Кровь на чёрной земле

Жара не просто висела в воздухе — она давила, словно физическая тяжесть, полная обещания грозы, которая никак не могла разразиться. Это была густая, влажная жара, от которой одежда прилипала к коже, словно нежеланный второй слой. Дмитрий Воронов вытер пот со лба тыльной стороной ладони, оставив влажный след на руле арендованного «Рено». Кондиционер сдался час назад, превратившись в хрипящее устройство, выдувающее слабое, чуть теплое дыхание с запахом старой пыли и перегретого пластика.

Он словно ехал по зеленому туннелю. Деревья здесь — в основном березы и сосны, с редкими темными, угрюмыми елями — склонялись над дорогой, их ветви переплетались, как пальцы, сомкнутые в молитве или, возможно, в удушающем захвате. Солнце, густо отфильтрованное сквозь полог листвы, расписывало потрескавшийся асфальт пятнами света и тени, которые слишком уж напоминали движение.

Дмитрий посмотрел на GPS в телефоне. Синяя точка плавала в безликой серой пустоте. Ни дороги, ни ориентиров — лишь цифровой эквивалент пожатия плечами.

— Пересчет маршрута, — в десятый раз произнес механический голос тоном, лишенным нарастающей паники, которую начинал испытывать Дмитрий.

Он выехал из Москвы на рассвете, гонясь за историей, которая казалась хрупкой уже тогда — серия исчезновений в рязанской глуши, которые полиция подшила под «несчастные случаи» и благополучно забыла. Городские жители, заблудившиеся в болотах, пьяные или глупые. Такое случалось каждый год. Но семь человек за восемнадцать месяцев — это не статистика, это закономерность. И Дмитрий, при всем своем цинизме, при всей той усталой отстраненности, что сходила нынче за журналистскую объективность, не мог игнорировать закономерность.

Особенно когда одно из имен в деле, глубоко погребенное в генеалогии региона, было Воронов.

Дорога становилась все хуже. Асфальт сменился гравием, а затем укатанной грунтовкой, изрезанной колеями от тракторов и тяжелых грузовиков. «Рено» застонал в знак протеста, подпрыгивая на неровной поверхности. Пыль поднималась удушливыми облаками позади, покрывая заднее стекло тонкой серой пудрой.

Нужно было остановиться. Нужна была вода, указания и, возможно, минута, чтобы убедить себя, что приезжать сюда не было колоссальной ошибкой.

Впереди показался просвет в деревьях — небольшая поляна, где лес словно отступил назад, неохотно. В центре стоял деревянный крест, выбеленный солнцем и снегом, защищенный маленькой двускатной крышей. Голубец — намогильный знак для тех, кто погиб на дороге, или, возможно, просто придорожная часовня для путников. Он опасно накренился влево, закрепленный грудой камней у основания.

Дмитрий остановился, двигатель заглох с треском, подозрительно похожим на предсмертный хрип. Тишина, что последовала, была мгновенной и абсолютной. Ни шума транспорта, ни отдаленного гула цивилизации. Только лес.

Он вышел, его ботинки захрустели по гравию. Воздух здесь был другим — все такой же горячий, но более тяжелый, пропитанный запахом сосновой смолы и чего-то еще, чего-то скрытого под влажной землей и гниющими листьями. Это был запах стоячей воды, вещей, медленно разлагающихся в темноте.

Дмитрий подошел к часовне. Приблизившись, он увидел, что основание — не просто камни. В щели были вплетены пучки сухой травы, перевязанные красной нитью. Маленькие плошки с молоком, свернувшимся в жару, стояли на плоских камнях. И монеты — современные рубли вперемешку со старыми, потускневшими советскими копейками.

Подношения.

— Колоритно, — прошептал Дмитрий, но слово прозвучало жидко. Это не была музейная экспозиция. Трава у стеблей была зеленой; молоко еще не до конца расслоилось. Кто-то был здесь недавно. Кто-то, кто верил, что этот покосившийся крест нужно кормить.

Он потянулся, чтобы прикоснуться к дереву, затем отдернул руку. Ощущение вторжения кольнуло в затылке. Это было нелепо. Он был человеком двадцать первого века, человеком, живущим на Wi-Fi и кофеине. Он не верил в суеверия.

И все же он не коснулся креста.

Звук нарушил тишину — низкое, ритмичное жужжание. Слепень, крупный, с большой палец, кружил над его головой с агрессивной настойчивостью. Он отмахнулся, промахнулся. Муха приземлилась на капот машины, её переливчатые крылья мерцали.

Дмитрий повернулся к машине. — Ладно. Ориентиры.

Он достал бумажную карту из бардачка, реликт, купленный на заправке три часа назад. Разложив её на теплом капоте, он попытался определить свое местоположение. Спас-Клепики должны быть к северу. Моховое, деревня в центре исчезновений, была кляксой чернил возле притоков Пры.

Согласно карте, он ехал по дороге, которая технически больше не существовала.

— Отлично, — вздохнул он. — Просто отлично.

