Кровь и пар

I

Где-то над горизонтом начинался город — первый после перевала, если верить старой карте. Путник шёл пешком. Утро стояло ясное, уже тёплое, но солнце ещё не успело раскалить воздух. Сухой ветер с юга оставлял на губах терпкий привкус пыли и металла.

Путник был одет просто, но надёжно. Потускневший камзол, платок на шее, чтоб прикрыть лицо от пыли, чёрные штаны с серыми лампасами и сапоги, знавшие долгую дорогу. На поясе — шпага с потемневшей гардой и кобура под плащом. Он шёл размеренно, как тот, кто давно решил — куда и зачем.

На обочине дороги, у вывороченной телеги, суетился мальчик. Путник остановился, прищурился от солнца. У телеги возился юнец лет тринадцати, загорелый, с вихрастой чёлкой и курткой, явно великой на пару лет вперёд. Телега явно перевернулась на ухабе — одно из задних колёс сползло с оси, и весь кузов накренился, накрыв собой мешки. Мальчик тщетно пытался приподнять телегу с помощью палки, подложенной под колесо. Но вес груза не позволял даже сдвинуть её с места.

Путник подошёл ближе, кивнув в сторону телеги:

— Стой, — сказал он, подходя ближе. — Она тебе хребет раздавит.

Мальчик обернулся. Рубаха была в пятнах земли, волосы спутались. Он вспыхнул, будто его застали за чем-то постыдным.

— Я почти справился, — буркнул он, но отступил в сторону. — Просто мешки тяжёлые… С зерном.

Путник осмотрел телегу. Ось была цела, но колесо действительно слетело. Надо было приподнять кузов, чтобы вставить его обратно.

— У тебя есть клин?

— Камень вот нашёл… — Мальчик показал округлый валун. — Но он скользит.

— Понятно. Поддержи с этой стороны, я подведу рычаг.

Он нашёл в придорожной канаве подходящую ветвь и с её помощью, напрягая плечи и спину, аккуратно приподнял телегу. Мальчик подложил камень с нужной стороны. Вместе они водрузили колесо обратно и закрепили его. Работа заняла не больше четверти часа, но на Путнике снова проступил пот, и плечо начало нудно ныть.

— Спасибо! — Мальчик отряхнул ладони и впервые улыбнулся. — А то я бы тут до заката мучился.

— С зерном на ярмарку? — спросил Путник.

— Ага. Ну, там и зерно, и мёд, и ещё кое-что. Отец велел успеть к обеду. Он с утра уже в городе.

Мальчик задумчиво посмотрел на Путника.

— А вы — кто? Путешественник? Нет, вы инженер. У вас просто плащ и штаны как у тех, кто из города Искандерии… или как там… Искаронда?

— Из Искандора, — с лёгкой улыбкой поправил его путник. — Но инженер — громко сказано, — он усмехнулся. — Просто кое-что понимаю в устройствах.

— Я бы тоже хотел стать инженером, — выпалил мальчик, будто боялся, что передумает. — Только не тут. У нас все либо пашут, либо торгуют. А мне вот интересно, как в трубе воздух удержать, чтоб он сам свистел. Безо всякого рта.

Он вдруг оживился, выдернул из-за спины что-то, сляпанное из латунных обломков и деревянной трубки — самодельная духовая пушка, сколоченная из того, что попалось под руку. Держал её двумя руками, как настоящее оружие.

— Гляньте, — сказал с азартом. — Сам сделал! Только она пока не очень бьёт.

Он закрутился на месте, высматривая что-то под ногами, потом резко нагнулся, поднял круглый камешек и зарядил его в трубку. Перевёл взгляд в сторону дороги — в стороне, на пне от поваленного дерева, восседала жирная жаба.

— Вот, смотрите… — пробормотал он, прицелился и выдохнул.

Камешек с глухим пфф сорвался с дула и врезался в землю рядом с пнём. Жаба лениво дёрнулась и упрыгала в заросли.

— Почти! — вздохнул он, но лицо у него всё равно светилось. — Всё дело в трубке. Ещё немного, и будет как настоящая.

Путник кивнул с лёгкой усмешкой:

— Главное, что вообще стреляет. Остальное — вопрос времени.

— А вас как звать? — спросил мальчик.

— Таций.

— А, почему вы пешком, где ваша лошадь? — удивился мальчик.

— Погибла. По глупой случайности, — коротко ответил Таций.

— А я — Оррен. Могу вас подвезти. Вы же в город?

Таций кивнул.

II

Они ехали по пыльной дороге, когда город показался впереди — сначала башня ратуши, потом черепичные крыши, потом каменные дома. Он был крупнее, чем Таций ожидал. И уж точно чище, чем многие из тех, что он встречал на южных трактах. Пахло свежим хлебом, конским пометом и полевыми цветами, которые продавали у ворот.

— Дома тут каменные — заметил Оррен. — А так — обычный город. Но у нас маг есть. И ещё один человек… Ну, он не маг. Он инженер. Как и вы, наверное.

— А давно он здесь? — спокойно переспросил Таций.

— Я точно не помню, с полгода. Но они с Ивур, с лекаркой нашей, вообще не ладят. Говорят, она на него на прошлой неделе чуть не закричала. А она никогда не кричит, добрая она.

