но… Девушка на миг остановилась и закрыла глаза.

— Но зато оно всё — моё, — прошептала она.

Больше никакой делёжки, никакого контроля, никакого страха оказаться на улице. Еле справившись со старым навесным замком, она осторожно открыла дверь и заглянула внутрь. Её встретила затхлость и сумрак, разрезанный тусклыми красными лучами закатного солнца через мутные стёкла. Настоящее замершее в прошлом царство во главе с пылью.

Включив фонарик на стареньком телефоне, Майя осмотрела коридор. Где-то здесь должен быть выключатель. Выхватив кружком света старый советский щиток, она щёлкнула тумблером. Лампочка, не ожидав такого, пару раз мигнула, после чего мирно загудела. Счётчик оживился и тихо зажужжал. Удовлетворённо кивнув себе, Майя развернулась, чтобы зайти в комнату, но застыла. В тёмном углу прямо напротив входа висела огромная белая паутина. Она плавно покачивалась от лёгкого сквозняка. Пустые оболочки сожранных насекомых чёрными бусинами усыпали мёртвое кружево. Чувство отвращение захлестнуло Майю. Затошнило. Она отвернулась, зажав ладонью рот, и уткнулась в дверь. Слабый запах искусственной кожи и свалявшейся ваты привёл её в чувство. «Спокойно, спокойно», — повторяла она себе. — «Просто паутина. Это же старый дом. Найди палку или веник и смети её одним движением. Не смотри на неё, просто сделай».

Подчинившись внутреннему голосу и избавившись от паутины, Майя продолжила осматривать первый этаж. Прошлась по комнатам, заглянула в шкаф, носком кроссовка легонько пнула детское треснувшее ведёрко. Оно сделало пару оборотов, рассыпав чудом сохранившийся там песок, и остановилось. Она присела на корточки рядом и взяла его в руки. Дно было всё исцарапано, но в одном месте детской рукой было выведено «В». Это, наверное, её игрушка? Почему же она ничего не помнит?

В детстве она нечасто задавалась этим вопросом. Когда тебе десять лет, ты вообще мало о каких глобальных вещах думаешь, а память — очень большая и сложная штука. Её нельзя сравнить с подружкиной и увидеть, что твоя обрезана и куца. Да и дети в приюте чаще всего не любят рассуждать о том, что с ними было до попадания в госучреждение. Всё, что осталось за порогом строгого серого здания, было для них отравленной сладостью. Руки, которые обнимали и дарили тепло, легко могли сомкнуться на шее в очередном алкогольном припадке. Некоторые ребята убегали. Искали свою семью. Снова попадали в ужасный бесконечный водоворот насилия. Но не Майя. У неё никогда не было желания выйти за дверь приюта. Её там никто не ждал.

Это было странно, не помнить части своей жизни — как будто включить незнакомый фильм на середине. Через несколько минут начинаешь ориентироваться кто есть кто, и даже не нужно знать, что было раньше. Только вот финальный твист оставляет тебя в недоумении: почему же всё так произошло? Почему герои поступили именно так? Неужели в самом начале было нечто такое, что так сильно повлияло на них? В таких случаях Майя всегда додумывала сюжет. Она не любила пустоты.

Когда ей исполнилось четырнадцать лет, она попыталась разузнать хоть что-нибудь о своём прошлом. Воспитатели говорили, что им такой информации никто не предоставлял, мол, не положено. Только имя, возраст, карточка из больницы и сведения о мёртвых родителях. Но Майю это не остановило. Несколько месяцев она рыскали по старым фондам, библиотекам и делала запросы в приюты и детдома, чтобы выйти на тоскливое «Информации нет». Тогда ещё Майя не знала, что вся эта затея с самого начала была обречена на провал — ведь Майя Хлынова появилась всего пару лет назад.

И только когда ей исполнилось восемнадцать лет, она получила письмо с документами на дом и мятым листком свидетельства о рождении некой Веры Правдиной. Имя как молния пронзило её. Ну, конечно, Вера! «Верочка, иди кушать!» — зовёт чей-то ласковый голос, пахнущий булочками с корицей. «Вера, пойдём сегодня за грибами!» — приглашает другой, прозрачный и глубокий, как лесное озеро. «Верка, ну, хитрюга!» — укоряет третий, старый, как часы в большой комнате. Она пыталась ухватиться за них, за звук её настоящего имени, но воспоминания песком проскользнули между пальцев и мелкой пылью унеслись по ветру. Больше ничего. Тогда Майя и решила, что поехать в Новое Рожье стоит. Хотя бы ради призрачного шанса заполнить тот пробел в памяти.

