Кровь и мечты

1912 год. Австро-Венгрия, Вена.

Вечер выдался необычайно тихим - из тех редких венских вечеров, когда город, вечно бурлящий амбициями интеллектуалов и политиков, позволял себе вздохнуть спокойно. Империя догорала в закате. Последние лучи солнца золотили шпили соборов, скользили по лепнине дворцов, задерживались на чугунных кружевах балконов и тонули в тени узких средневековых улочек. Алый диск медленно опускался за холмы Венского Леса, окрашивая небо в цвета бархата.

Город дышал историей. Здесь каждый камень помнил императоров и музыкантов, заговорщиков и поэтов. Готические башни собора Святого Стефана взмывали в небо, как каменные молитвы. Барочные купола церквей лоснились от закатного света, напоминая о былом величии Габсбургов. Широкие бульвары Ринга, опоясавшие центр, были застроены дворцами и особняками в стиле эклектики - здесь ренессанс соседствовал с классицизмом, а готика -с модерном, создавая причудливый архитектурный винегрет, столь же пёстрый, как и население этой империи.

В воздухе, прогретом за день, смешивались запахи: терпкий аромат кофе из бесчисленных кафе, сладковатый дым сигар, бензиновая гарь редких автомобилей, лошадиный дух извозчичьих пролёток и едва уловимый, но неизменный привкус имперской пыли - той самой, что веками оседала на мраморных подоконниках и бронзовых статуях.

На Рингштрассе зажигались первые фонари. Их газовый свет ещё робко мерцал, не в силах соперничать с уходящим солнцем. Горожане спешили по делам: дамы в узких платьях по последней моде, с огромными шляпами, украшенными перьями и цветами; господа в сюртуках и котелках, с тростями и в безупречных перчатках; студенты в фуражках; офицеры в сверкающих мундирах. Все они, сами того не ведая, были статистами в последнем акте великой имперской драмы.

В этот город стекались со всей Европы: художники - в погоне за славой, политики - за властью, медики - за истиной, а также беглецы, авантюристы и просто те, кто жаждал встретить интересных людей.

Сегодня Вена жила насыщенной праздной жизнью, где за внешним блеском скрывались острые политические конфликты и культурные перемены. Но за этим имперским блеском, государство, скрытно, находилось на фазе подготовки к войне на фоне обострения на Балканах, а в воздухе, подобно туману, после дождя, витала идея о рождении «центральноевропейской нации» - химеры, сотканной из множества разных народов.

Но что значит одна идея? Она всего лишь капля в море. А здесь, в столице, идеи стекались со всех концов в огромный котёл, где они варились до готовности на медленном огне дискуссий. И главными котлами, где это варево бурлило особенно интенсивно, были, конечно же, венские кафе.

Их здесь насчитывались сотни - от роскошных заведений на Ринге до скромных прокуренных забегаловок в еврейском квартале Леопольдштадт. Кафе в Вене - это и гостиные, и кабинеты, и читальни, театры и парламенты одновременно. Здесь заключаются сделки, рождаются стихи, разрушаются репутации, создаются политические союзы и философские школы. Под звон чашек и шелеста газет решались судьбы целых империй. Самые амбициозные умы эпохи встречались именно в этих прокуренных залах, чтобы спорить до хрипоты, флиртовать с опасными идеями, обмениваться последними новостями и создавать историю - или хотя бы иллюзию причастности к ней.

В одном из таких мест, у узкого столика, сидел высокий мужчина. Он любил это кафе за его тишину - здесь никогда не играла музыка и не кипели громкие скандалы. Здесь спорили вполголоса, и даже смех звучал приглушённо, словно боясь потревожить чужие мысли.

Кафе называлось «Ландтманн» по улице Франценсринг, 4. Оно служило перекрёстком для политиков, промышленников, художников и мыслителей. Настоящая смесь из культур, сословий и профессий: здесь можно было встретить венгерского графа, обсуждающего дела с еврейским банкиром, или чешского писателя, спорящего с австрийским офицером. Тяжёлые портьеры цвета бургундского вина приглушали свет газовых рожков, создавая интимный полумрак. Пахло здесь дорогим табаком, ванилью и кофе - терпко, густо и сладко, как сама жизнь.

Человек сидел у окна, выходившего на тихую улицу. Ему было около шестидесяти. Хмурое, задумчивое лицо с тяжёлым взглядом исподлобья выдавало в нём человека, привыкшего скорее наблюдать, чем участвовать. Прямая осанка, несмотря на возраст, говорила о внутренней дисциплине. Одет он был в строгую тройку тёмно-коричневого сукна - сюртук сидел безупречно, крахмальный воротничок сорочки белел безупречной полоской. Борода - аккуратно подстриженная, с обильной сединой - скрывала нижнюю часть лица, делая его ещё более непроницаемым. Волосы, зачёсанные назад, были так же тронуты сединой, но сохраняли ту безукоризненную форму, что была в моде и олицетворяла интеллектуальную элегантность эпохи. Из-под стола виднелись носки лакированных чёрных туфель, которыми он в задумчивости изредка постукивал в такт своим мыслям.

Он читал венскую «Правду». Тонкую, всего несколько листов. Он выбирал такие нарочно: боялся газет с большим количеством страниц, потому что боялся числа 62. Статья, которую он просматривал, была подписана «Антид Отто» - очередной псевдоним, за которым, как говорили в кафе, скрывался нервный русский эмигрант, писавший слишком горячо для такой холодной империи.

К нему бесшумно подошёл официант во фраке, с идеальным пробором и салфеткой, перекинутой через руку. С лёгким полупоклоном, исполненным почтения к постоянному гостю, он спросил на немецком:

- Добрейшего вечера, герр профессор. Вам как обычно?

Мужчина поднял глаза от газеты - тяжёлый, цепкий взгляд, который, впрочем, тут же смягчился узнаванием. Он не любил прямых встречных взглядов, но с этим официантом был знаком много лет.

- Как обычно, - голос звучал ровно и без лишних эмоций.

Официант склонил голову в знак принятия заказа и уже собрался исчезнуть так же бесшумно, как появился, но мужчина добавил, чуть задержав его движением руки:

- И непременно тёплый. Тёплый кофе, любезный.

Официант кивнул и удалился, а мужчина проводил его взглядом и, оставшись один, позволил себе то, чего редко позволял при посторонних: осторожно сглотнул, поморщившись от лёгкого, но настойчивого першения в горле. Провёл пальцем по воротничку, будто тот вдруг стал теснее. Мелочь. Пустяк. Всего лишь лёгкое раздражение, которое пройдёт после первого же глотка.

Человека этого звали Зигмунд Шломо Фрейд. Австрийский психолог, невролог, создатель психоанализа - человек, осмелившийся заглянуть в те бездны человеческой души, о которых его эпоха предпочитала молчать.

Он достал кубинскую, любимую сигару, к которым привык за долгие годы - прикурил, выпустил дым к высокому лепному потолку. Тонкие белые струйки вились, поднимались всё выше, распадались на отдельные нити... Семь тонких нитей, неподвижно застывших в воздухе и смотрящих на него сверху вниз.

Фрейд моргнул. Наваждение исчезло - дым просто таял, смешиваясь с общим облаком. Он усмехнулся своим мыслям. Завтра утром его ждёт давний пациент, молодой человек из России, которому снятся странные, пугающие сны. Что может быть увлекательнее, чем чужие сны?