— Ивур — маг?

— Она лечит. Но не только травами, понимаете? Отец говорит, у неё была сила от самой земли. Теперь она меньше, но всё ещё сильная.

— А тот инженер?

— Он собрал штуку. Пар гонит через трубы, и вода из земли сама поднимается. Даже ночью! Отец говорит, что он просто хочет впечатлить всех в округе.

Таций не ответил. Телега стучала колёсами по мостовой, и дома сомкнулись в тесные ряды. Начинался город. На площади уже расставляли шатры и лотки. В воздухе висела медовая пыль.

Ярмарка, как и большинство ярмарок, жила своим шумным и весёлым ритмом. Вокруг торговцев на ярких лотках с тканями, горшками и всякими диковинками суетились покупатели и любопытные. В воздухе смешивались запахи жареных пирогов, копчёного мяса и свежих фруктов. Люди хохотали, спорили, покупали и продавали, а на соседних улицах кричали зазывалы, рассказывая об угощениях и привезенных чудесах.

Таций ехал рядом с Орреном, когда мальчик вдруг повернулся к нему.

— А что вы сюда приехали? — спросил он, не скрывая любопытства.

— Проездом, — ответил Таций, чуть пожав плечами. — Но мне бы найти лавку, где травами торгуют. Нужны пополнить запасы в дорогу.

Оррен обернулся, указывая рукой на небольшую лавочку у площади.

— Вот она! Видите, бабулька за прилавком, в зелёном платке. Это её лавка. Прямо туда и идите.

Таций взглянул в сторону, где стояла пожилая женщина, перебирающая маленькие пучки зелени. Он кивнул Оррену в знак благодарности, спрыгнул с телеги и направился к лавке.

Когда Таций поставил ноги на землю, он повернулся к Оррену, который с любопытством наблюдал за ним.

— Если ты действительно хочешь стать инженером, — сказал Таций — езжай в Искандор. Там готовят лучших технократов. Учёба будет сложной, но если действительно решишься — это место для тебя.

Оррен по-ребячески заулыбался, светясь от восторга.

— Конечно! Как только мне пятнадцать исполнится, я сразу поеду! — ответил он, словно всё уже решил. — Там точно научат, да?

Таций улыбнулся, не став разубеждать мальчика в его решимости и направился к палатке с травами. Как только он подошел, его обдал приятный запах свежих трав и ароматов. Женщина за прилавком была старенькая, в зелёном платке, её морщинистое лицо излучало добродушие, а глаза сверкали при виде нового покупателя.

— Здравствуй, милок, чем могу помочь? — весело спросила она, поднимая голову и осматривая Тация.

Таций начал расспрашивать о травах, подходящих для его путешествия. Она с готовностью подала ему несколько местных, полезных растений. Солодку и мяту они нашли без труда. Но когда он упомянул о редких травах, старушка, покачав головой, сказала:

— Ох, сереброцвета и жёлтой лаванды у меня нет, милок. Не собираю я такие. Они растут далеко, а я в свои годы туда уже не дойду, со спиной моей! — она шутливо приподняла плечи, как бы оправдываясь. — А внуков не заставишь идти, они ведь не могут понять, что это значит.

Она вздохнула, прищурив глаза, и потом продолжила:

— Но смотри, вон там, на площади, у той женщины, — она указала в сторону, — Ивур зовут её. Она как раз такие травы знает и находит, можешь у неё спросить. Может, она поможет, она местный лекарь.

III

На площади становилось все более людно. Возле одной из лавок стояли двое мужчин и закрепляли на стене здания металлический светильник — длинный корпус с проволочной спиралью внутри. По мостовой змейкой тянулся тонкий изолированный провод, который шёл к какой-то гудящей коробке на повозке. Третий рабочий, ругаясь и сплёвывая, пытался прикрутить к стене крепёж.

Посреди площади стояла повозка, она гудела, пускала пар. За ней сновал человек в чёрном жилете с медными пуговицами, цилиндре, наклоняясь то к рабочим, то к прибору. Он был явно доволен происходящим.

— Слишком низко! — крикнул он кому-то. — Дети будут бить камнями! Выше, вот сюда! У нас же стандарт, чёрт тебя побери!

Таций, наблюдая за происходящим, уже собирался пройти мимо — но движение в толпе привлекло внимание.

Из-за одного из прилавков шагнула женщина в синей мантии — и шла быстро. Походка у неё была решительной, лицо напряжено. Это была та самая Ивур. Таций почувствовал, как воздух будто чуть задрожал.

— Ты хоть понимаешь, что творишь?! — выкрикнула она, не дойдя и десятка шагов. — Ты просто взял и воткнул эту дрянь в самое сердце города?!

Парень в цилиндре обернулся, не сразу сообразив, кому это адресовано. Увидев Ивур, он усмехнулся и, не останавливаясь, повернулся обратно к рабочим.

— Закрепите провод повыше, иначе в следующий раз на него написают козы.

— Не отворачивайся от меня, Фенрик! — рявкнула она.

Толпа замерла. Кто-то перестал жевать яблоко, кто-то наклонился ближе. Один ребёнок запищал от восторга. Редко в этих краях случалось что-то громче рыночной перебранки.