Теперь она здесь. И что теперь? С чего начать? Перед ней буквально вся возможная информация о ней и родителях, но что можно найти в таком хаосе? Коробки, шкафы, тумбы, книги… Её желудок заурчал, напоминая о более важном и земном — о голоде. Вскипятив себе кружку чая и вытащив сплющенный бутерброд, Майя вышла на крыльцо, запахнувшись в найденную рваную куртку.

Опустившаяся ночь была молчалива и безветренна. Только глупые комары бились о горящую лампочку над входом. Она облокотилась о перила и задумчиво провела пальцем по шершавому дереву. Подумала, что она, может, уже когда-то стояла здесь так. С чаем и хлебом с колбасой, перед сном, как сегодня. Или с совочком и формочками, готовая идти гулять.

— Толку-то от этих мыслей, Майя. Сейчас опять надумаешь, а плакать ночью в подушку снова мне, давай-ка прекращай, — одёрнула она сама себя. Схватив пустую кружку, она внезапно услышала громкий скрежет.

Он шёл откуда-то снизу, из травы. Противный, режущий слух, он повторялся и повторялся. Как будто кто-то водил старой пилой по ржавому металлу. Туда-сюда. Туда-сюда. Вслед за звуком из кустов вышло нечто. Что-то безобразное и уродливое: всклокоченная серо-грязная шерсть, длинный розовый шрам по всей морде, порванное одно ухо и отсутствующее второе. И это сипение исходило от него. Кот, если можно его так назвать, заметив Майю, настороженно встал, изгибая спину кривой дугой, и захрипел.

— Кис-кис-кис? Ты чего, бешеный, или просто такой стрёмный? — наклонив голову, спросила Майя.

Кот не ответил, но замолчал. И заинтересованно повёл носом. Девушка бросила недоеденную колбасу — и ещё в полёте она была сожрана. Кот, противно мявкнув на прощание, убежал в высокую траву. Та только тихо прошелестела, сомкнув стебли.

— Ну что за день…

Майя даже не представляла, что ночь будет куда страшнее.

***

Она рывком поднялась с кровати. Спутанные волосы противно прилипли к потному лбу, а цепочка обернулась вокруг шеи, чуть не задушив Майю. Продолжаться так не может. Каждую ночь ей снились ужасные кошмары. Может, она просто сходит с ума? Преследующие образы явно признак паранойи или чего-то такого, из-за чего кладут в психушку в американских фильмах. Она, покачиваясь от приступа головокружения, встала. Когда она успела лечь в кровать? Или она… Неважно. Может, всё дело в краске, которую она использовала для табуретов и стола? Или в клее для обоев? Она вчера ещё и с растворителем часа три мучалась. Кто придумал три раза перекрашивать обычный детский стульчик?

Умывшись ледяной водой, она посмотрела в заляпанное зеркало. За прошедшую неделю тёмные круги под глазами стали буквально чёрными, губы потрескались, а на коже было множество высыпаний от постоянной пыли, грязи и отсутствия горячей воды. Татьяна Никитишна обещала затопить баню сегодня вечером, перед праздником, так что Майя надеялась немного передохнуть от ремонта, уборки и разбора хлама, которые по кругу повторялись каждый день. Для такого маленького дома работы было полно. Но он постепенно обретал жизнь. Окна с выстиранными шторами и чистыми стёклами как будто пропускали больше воздуха, а приходящий уродливый кот даже создавал подобие уюта.

Но находиться здесь было тяжело. Жуткие сны тревожили её. Их сюжеты были смазаны, они быстро забывались. Но одно она помнила: она должна вернуть что-то, что украла. Каждую ночь она убегала. И эта вечная погоня не заканчивалась, когда Майя просыпалась. Чувство, что кто-то следит за ней, смотрит из-за каждого угла, наблюдает наяву, не покидало её. Чувство нескончаемого безвыходного страдания.

Майя пообещала себе, что уедет, как только сможет. Но сначала надо продать дом. Татьяна Никитишна с нескрываемом грустью, сказала, что несколько людей из деревни интересовались им, и как раз после праздника они зайдут на просмотр. Так что Майя днями и ночами драила, мыла и стирала, выходя за порог только чтобы выплеснуть грязную воду и набрать чистую. Она тщетно пыталась выкроить хоть час времени, чтобы прогуляться по деревне и встретить хоть кого-нибудь, кроме вечно приходящей Татьяны Никитишны. Хотя надо отдать её должное, если бы не она, Майя бы померла с голоду. А так по ощущениям даже пару килограммов набрала.

Второй этаж был небольшим, всего пара комнат, с ними Майя разобралась в первые дни, а вот первый этаж требовал больше времени. Работать особо не хотелось, поэтому когда ей на глаза попались бумаги «на растопку», она подумала, а почему бы и нет? Вдруг там есть что-то о её семье? Пододвинув к себе первую коробку с пожелтевшими бумагами, она окунулась в мир грамот, благодарственных писем и подшивки старых журналов «Работница». Отдельный альбом с вырезками о трудовом коллективе новороженского колхоза, который то собирал небывалый урожай пшеницы, то выполнял пятилетку в три года.

Отложив макулатуру, она стала разбирать газеты от тысяча девятьсот чёрт пойми какого года. Запах старой бумаги и поднятая пыль заставили её несколько раз оглушительно чихнуть. Глаза заслезились. И сквозь поплывшее изображение она вдруг чётко увидела что-то яркое в коробке, спрятанное в подборке «Земли Новороженской». Проморгавшись, она дрожащей рукой вытащила несколько цветных фотографий. Двое взрослых и ребёнок в парке. Широкоплечий мужчина в льняном костюме «на выход» и худенькая женщина в простеньком ситцевом платье. И девочка с русыми волосами. А на шее… Майя жадно всмотрелась в нечёткую картинку. Фото было некачественным, сделанным на обычную мыльницу, но Майя была уверена, что на девочке точно такой же кулон, как и носила она. Точнее, это и был тот самый кулон, потому что эта девочка — это она сама. На задней стороне карточки аккуратным почерком синей ручкой было выведено «День рождения Верочки, ей пять лет».

Она перебирала несколько фотографий, рассматривая их снова и снова, надеясь вспомнить хоть один момент из запечатлённых на них. Вот тут она сидит на пони, а родители стоят сзади. Майя закрыла глаза и попробовала вспомнить это ощущение. Её маленькие ладошки гладят по серой короткой шерсти. Розовая атласная лента, вплетённая в гриву, очень красивая, и Майя думает, что родители тоже ей купят такую, если очень попросить. Пони пахнет сеном и свежескошенной травой. Мама говорит не крутиться и смотреть на дядю с фотоаппаратом, ведь сейчас вылетит птичка…

Глаза вновь заслезились, но не от пыли. Она прижала фото к груди и заплакала. Тихо, почти неслышно. Воспоминания вспыхивали в темноте сознания, как фейерверк в новогоднюю ночь. Ярко, мощно, с громким хлопком и эхом. Это они были в городе, а это фото — с праздника тёти Лены, она потом ещё с ветрянкой слегла, а это — они ездили в зоопарк, где папу чуть не укусил медведь через решётку. Каждая картинка обрастала историей, которая была куда шире, чем просто 10 на 15 сантиметров.

Опрокинув следующую коробку, Майя истово начала искать ещё фотографии. Если есть эти фото, то должны быть и ещё. Не может быть, чтобы не было ещё! Она перевернула ещё одну коробку, но там были только открытки с 80-х годов с приклеенными телеграммами. Полезла по верхним ящикам и по шкафам, заглянула во все собрания сочинений «Классики и современники», но ничего не нашла.

— Как же так… — она пнула ворох бумаг, которые с тихим шелестом разлетелись по полу.

Стопка связанных выцветших открыток «С днём рождения» снова попалась ей на глаза. Разочарованно вздохнув, Майя подняла их и начала читать обратную сторону. «ДНЕМ РЖДН ЗПТ ВЕРА ТЧК ЗДОРОВЬЯ ТЧК», «С 5ЛЕТИЕМ ЗПТ ЗДОРОВЬЯ ВЕРЕ ТЧК», «ПОЗДРАВЛЯЕМ ВЕРУ ТЧК»… Одно и то же. «СКОРБИМ О НАДЕ ЗПТ ДЕРЖИТЕСЬ ТЧК». Надя? Что за Надя? Майя быстро просмотрела следующие открытки: «ДНЕМ РОЖДЕНИЯ НАДЮ ВСКЛ», затем снова слова сожаления о некой Любе, и опять поздравления с Днём рождения, но уже Любе. Бессмыслица какая-то.