Фенрик выпрямился, наконец взглянул на неё — с таким выражением, будто перед ним стояла сердитая продавщица, жалующаяся на цену масла.

— У тебя, кажется, снова истерика, Ивур. Это потому, что твой костяной чайник больше не варит зелья?

Она подошла ближе. В голосе — металл, в глазах — пламя.

— Ты лишаешь меня возможности лечить. Каждый день! Из-за твоих труб и искр умирают люди! Ты с этим спокойно спать можешь?

— Я с этим не сплю, дорогуша, — отозвался он, не моргнув. — Я работаю. Чтобы вы, магички, наконец перестали быть незаменимыми. Как только ты это поймёшь — тебе же будет проще.

— Ты играешь с силами, которых не понимаешь! — почти выкрикнула она, вскинув руки. — Здесь тебе не твой дом — Искандор. Здесь — живая земля. Духи, память предков, равновесие. А ты притащил свои железяки, они как чума!

Фенрик развёл руками и повернулся к толпе:

— Кто-нибудь хочет, чтобы у него снова вода шла только по средам и только с молитвой?

Раздались неуверенные смешки.

— Прочь с площади, пока я тебя не вышвырнула сама, — прошипела Ивур. — И забери с собой этих... этих копателей!

— Настроение у тебя сегодня боевое, — вздохнул он. — Но ты уже не так молода, постыдилась бы!

Ивур, стиснув зубы, схватила первый попавшийся камень и швырнула в него. Камень едва не задел его плечо — тот уклонился с кошачьей лёгкостью, и тут же один из рабочих бросился было в её сторону.

— Не надо, — отмахнулся Фенрик. — Она всё равно промахивается.

Он посмотрел на Ивур, и в голосе стало чуть больше холода.

— Ты не ведьма, ты просто баба, которая не может смириться, что её время прошло.

— А ты, Маккарти, — сказала она тихо, — напоминаешь мне о сорняке, который считает себя садовником.

Ивур повернулась, уходя сквозь толпу, как нож сквозь ткань. Люди расступались перед ней, а Таций стоял всё ещё, не шелохнувшись, глядя на фонарь, который как раз в этот момент вспыхнул тусклым жёлтым светом.

_________________________________________________________________________

Тацию меньше всего хотелось подходить к женщине, которая только что готова была вышвырнуть человека с площади с одними только словами. Он сделал шаг — и тут же замер: Ивур, словно по инстинкту, резко обернулась, взгляд впился в него с точностью хищной птицы. В эту секунду Таций понял, что, будь в ней хоть немного злобы — он уже валялся бы на мостовой, задетый не словом, а чем похуже.

Он невольно остановился. Глаза Ивур метались коротко, как будто она решала: сжечь его взглядом или дать договорить.

— Проклятье, ещё один... — выдохнула она почти беззвучно, но в голосе её слышался не гнев, а усталость, затянувшаяся на годы. — Что вы все здесь потеряли? Чем вам так мил наш несчастный город?

Таций медленно поднял руки ладонями вперёд, демонстрируя мирные намерения.

— Я не местный, и лезть в ваши дела не собираюсь, — сказал спокойно. — Мне только нужны кое-какие травы. Жёлтая лаванда, сереброцвет... Торговка в зелёном платке сказала, что вы можете помочь.

Ивур перевела взгляд на упомянутую старушку — та как раз сновала вдоль своего прилавка, поглаживая мешочки с сушёными корешками. Женщина фыркнула, потом снова посмотрела на Тация. Что-то в её лице смягчилось, но не до конца — будто позволила себе вспомнить, что люди бывают не только обузой.

— Да, помочь могу, при условии, что вы затем сразу уберетесь из города. Но такие травы я в лавку не таскаю. Они у меня дома. Если надо, я могу за ними сходить.

В этот момент Таций почувствовал, как воздух вокруг слегка изменился. Он ощутил, как магия в воздухе стала более вязкой, словно она пробивалась через что-то плотное, не давая себе покоя. Этот оттенок смущённой магии был не таким уж редким явлением, но всё равно привлек его внимание. Он знал, что это не просто случайность — что-то в мире поменялось, пусть и ненадолго. Это ощущение было обычным для того, кто часто сталкивался с изменениями магического фона, но оно всё равно заставило его насторожиться.

Таций, глядя на Ивур, слегка наклонил голову.

— Разрешите, я вас провожу, — сказал он, не скрывая в голосе интереса к происходящему.

Ивур, на её лице мелькнула лёгкая улыбка, скорее усталая, чем радостная, но она кивнула.

— Хорошо, — ответила она с лёгким согласием.

Таций шагнул за ней, и они направились к её дому.

IV

Ивур шла быстро, но размеренно. Таций едва поспевал за ней, и по пути взгляд сам цеплялся за детали — за то, как голубоватая бандана, украшенная вышивкой в виде звёзд и цветов, ловила дневной свет; как под ней выбивались завитки густых чёрных волос. Она двигалась уверенно, по-хозяйски, и в каждом шаге сквозила сила. Казалось, её не смущает ни внимание прохожих, ни тишина улиц, ни спутник рядом. Платье было тёмное, простого покроя, но хорошо сидело; поверх — тёплая безрукавка, поношенная, но чистая. Узкий кожаный пояс был затянут плотно, из него сбоку свисал мешочек, с другой стороны — нож с кривым лезвием. Возраст у неё угадывался не сразу, но черты лица свежи, и шаг — совсем не возрастной. Такая женщина могла лечить, учить, выгонять бесов — и при этом даже не повышая голос.

Дом оказался совсем рядом, почти в сердце города — двухэтажный, с глухими ставнями и косым дымоходом. Перед крыльцом сидел старик в изношенной рясе, протягивая дрожащую руку к редким прохожим. Но когда Ивур подошла ближе, он опустил руку и с тихой, почти детской теплотой сказал:

— Да хранит тебя свет, матушка.

Ивур кивнула ему, не замедляя шага. Таций заметил, как на его лице промелькнула благодарность — не вымученная, а настоящая. Видно было, что этот человек давно уже не молится на богов, а на тех, кто реально помогает.

— Не ожидал, — сказал Таций, глядя на здание. — Обычно те, кто вроде тебя, селятся у кромки леса. Поближе к травам, духам, к земле. Это слишком... городское место.

Она открыла дверь и обернулась, чуть скосив глаза, будто уловив его мысли:

— Я лечу людей, молодой человек, а не бурундуков. Если тыкве плохо — она не придёт ко мне сама. А если человеку плохо — пусть дойдёт без лишней муки. А те, кто прячется на задворках, часто прячутся не от города, а от его глаз. Мне бояться нечего.

Дом внутри был просторный. Не обветшалый, не скрипучий — скорее строго чистый. Они миновали узкий коридор. За одной из дверей послышался едва различимый хрип — не страшный, но натужный.

— Палата, — коротко сказала Ивур. — Лежат те, кто на грани. Иногда неделями вытаскиваю. Пускай будут у тепла.

Таций ничего не ответил, только прошёл следом, пока не вошли в переднюю комнату. Здесь всё было иначе — как будто он шагнул в иную стихию. Потолок увешан сухими травами, в углах — связки перьев, пучки костей и заговорённые узлы. На одной из полок череп ящера глядел, будто следил. Запах — то ли камфоры, то ли кровавика — ударял в нос мягкой тяжестью.

— Ты тут живёшь или... принимаешь? — Таций огляделся. Слово «кабинет» к этому месту не клеилось.

— Я тут держу то, что помогает жить. А иногда — и умирать, если надо, — сказала Ивур. — Называй как хочешь.

Таций провёл пальцем по деревянной стойке, замечая странные знаки, вырезанные в поверхности. Не декоративные. Рунные. В одном углу — полустёртый круг, похожий на тот, что он когда-то видел в лагерях перед наступлением.

— Ты... воевала?

Ивур удивлённо подняла бровь.

— Нет. А ты?

— При осаде Вараакса, — ответил он. — Маги тогда такие же знаки рисовали, перед тем как город брать. Они так усиливали свою магию.

Он не договорил. На полу, возле стены, под пучками белёных трав, он заметил почти стёртую линию круга. Жертвенный? Не боевой. И точно не медицинский.

— Я никогда не брала в руки клинок. Но это не значит, что я не воин, — сказала она. — Мой враг с грохотом крутит шестерёнки, топчет корни, выжигает воздух.

— Здешний изобретатель, — догадался Таций.

— Полгода назад поселился за городом. Взрывами разбудил лис, духи бежали прочь. Сначала я думала — ну и пусть. Но потом... стало хуже. Силы стали ослабевать. Ритуалы — будто через тряпку. Я колю, варю, читаю слова — а будто в пустоту шепчешь.

Таций нахмурился. Он слышал об этом. Фон антимагии — редкое явление, малоизученное. Там, где техника лезет слишком глубоко, магия отступает. Пока никто не знал почему.

— Думаешь, он — причина?

— Не думаю. Знаю, — отрезала она. — С каждым днём сложнее лечить. С каждым днём мне всё труднее держать их здесь, — она кивнула на дверь с хрипом за ней. — Один раз не справлюсь — и кто-то не встанет. С этими словами Ивур протянула Тацию сверток с травами.

Таций поднял взгляд:

— Я думал, что всё это... приглашение, разговор — были не только из-за трав. Ты ведь знала, кто я. Подумал, ты хочешь, чтобы я помог.

Ивур, стоявшая к нему вполоборота, засмеялась. Не громко — тихо, но с металлической ноткой.

— Просить помощи у шавки Искандора? Не льсти себе. Я не дура. Я ясно вижу кто ты есть. Ты вроде такой учтивый, но мне очевидно за кого ты всю жизнь сражаешься.

Она шагнула к нему ближе, глаза её сверкнули:

— Я не зову на помощь. Но раз уж ты здесь, передай своим… всем этим “Фенрикам”: если они хотят перекроить мой мир, пусть знают — я сдам его только по кускам. С боем. И не важно, чего это будет мне стоить. Я не отдам своё.

На мгновение в комнате стало слишком тихо. Таций не сдвинулся с места, но его взгляд стал жёстче. Это был не страх, скорее что-то древнее, из тех времён, когда человек чувствует, как под кожей что-то начинает ползти. Магия. Угроза. Что-то, что стоит выше всего.