Майя разложила все открытки на полу. Несвязанные с именами она сразу отложила в сторону. Остальные она разделила на три стопки. Судя по датам, сначала все писали о Любе, семь лет подряд приходили поздравления, а затем с ней что-то случилось. На следующий год появилась Надя. И снова через семь лет «СОЖАЛЕЕМ ТЧК». В одной телеграмме был вопрос о номере участка.

— Не дачный же, наверное… — Майя осела среди этого вороха блёклых бумажных цветов. Осознание уже пришло, но осознавать она не хотела. Не могла. Это же её жизнь, а не сюжет какого-то стереотипного индийского фильма, в конце концов!

За спиной Майи раздался сиплый «мяв», вырвав из затягивающей воронки навязчивых мыслей. Она обернулась, и как кот постоянно оказывался там, где оказывался? Появлялся ниоткуда и исчезал когда хотел. Истинный представитель кошачьих. Жёлтые немигающие глаза в упор смотрели на неё, в кривых зубах был зажат тонкий сложенный в четверо листок. Кот с каким-то сомнением посмотрел на неё и выпустил добычу. Подумав, что её уже мало что может удивить, Майя развернула листок и пробежала глазами по строчкам: «Свидетельство о крещении», «святой Майи Милостивой», «в храме святого мученика Уара, село…».

«…Андреевка, оно тут, совсем близко уже! Давай, Верочка, потерпи немного!». Воспоминание налетело, как зимняя буря, через которую они тогда шли. Кожу кололо острыми снежинками, ветер завывал между высокими соснами, а вокруг — только белая пелена. Но мама всё равно тащит её куда-то. В какой-то момент мама берёт её на руки, потому что Вера уже выбилась из сил. Она постоянно оглядывается, на её лице испуг, она с силой прижимает ребёнка к себе, что становится больно. Мама повторяет раз за разом: «Так он нас не найдёт. В бурю он нас не найдёт!» Потом был долгий шепчущий разговор за дверью, прерываемый на рыдания. Майе, точнее, ещё Вере помнилось, что она сидит на низенькой лавке, а вокруг только запах ладана и успокоение. Она смотрит в маленькое окошко, а там, за забором, в темноте леса, одно из деревьев ветками, словно длинными руками, тянется к ней, но подойти не может.

Майя выпала из потока мысли. Силуэт в лесу. Не его ли она постоянно видела в детстве, не его ли боялась увидеть в ночи среди могил и постоянно замечала в тёмных уголках? Не этот ли силуэт гнался за ней в кошмарах, алкая вернуть украденное?

Она судорожно выдохнула. Это и правда походило на жуткий сюр. Двумя пальцами она растёрла виски, голова раскалывалась. Нужно подышать свежим воздухом. Майя встала, и об пол что-то звякнуло: тоненькая цепочка с самым простым крестиком, видимо, выпала из свидетельства. Она машинально намотала цепочку на запястье.

Зачерпнув воды эмалированной кружкой, Майя вышла на крыльцо и наткнулась на Татьяну Никитишну.

— О, Верочка, а я как раз к тебе! Вот полотенчики принесла, халатик тебе для баньки, всё чистенькое, выстиранное! — она сунула стопку белья. — Ну, иди переодевайся, а то банька стынет!

— Сразу в чистое? Я думала…

— А чегой тут думать? В пылищи сидишь, я тебя в таком виде и на порог не пущу! Давай, бегом! — отрезала она.

Майе оставалось только подчиниться, за эту неделю она поняла, что с этой женщиной лучше не спорить. Она надела чёрную нательную рубаху и как козлик на верёвочке поплелась за Татьяной Никитишной по вечно тихой улице. Раньше дома она у неё не бывала, та всегда встречала Майю на пороге и передавала всё исключительно при закрытой двери, наверное, думала, что Майя может что-нибудь украсть. Она всегда с улыбкой воспринимала эти причуды Татьяны Никитишны.