Ивур же просто смотрела на него — спокойно, без вызова, но упрямо еще несколько секунд не отводила взгляд.

Таций еще раз взглянул на руны на полу. Слишком много силы в этом доме. И слишком много решимости.

--- Я уже видел магов, готовых на большее. Те жгли ради власти. У неё в доме пахло не властью — пахло страхом. Она не искала силы. Она боялась её потерять. --- подумал Таций.

Выходя, он подумал, что, пожалуй, стоило бы поговорить с самим инженером. Понять, что он делает — случайно ли. Или с бездумной самоуверенностью.

V

Ярмарка всё ещё шумела, когда Таций вернулся на конный двор. Он обошёл загон, не торопясь, останавливаясь у каждой лошади. Черногривый жеребец оказался ленив, коричневая кобыла вздрогнула от его взгляда. Он почти уже повернулся, чтобы уйти, как одна — серой масти с серебристой гривой, будто запорошенной инеем, — вдруг поднялась на дыбы при его приближении. Не с яростью — скорее, с вызовом.

— В ней огонь, — сказал Таций, немного отступив, но не отвёл взгляда.

— А то, — отозвался конюх, подойдя сбоку. — Это моя любимая. Упрямая, как весенний ветер. Но не злобная.

— Как зовут?

— Валлой кличут — сказал конюх, пожав плечами. — У меня жинка имена кобылам выбирает. Говорит, так в старь кобыл крепких называли или вроде так звучало слово вьюга на языке ее дедов, не помню. Кто знает, что в мозг бабий взбрело.

Таций кивнул. Ему понравилось, как это звучит. Валла. Строго и просто.

Он заплатил, взял уздечку и сам затянул подпругу. Лошадь не сопротивлялась, только мотнула головой, когда он положил ладонь ей на шею.

— Скажи мне, конюх, где живёт здешний инженер? — спросил Таций, уже готовясь взобраться в седло.

— Фенрик? А, вы могли бы его здесь застать, да только он, как всегда, скупился на ярмарке и укатил домой. Езжайте вон по той дороге, — он махнул рукой за плетень. — Только выедете за город, и чуть дальше, до самого леса — там его дом и найдёте.

Таций встал в стремена, взобрался в седло, поправил плащ.

— Ну что, красавица, — сказал он лошади, — смотри не скинь меня, как прошлая.

Валла мотнула головой, и они тронулись.

_________________________________________________________________________

Дом Фенрика он узнал сразу. Не по вывеске — по трубам, которые росли из него, как корни наоборот: металлические стебли выползали из стен и снова входили внутрь, опоясывали сруб, обвивали окна, и казалось, будто дом не строился — а был захвачен чем-то, что в нём теперь проросло.

Рядом с домом возвышался амбар. Из его стен валил пар и дым. Трубы гудели низко, словно животное во сне. Перед домом сновали люди — кто-то тянул канат, кто-то копал траншею, кто-то стоял, отдыхая, с папиросой в зубах. В серых рабочих куртках, с разводами пота и копоти.

Среди них двигался Фенрик — уверенный, громкий, очень деловитый. Он прикрикивал, махал руками, заглядывал под доски и внутрь труб, и выглядел скорее старшим на стройке, чем инженером.

Когда Таций приблизился к ограде — шагов за тридцать до дома, — Фенрик заметил его.

— Глядите-ка, — крикнул он и пошёл навстречу. — Не часто у нас такие лампасы на дорогах встречаются!

Он ткнул пальцем в штаны Тация, где на боку шли серые полосы — знак принадлежности к городу Искандору. Таций подошёл ближе — и впервые смог рассмотреть парня как следует.

Юноша был почти мальчишкой — уж слишком моложав, чтобы на его долю выпадали такие конфликты. Хотя, может, как раз в этом всё и дело: в юности легче всего влезать в беду с горящими глазами и полным убеждением, что ты прав.

На голове — цилиндр, чуть сбившийся набок; из-под него выбивались русые пряди, вьющиеся от влажности. Лицо гладко выбрито, и на нём почти не было следов усталости — только неугомонная улыбка, та самая, с которой лезут в споры, не чтобы победить, а чтобы не уступить. Не ехидство, а привычка идти наперекор — даже не ради цели, а ради самого движения. Улыбка живого, дерзкого человека, которому ещё никто не сломал хребет.

Он был худ, но не хрупок — в плечах держался уверенно. Больше похож на молодого жеребца, чем на инженера. Что-то в нём вызывало лёгкое раздражение — слишком он напоминал тех, кто не сомневается ни в себе, ни в будущем. И всё же… в этой уверенности сквозила не злоба, а сила. Такая, что легко могла оказаться полезной — или разрушительной.

Таций без труда представил: не академик, не служащий, а из вольных. Один из тех, кто ушёл от столов и чертежей в поля и мастерские. Кто строит, не дожидаясь одобрения. И если рушит — то тоже с расчётом.

— Фенрик Маккарти, инженер и изобретатель. — Он протянул руку.

— Таций. — Пожали друг другу руки. — Я слышал о тебе. Говорят ты поразил всех местных зевак своим изобретением.

— Ну, разве они могут его понять, даже осознать! Но оно точно изменит местный уклад жизни. Пойдём, брат, покажу кое-что. Такого ты точно не видел.

Он повёл Тация мимо дома, к амбару. Внутри пахло паром, металлом и чем-то сладким — маслом или горелой резиной. В самом центре зала возвышался механизм — огромный, как горло дракона. Трубы, котлы, колёса, вентильные каскады. Машина дышала и скрипела, даже стоя без движения. Её корпус покрывали клейма, латки, следы сварки.

— Это она, — сказал Фенрик с гордостью. — Сердце воды. Эта малышка может поднять до сотни ведер в минуту. А если дадим давление — и полив, и отопление, и, возможно, даже свет.

Таций провёл рукой по трубе. Горячее. Слишком горячее для простого насоса. — Ты точно не перегружаешь ядро?

Фенрик усмехнулся: — Боишься, что рванёт? Не волнуйся, я знаю, что делаю.

Таций кивнул, обошёл машину кругом.

— Впечатляет. Но... я слышал, ты не слишком ладишь с местной ведьмой.

Улыбка Фенрика поблекла, но в голосе зазвенело раздражение, тонко переплетённое с презрением:

— Ведьма? Да будь моя воля, я бы вообще их всех перевёл в раздел суеверий. Она цепляется за своё место, как мох за камень. Боится, что я вытесню её байки и травки настоящей работой. А я вытесню. Не ради славы, ради людей. Они заслужили воду без молитв и свет без жертв.

— Я просто думаю, — сказал Таций, глядя на коленчатый вал, — что иногда лучше уступить. Местам, где всё уже давно как-то устроено. Твоя работа может быть великой, но не всегда стоит ломать ради неё чужие порядки.

Фенрик замер, прищурился, а потом улыбнулся, как будто что-то осознав.

— Понятно. Цепной пёс, — бросил он, отступая к углу амбара.

Открыл ящик верстака, вытащил бумагу с гербовой печатью и протянул её Тацию.

— Вот. Сертификат. Можешь передать своему надсмотрщику, что все в порядке.

Таций даже не посмотрел.

— Я не за бумагой. И не по приказу. Просто предупреждение. Иногда боль, которую мы причиняем, не ведёт к свету. Ты хочешь дать людям благо — но не ценой же чужой крови.

— Как грубо сказано, — скривился Фенрик. — Я никому не причиняю боль. А ведьма... пусть катится к чёрту, если бы он существовал. Я помогу людям. Они не будут стоять на коленях перед чарами и проклятиями. Я дам им возможность жить. И плевать мне, сколько ведьм при этом завоют.

Таций помолчал. Потом тихо сказал:

— Брат, я прошу. Будь осторожен.

Фенрик отвернулся.

Таций развернулся, шагнул к выходу. Остановился у двери амбара, провёл рукой по тёплому металлу.

— Машина у тебя — сильная. Только не забывай: Если разрушить всё, что было до нас — останется ли что-то, на чём можно строить? —

Он вышел из амбара не оборачиваясь.

VI

Корчма гудела. Воздух был густ от дыма, запаха тушёной капусты и звона жестяных кружек. Где-то в углу играла шарманка, выводя фальшивую, но бодрую мелодию. Люди ели, смеялись, спорили. У кого-то спор переходил в потасовку, у кого-то — в объятия. В обычный вечер в обычном городе всё казалось живым и простым.

Таций сидел у стены, обхватив кружку с тёплым элем, и молчал.

Он думал о Фенрике. О доме, который больше напоминал не жильё, а организм, заражённый металлической лихорадкой. О трубах, идущих по стенам, как гангренозные жилы. О голосе Фенрика, звенящем верой, не просто в машины — в идею, в освобождение. Это была не просто амбиция. Это было мессианство.

И одновременно — об Ивур. О ритуалах, которые стали шаткими, как рассохшиеся доски. О ведьме, что может ошибиться. О людях, которые теперь могут не проснуться.

Мир двигался. Таций знал это лучше многих. Он сам был частью тех, кто толкал его вперёд. Но вопрос был в другом — куда этот толчок приведёт? И не снесёт ли он всё, что не вписывается в расчёт.

Если разрушить всё, что было до нас — останется ли что-то, на чём можно строить? - вновь подумал Таций.

Он всё чаще ловил себя на ощущении, будто присутствует при медленно надвигающейся катастрофе. Не внезапной, не врывающейся как буря. А той, что ползёт исподтишка. Сквозь медные трубы. Сквозь добрые намерения. Сквозь горячие речи Фенрика.

Он не боялся прогресса. Но он боялся прогресса, идущего без свидетелей. Без тех, кто скажет: "Постой. Давай подумаем".

Таций сделал глоток и поставил кружку обратно на стол. Он понимал, что ничего не сделает. Не остановит. И всё, что ему оставалось — надеяться, что этот мир, может быть, переживёт ещё одну трансформацию. Но сердце было тяжёлым.

Снаружи раздался топот копыт. Резкий, тревожный. В корчму влетел запыхавшийся человек. Дверь со стуком ударилась о стену, и в зал ворвался холодный воздух и запах мокрой шерсти. Плащ на нём был промок до нитки, волосы прилипли ко лбу.