Баня была царская. Новенький большой сруб занимал значительную часть участка прямо у леса, из трубы валил белый дым, разнося приятный запах горящих берёзовых поленьев. Наличник над дверью был украшен орнаментом из переплетенных веточек с ягодами. Будто несколько пар глаз следят из-за листвы.

В комнатке было тепло, стоял заварник с чаем и холодная вода, пара крупных яблок и плошка орехов.

— Ты угощайся, кушай. Всё со своего огорода! — Майя стеснительно взяла горсть фундука и попробовала один орешек. Лицо скривилось от горечи, но боясь расстроить хозяйку, она всё же проглотила угощение. — Ну, поела предложенного? Проходи тогда, а я сейчас приду, помогу тебе.

Майя запаниковала. Ей не хотелось делить с кем-то столь откровенное занятие, но, как и раньше, она молчаливо согласилась и прошла в моечную. Деревянная кадка, тазы, древние мочалки и брусок мыла, явно ещё со времён советов. И целая коллекция веников. Липовые, дубовые, берёзовые. С вкраплением ярких сухоцветов и веток ели. Один был даже полностью деревянный.

Быстро скрипнула дверь — и Майю окатило ледяной водой, она только ахнуть успела. А Татьяна Никитишна уже набирала следующий таз воды.

— Сейчас мы тебя мигом отмоем, грязнушка, нельзя такой на праздник идти!

— Да, кстати про праздник, — не попадая зубом на зуб, начала Майя. — Я, наверное, не очень хочу туда идти. Давайте вы после него, как и обещали, покупателей ко мне приведёте? — она, как могла, растирала кожу, чтобы немного согреться.

— Как же так, Верочка, праздник такой! Дожи́нки раз в год бывают! Надо с Лешим расплатиться за урожай будущий, а то совсем он позабыл меня, ну да я сама виновата. В последний раз старьё подсунула ему, вот он и обиделся. Но сегодня я подготовилась, хорошо подготовилась… — женщина набрала воду и теперь растирала мыло по мочалке. — Так что даже не придумывай мне тут! Давай-ка, поворачивайся!

— Но…

Мощная рука Татьяны Никитишны начала намывать спину и руки Майе. Она как тряпичная кукла болталась туда-сюда, пока женщина мылила её со всех сторон. От чувства стыда и позора Майя даже отключилась на какое-то время. Очнулась уже одетая в белую рубашку в парилке, когда Татьяна Никитишна плескала воду на камни.

— Ну вот ты и чистенькая. Хорошенькая чистенькая девочка. Верочка Правдина, — она вытащила из кармана халата маленький бутылёк. — Сейчас эфирное маслице добавим, расслабишься, отдохнёшь, и с новыми силами — на праздник отправишься! А там тебя уже все ждут. Родители, сестрёнки, остальные… — она что-то продолжила говорить, но слова связывались в бессмысленное бормотание.

Мысли ускользали от Майи, растворяясь в белом паре с запахом лаванды и ромашки. Крестик, всё ещё намотанный на запястье, обжигал кожу, а вот кулон, наоборот, приятно холодил. Майя попыталась встать, но голова была такой тяжёлой, а спать хотелось так сильно, что она сползла на скамейку, уверяя себя, что это буквально на одну минуточку…

***

Она была в своём доме. Только всё было невероятно высокое. Хотя, нет. Это она стала совсем маленькой. Вокруг — уже знакомые ей стол со швейной машинкой, накрытая платком лампа, трюмо с зеркалом и шкаф с посудой. На полу валялись две хорошенькие куклы с вышитыми буквами «Л» и «Н» на белых платьицах. Майя села в центр комнаты и начала играть с ними в дочки-матери. Это было так… нормально и обыденно. Голоса в соседней комнате были еле слышимыми, они, скорее, бурчали, чем говорили. Как телевизор за стенкой, что создаёт приятный серый шум перед тем, как уснуть.

Окно со стуком распахнулось, впуская холодный зимний воздух, налетевший на Майю, как стая голодных собак, вгрызающихся в нежную детскую кожу. Порывы ветра снова и снова били створкой об откос, звеня стёклами. Как набат, созывающий на похороны. Майя задрожала и попыталась закрыть окно, но и-за роста ей было не дотянуться даже кончиками пальцев до рамы. Нужно позвать кого-то взрослого. Взрослого? Разве она сама не взрослая, ей же уже… почти семь. Придвинуть стул, закрыть окно, повернуть ручку — всего делов. Табурет был тяжеленный, но Вера (кто?) справилась. Она поднырнула под все ещё бьющуюся раму и попыталась прикрыть её, но что-то мешало. Ветка дерева, чёрная, как сама зимняя ночь, царящая снаружи, попала между створками и цеплялась за белый тонкий тюль. Разве был он здесь раньше? Ветка змеей скользнула вниз и обвила её ногу, сжав тонкие жёсткие пальцы, и резко потянула наружу. Майя вскрикнула, пятясь назад, но за долю секунду её перевернуло вниз головой и начало затягивать в темноту ночи. Она вцепилась в подоконник, но её сил было слишком мало, чтобы удержаться. Левая рука её уже слетела, и правая не продержится долго. Слезы бессилия катятся по щекам, занозы вонзаются в пальцы, и ногти скребут по старой облупившейся краске… Ей так страшно.

— Держись! — её резко втянули обратно в комнату. Она налетела на спасительницу, сбив её с ног. В нос ударил запах мыла и вывешенных на морозе вещей. Еще до того, как Майя успела поднять голову, её крепко обняли. Тёплые, нежные прикосновения вернули её далеко в прошлое, когда она не уходила спать без маминых объятий.

Она высвободилась и внимательно посмотрела на неизвестную. Или… было в ней что-то до боли знакомое. Вздернутый нос? Цвет глаз? Нет, что-то глубже. Что-то неуловимо схожее с той фотографией, где была вся семья.

— Я не она, как бы ты этого не хотела, — опередила она Майю. — Я и сама по ней скучаю. По ней и по папе тоже.

Понятно.

— Так ты… Ты — одна из тех девочек, что умерли, — она покопалась в памяти, выискивая имя. — Любовь!

Та грустно кивнула. Затем встала, отряхнула платье, поправила ленту в волосах, затянув бант, и посмотрела в окно.

— Тебе нельзя здесь оставаться. Ветки — просто ерунда, так, для развлечения. Скоро сюда придёт настоящая охотница, поэтому тебе нужно уходить.

— Я не очень понимаю… — Майя взглянула туда, куда безотрывно смотрела сестра, и застыла.

Ведь не было никакого тюля. Нет и никогда не было! Паутина, липкая, противная, как старая жвачка под партой, тянулась по стенам и потолку, сжирая всё на своем пути. Люба решительно наступила на её край, пришпилив маленьким каблучком белую тончайшую ткань, сотканную тысячью пауков, к полу. Брезгливое выражение испортило красивое лицо, но она быстро привела себя в форму. А вот Майя не могла похвастаться тем же. Живот крутило в жутком спазме, к горлу подкатывала тошнота, а в глазах темнело, как только она думала о таком близком возможном контакте со своим страхом.

Раздалось щёлканье.

Клац. Клац. Клац.

Где-то далеко, за дверью, но звук опасно усиливался. Майя сглотнула. Нет, пожалуйста, не надо! Она медленно начала поворачивать голову, но Люба схватила Майю (нет, Веру, свою младшую сестру) за плечи и посмотрела прямо в глаза.

— Не смотри туда. Не надо. Смотри на меня. Только на меня. Ты играла когда-нибудь в прятки? — её взгляд был сквозь Майю, куда-то за спину. — Слева от тебя стоит стул, накрытый пледом, я всегда пряталась под таким в детстве. И тебе надо сделать то же самое.

— А как же ты? Может, мы сможем поместиться там вместе? — её передёрнуло от очередного «Клац».

Люба улыбнулась. Мято, скомканно. Это никак не сочеталась с глазами, полными отчаяния.

— Здесь моё место смерти, не твоё, Вера. Просто вспоминай меня иногда, хорошо? — она обняла её.

КЛАЦ. Это уже совсем близко.

Не отводя глаз от сестры (какое странное незнакомое слово) Майя пятилась назад, пока не нашарила рукой стул. Она нырнула под плед и увидела целую вереницу стульев, составленных друг за другом, как и сама делала в детстве. Хотела обернуться назад, но дверь скрипнула, и все звуки обрезались новым КЛАЦ. Полная тишина, вакуум, ничто. Вернуться обратно и спасти сестру? Но руки и ноги предательски тащили тело вперёд, подальше от опасности. Спасти себя. Надо сосредоточиться на этом.