— Беда... — выдохнул он. — Беда, люди...

Он задыхался, хватая ртом воздух как рыба. Корчмарь вышел из-за стойки, хмурясь.

— Ты что несёшь? Где? — спросил он.

— Мальчишку... Лошадь сшибла... — Мужчина заикался от усталости, сглатывая. — Кучер не увидел в темноте, он... ехал быстро, с ярмарки... Мальчонка вышел на дорогу...

— Кто? — Корчмарь шагнул ближе. — Какой мальчонка?

— Оррен... Сын Халла, фермера из Верхней балки. Я сам видел. Кровь… много крови. Халл не стал ждать, сразу повёз его к ведьме.

Таций, до этого сидевший в тени у стены, поднялся.

— Он жив?

Мужчина повернулся к нему, сбив дыхание.

— Дышит… пока. Но еле-еле. Лицо всё белое, и грудь... как вогнутая...

Слова утонули в шуме, но Таций уже их не слышал. Где-то внутри него что-то дрогнуло. Сначала лёгкое покалывание в затылке. Потом — густой, липкий дискомфорт, будто вино с горечью. Пространство вокруг сгустилось, как будто воздух стал гуще, тише, и магия — чужая, невидимая, но знакомая — начала ворочаться в глубине восприятия.

Он оглянулся. Никто из присутствующих не отреагировал — пили, смотрели в сторону, продолжали шептаться. Только он ощущал это.

Он знал это чувство.

Схватив свой плащ, он вышел на улицу, где дождь уже хлестал по камням. Вскочил на лошадь.

Пока скакал, пытался понять, что именно ощущает. Это была магия — да. Но не исцеляющая, не мягкая, не живая. Она была голой, как обнажённая проволока, холодной и голодной.

Почти такая же, как тогда. Как в Варааксе, когда…

Он не договорил даже внутри себя. Но сердце уже всё поняло.

Таций скакал сквозь темноту, мимо пустых дворов, едва различимых в дождевой пелене. Ветер хлестал по лицу, срывая капюшон. Когда до ярмарочного круга оставалось всего несколько улиц, его будто что-то ударило в висок — не физически, нет, скорее изнутри, точно раскалённая игла проткнула сознание.

Он захрипел, резко подался вбок — и едва не вылетел из седла. Лошадь сбавила ход, остановилась, почуяв неладное. Таций, сгибаясь пополам, с трудом втянул воздух.

На миг у него не осталось мыслей — только густая, болезненная тяжесть, сгусток магии, доведённый до предела. Ни один живой организм не должен был это чувствовать. Ни один разум не мог этого хотеть.

Он погладил лошадь по шее.

— Хорошая… — выдохнул, всё ещё дрожа. — Хорошо, что выбрал тебя, девочка…

Но уже было ясно. Он опоздал. Что бы ни пыталась совершить Ивур — оно завершилось.

Двор её дома был полон людей. Они не шумели. Не лезли внутрь. Стояли, прижимая плечи, прячась под наспех натянутыми капюшонами и мокрыми руками. Молча. Кто-то шептался, кто-то молился.

Таций слез с лошади, медленно, точно во сне. Пальцы сами нашли рукоять пистолета. Он даже не осознавал, зачем — но вынул его, держал низко, не направляя. Просто — чтобы был.

Таций вошёл.

Раньше этот дом был просто странным. Теперь — он был чужим. Воздух внутри стоял густой, тёплый, тяжелый. Не как в жилище. Как в парной, затопленной второпях. Стены потели. Пол казался липким. Что-то хрипло треснуло под подошвой.

Из передней доносились женское рыдание.

Он шагнул туда.

На полу, прямо у печи, на коленях сидела Ивур. Её платье было насквозь мокрое от дождя и крови. В её руках лежал мальчик. Тот самый. Оррен.

Ивур не плакала — она выла. Низко, хрипло, раздирая себе горло. Слова не складывались в речь. Но Таций слышал:

— …её больше нет… нет… зачем… зачем я…

Он замер. Не было смысла спрашивать, что произошло. Всё уже было видно.

Магию, остатки которой он ощущал в комнате — это была не исцеляющая попытка. Нет. Это был ритуал. Смерть мальчика… не была случайной. Когда она поняла, что его не спасти, она пошла дальше. Сделала то, чего никогда не должна была.

Он сделал шаг ближе.

— Ты… пыталась использовать его, — сказал он. Тихо. Не как обвинение, а как констатацию. Как догадку, с которой не хочется соглашаться.

Она подняла голову, лицо перекошено. Губы в крови.

— Это не должно было… — простонала она. — Его смерть не должна была быть… напрасной…

Тишина после этих слов показалась особенно глубокой.

Таций смотрел на неё, не двигаясь. Потом — на мальчика.

Маленькое, тонкое тело, лицо уже бледное, почти прозрачное. Руки всё ещё цеплялись за её запястья, как будто пытались удержать в этом мире. Он не знал, был ли он жив в момент, когда Ивур начала ритуал. И не хотел знать.

Он вышел.

Люди расступались перед ним так, как расступаются перед тем, кто вышел из огня.

— Где отец мальчика? — Таций спросил глухо.

Кто-то кашлянул, кто-то отступил. Наконец, один мужчина, с широким лицом, сказал:

— Он… с мужиками к Фенрику поехал. Только узнали — сразу…

Таций закрыл глаза на миг.

Промедление стоило им всем слишком многого.

VII

Таций мчался по размокшей дороге, лошадь хлюпала копытами по грязи. Уже с гребня холма он заметил дым — жирный, чёрный, не от печи. Дом Фенрика.

Когда подъехал ближе, понял: опоздал. Пламя вырывалось из окон, стены трещали, над крышей клубилось пламя. У порога — тела. Двое, может трое. Рабочие. Видимо, задержались допоздна, и оказались не в то время, не в том месте.

Дверь в дом заколотили так, будто дом был гробом, а Фенрик — покойником, которому не положено выбраться.

Вокруг — мужчины. Селяне. С вилами, топорами, кто с мотыгой. Во главе — коренастый мужик с покрасневшим лицом, который кричал команды. Таций понял, кто это. Отец Оррена.

И понял ещё: эти люди ничего не знали. Ни о ритуале, ни о том, что именно Ивур сделала. В их глазах магия Ивур ослабла — а значит, виноват был тот, кто принес с собой железо. Кто нарушил равновесие. Кто не был зван.

Пелена ярости застлала им глаза.

Он приблизился. Кто-то из толпы обернулся, ткнул пальцем:

— Смотрите! Ещё один! Давайте и его — туда же!

Таций спокойно спешился, мокрый плащ слипся от дождя.

— Что вы наделали? — спросил он тихо.

Отец мальчика шагнул вперёд, губы дрожали:

— Он… выродок… железяками своими... он всё испортил! Его никто не звал! — голос срывался. — Он вмешался! Я потерял сына — навзрыд крикнул Халл.

С каждым словом он всё сильнее сжимал кулаки, и слёзы лились по его щекам.

— Вы… вы все… вы решили поиграться с тем, чего не понимаете. Пошли против воли богов — и вот мы все за это поплатились!

Таций шагнул ближе, приподняв ладонь, словно стараясь усмирить:

— Послушай. Я…

— Да что ты его слушаешь, Халл?! — выкрикнул кто-то сбоку. Грубый голос, надтреснутый, но уверенный. — Его в петлю! В назидание остальным! Чтобы ни один выродок больше не сунулся к нам!

— Верёвка есть! — закричал кто-то из глубины толпы, и действительно — мужик с узловатым лицом поднял над головой моток, уже затянутый в петлю.

— Повесить его к чёртовой матери! —
— Пусть знает, как детей губить! —
— Сжечь, как того чернокнижника! —

Крикливое согласие пошло по рядам, вспыхнуло — и уже двое рванулись вперёд.

Кто-то крикнул сзади — и земля загудела под ногами. Таций обернулся — мужик с камнем в руке мчался прямо на него. Ни выкрика, ни замаха — только оскал и тяжёлое дыхание. Таций шагнул в сторону и ударил навстречу. Его кулак врезался в скулу с глухим, мясистым звуком. Нападавший рухнул, камень покатился в грязь, следом — кровь.

Из толпы уже несся другой. Высокий, с дубиной, налитый злостью до краёв. Он замахнулся с плеча, как палач. Таций не отступил — поднырнул, поймал его за запястье и провернул с хрустом. Мужик взвыл, тело скрутило от боли, дубина выпала из пальцев.

Третий был ближе всех — остриженный, в глине по пояс, с лопатой наперевес. Он орал что-то бессвязное и прыгнул вперёд. Лезвие шпаги мелькнуло у бедра Тация. Один взмах — и удар лопаты сбит. Второй — и нападавший рухнул в грязь, скользя грудью по жиже.

Таций шагнул вперёд, направив пистолет ему в лицо.

Тишина рухнула на всех как плита.

Треск огня. Вонь гари. Падающий дождь.

Он поднял голову, посмотрел на мужчин. Медленно, по одному. Каждому — в глаза. Один отвёл взгляд. Второй отступил на шаг. Третий — уронил вилы на землю. Кто-то из задних рядов незаметно отступил.

Даже тот, что держал верёвку, скомкал её и спрятал за спину.

Толпа гудела уже не с яростью, а с тревогой.

Таций дышал часто, но ровно. Он чувствовал, как жажда боя ещё держит мышцы напряжёнными. Но разум уже возвращался. Он перевёл взгляд на тела рабочих у дома. На то, как пламя пожирало окна, не давая дождю его погасить.

А потом — вспомнил собственные слова. Если разрушить всё, что было до нас — останется ли что-то, на чём можно строить?

Он убрал пистолет, повернулся, не говоря ни слова, и пошёл к лошади. Позади рыдал Халл, сгорбившись под дождём, а толпа расступалась молча.

Фон дома трещал, пылал, подрагивал от жара, несмотря на дождь. Ливень лил по раскалённой крыше, по вспухшим брёвнам, но не мог загасить пламя. Запах жжёного дерева и гари мёртвого висел тяжёлым шлейфом.

Таций вскочил в седло и уехал, не оборачиваясь.

Когда шум толпы стих, всё будто вернулось на круги своя. Только дождь продолжал идти, и тихо трескался догорающий дом.