Темнота туннеля закончилась светом тусклой звезды, единственной горящей на ночном небосводе. Майя выбралась наружу, отряхнувшись от земли, и осмотрелась. Заросший двор с колодцем в центре. Тот самый, из которого она каждый день брала воду, только вот сейчас он был полон крови. Это чувствовалось по тошнотворному запаху железа. Она поднималась со дна, с бульканьем, будто кто-то там внизу бесконечно тонул. Тягучая, пахнущая страхом кровь. Кто-то там, внизу, отчаянно хотел выбраться наружу. Кровь, пульсирующе выплёскивалась, заливая всё вокруг, и подступала к ней, желая заляпать красивые белые носочки. Майя не знала, куда идти. Вокруг только сомкнувшийся лес. Броситься наобум? Скрипучая дверца надстройки колодца открылась. Глаза неизвестного бешено вращались. Пока не остановились. Смотря прямо на Майю. Она сделала шаг назад, что-то болезненно впилось в стопу. Пластиковый кругляш с разбитым стеклом. Компас? Она быстро схватила его. Стрелка, покрутившись, указала направление, чуть подрагивая. Шанс того, что она покажет выход, была мизерной, но Майя бросилась бежать. Колючие ветки царапали ей кожу, оставляя длинные полосы, ветки хватали за волосы, трава превращалась в шипы и ранила её ноги. Но она бежала и бежала, следуя за стрелкой компаса. За единственной надеждой.

Утробный рык нагонял её. С ветром, запахом, с каждым бешеным ударом сердца она чувствовала, что страшное чудовище из снов всё ближе. Пытается схватить её за волосы, за подол сорочки, щёлкает зубами за спиной. Дорога петляла между деревьями, уводя всё глубже в лес, но у Майи не было выбора. Или бежать, или… Без «или». Просто бежать. Она выбилась из сил, дыхание начало сбиваться с царапающим горло хрипом, но ноги несли её дальше, подчиняясь адреналину, а не здравому смыслу.

В верхушках деревьев зашумел налетевший ветер, заскрипели древние сосны, зашелестели листья. Щербатый месяц криво ухмылялся. Лес смеялся над ней. Хохотал над глупой девчонкой, что пыталась убежать от судьбы. Она уже была обещана, но почему-то еще сопротивлялась. И это веселило хозяина этих мест. Уже не голод вёл его, а азарт. Воспоминания давно забытых игр с девками и парнями из деревень, с пастухами и охотниками, с грибниками и крестьянами. Он вёл её так, как ему было нужно. Прямиком в ловушку.

Деревьев резко стало меньше, Майя уже обрадовалась, что лес заканчивается и она уже на самой его окраине, как тут же влетела в болото почти по пояс. Ледяная вода пробрала до самых костей разгоряченное долгим бегом тело девушки, спазм вцепился в горло и лёгкие, остановил сердце на пару ударов и подкосил ноги, затягивая девушку глубоко под ряску. Она тщетно пыталась оттолкнуться от мягкого дна, но увязала всё сильнее и сильнее. Майя в отчаянии дёрнулась и вынырнула на секунду, хватая ртом воздух, но болото не желало выпускать её. Мутная вода снова сомкнулась над головой, ил облеплял руки и ноги, не давая ещё одного шанса на глоток кислорода.

«Вот и всё», — только и успела подумать Майя, когда кто-то склонился над поверхностью болота и раскрыл громадную пасть. Бороться бессмысленно. Кинжально острые зубы впились в бока и резко потянули наверх. Влажные илистые ладони цеплялись, хватали за тонкие запястья и лодыжки, стекали с неё водой со стоном разочарования.

Майя безразлично висела, ожидая, как челюсти сомкнутся, раздавив хрупкие рёбра и пуская кровь. Но её осторожно опустили на землю с другой стороны болота и подтолкнули вперёд. Она, не веря, что всё ещё жива, пробежала пару десятков метров до того, как осмелилась обернуться. Среди тёмного грязного леса, хищных деревьев и гиблой топи стоял зверь, каких она никогда не видела прежде. Огромный, гораздо больше обычного животного, с белоснежной шерстью, что, казалось, рассеивала здешнюю темноту. Он внимательно смотрел на Майю двумя немигающими жёлтыми глазами. Длинный шрам перечёркивал морду, напоминая о…

Рваное ухо зверя шевельнулось, улавливая какой-то звук. Он вскочил и развернулся в сторону чащи, откуда прибежала Майя. Повернув голову и коротко то ли гавкнув, то ли рыкнув, он гнал её дальше отсюда. На какое-то время он задержит преследователя, поняла Майя. Изготовившись, он прыгнул туда, где деревья ходили ходуном. На миг воцарилась абсолютная тишина. Которая взорвалась дикими криками, животным воем и скрипучими стенаниями.

Майя взглянула вперёд. Снова чащоба. Снова бежать сквозь боль и страх. Она загнала нахлынувшую апатию к чувству оцепенения и бросилась опрометью. Ветки хлестали по щекам, царапая и впиваясь в кожу, за каждым деревом ей виделась мрачная тень охотника, но в голове была только одна мысль «Вперёд».

Она еле успела затормозить у обрыва. Внизу, гонимое обжигающе холодным шквалом, бушевало озеро. Она обернулась: в чаще кто-то искал её, ломая ветви и громко клокоча. Деревья трескались с противным «Клац!», а крик рыскающего существа сопровождался рычащим клокотанием. Кулон тянул Майю обратно, в лес, до крови врезаясь в шею. Не в силах справиться с болью, она дёрнула, разрывая цепочку. Еловая веточка, что была с ней всю жизнь, змеёй скользнула по ладони и упала в траву, ударив вверх столпом ярко-красного света.

— Ну вот ты и нашлась, милочка, — раздался елейный приторный голос Татьяны Никитишны. Он звучал сразу отовсюду, заползая в голову Майе и гремя там ужасным эхом. — Леший, миленький, да вон же она! Хватай её скорее, подари мне богатый год!

Её привели сюда на убой. Как и Любу, как и Надю. Как и много других детей. Возможно, и её родители стали его жертвой. Нет, не его. Жертвой корысти и жадности людей, что осквернили лесного хранителя и извратили его суть.

В просеку выскочило огромное древоподобное существо. Вместо головы — огромный коровий череп, измазанный кровью. Тело — сухие ветки, подёрнутые гнилью и мхом. Он стоял, сгорбившись, на четырёх конечностях, слишком длинных для него. «Ну чего же ты медлишь!» — раздался приказ. — «Это она, Вера!» И чудовище побежало. Неуклюже передвигая ногами и загребая руками, он вздымал траву с землёй, подбрасывая их высоко вверх. Никто не придёт ей на помощь, ни в этот раз, поняла Майя.

Тоненьким колокольчиком звякнул крестик, намотанный на руку. Вот почему её крестили под другим именем, родители просто пытались скрыть её от глаз Лешего. А теперь она сама пришла к нему, не зная этого. Она сделала шаг назад: песок под её ногой обвалился и упал в бездну озера. Майя попыталась сохранить равновесие… Она вспомнила, как её окунали в купель. Вода была ледяной, и она так боялась утонуть. Но там нечего было страшиться. Вода смоет прошлое, очистит тело и дух, защитит от бед.

Она раскинула руки и оттолкнулась. Жуткая ветвистая лапа схватила только воздух, а девушка уже летела вниз.

***

Майя согнулась пополам, откашливая воду. Глаза слезились. Баня уже полыхала вовсю. Она опрометью бросилась вон. Столбы чёрного едкого дыма поднимались в пронзительно голубое небо, унося жуткие вопли схваченной голодным Лешим женщины. Не нужно играть с силами, с которыми не способен совладать.

Майя ощупала себя: вроде жива. Цепочка с крестиком мирно висела на шее. Она не запомнила, как она босая и почти нагая бежала до дома. Очнулась уже в чьей-то машине на заднем сидении, с рюкзаком в сжатых до белых костяшек руках. Водитель говорил, что не собирался ехать этой дорогой, но прямо перед колёсами выскочил кот, и он свернул на неё. Странно, почему он раньше по ней не ездил, ведь даже короче получается.

Майя посмотрела на сиденье рядом. Уродливый кот обзавёлся новым шрамом через весь плешивый бок и потерял часть хвоста. Он прищурил глаза, изучая Майю, проверяя её и только удостоверившись, что она соответствует каким-то его внутренним критериям, развалился, потянувшись, и уснул.

Впереди была дорога в никуда. В неизвестное будущее. Но вряд ли оно будет опаснее известного прошлого.