Сложил карту, игнорируя слепня, который наблюдал за ним фасеточными глазами. Он будет ехать, пока не загорится лампочка топлива или пока не упрется в воду. Вот его варианты.

Сел обратно в машину. Потребовалось две попытки, чтобы завести двигатель. Отъезжая, он посмотрел в зеркало заднего вида. На секунду, всего на секунду, ему показалось, что он видит фигуру у часовни. Женщину, возможно, в длинном темном платье.

Он моргнул, и она исчезла. Просто тень, отброшенная соснами. Просто жара, играющая злые шутки с усталым разумом. Поехали дальше.

Лес сгущался. Деревья становились выше, их стволы толстыми и покрытыми мхом. Свет превратился в зеленовато-серый, цвет старых синяков. Дорога сужалась, пока ветви не стали задевать борта машины, царапая краску с визжащими протестами.

Дмитрий проверил часы. 4:13 дня. Казалось позднее. Небо над пологом листвы было тяжелым от туч, обещавших дождь, но отказывавшихся его принести.

Затем деревья снова разошлись, открывая мост.

Это было старое сооружение, дерево на стальных балках, красных от ржавчины. Внизу река Пра двигалась медленно, её вода цвета крепкого чая — темная, богатая танинами, непрозрачная. Она не столько текла, сколько скользила, тяжелая и безмолвная, к болотам.

Дмитрий притормозил. Мост выглядел… сомнительно. Доски местами отсутствовали, обнажая темную воду внизу. Он остановил машину в нескольких метрах от края.

— Оценка рисков, — пробормотал он себе. — Низкая или средняя вероятность обрушения конструкции. Высокая вероятность выглядеть идиотом, если развернусь.

Он осторожно двинулся вперед. Шины загрохотали по дереву. Мост застонал — низким, жалобным звуком, вибрирующим сквозь раму автомобиля.

Половина пути. Река внизу лениво журчала. Он видел кувшинки, теснящиеся у берегов, их широкие листья, как зеленые тарелки, ничего не подающие.

Стук.

Машину тряхнуло. Двигатель заглох, кашлянул раз и умер.

Дмитрий замер. — Нет. Нет, нет, нет. Только не это.

Он повернул ключ. Стартер завыл — высоким, отчаянным звуком — но двигатель не схватил. Он попробовал снова. Вжжж-щелк-щелк-щелк.

Тишина.

Он сидел какое-то время, вцепившись в руль так, что костяшки пальцев побелели. Он застрял на гниющем мосту посреди нигде, окруженный лесом, который казался все более враждебным.

Глубоко вздохнул, пытаясь замедлить бешено колотящееся сердце. — Хорошо. Шаг первый. Не паниковать. Шаг второй. Проверить под капотом.

Открыл дверь. Звук реки был здесь громче. Она не просто двигалась; она шептала. Он слышал, как вода плещется о деревянные сваи — мокрый, хлопающий звук, как плоть о мокрый камень.

Он подошел к передней части машины и поднял капот. Пар зашипел наружу с запахом антифриза. Перегрев. Конечно.

Прислонился к перилам моста, глядя вниз на воду. Она была невероятно темной. Невозможно было увидеть больше, чем на дюйм ниже поверхности. Это было зеркало, отражающее серое небо и нависающие деревья.

И тут он услышал.

Всплеск.

Не прыжок рыбы. Не лягушка. Он был тяжелым. Существенным. Звук большого тела, входящего в воду с силой.

Буууульк.

Дмитрий обернулся, сканируя реку. Шум донесся прямо из-под моста, может быть, в двадцати метрах вниз по течению.

— Эй! — окликнул он. Его голос прозвучал тонко, мгновенно поглощенный влажным воздухом.

Ничего. Ни ряби. Поверхность воды была совершенно, невозможно гладкой, как стекло.

Если бы что-то настолько тяжелое упало, должны были быть волны. Должно было быть возмущение. Но река была спокойна, словно она просто раскрылась, чтобы принять подношение, а затем запечаталась.

Холод, не имевший ничего общего с погодой, пополз по спине Дмитрия. Он смотрел на черную воду, и на один ужасающий миг ему показалось, что вода смотрит в ответ.

Дмитрий отступил от перил, его ботинки громко стучали по дереву. Нужно было завести машину. Сейчас.

Но когда он потянулся к капоту, чтобы захлопнуть его, он увидел что-то на перилах там, где только что прислонялся.

Мокрый отпечаток ладони.

Он был большим, пальцы длинные и слегка раздвинутые. И он быстро испарялся в жару, края уже высыхали.

Дмитрий уставился на него. Он не касался перил мокрой рукой. Его руки были сухими, потными, но сухими.

Он коснулся своей груди, проверяя. Сухая рубашка.

Снова посмотрел на отпечаток. Он был с внешней стороны перил. Словно кто-то подтянулся из воды, ухватился на мгновение, а затем… отпустил.

Всплеск.

Дмитрий захлопнул капот. Он прыгнул в машину и повернул ключ, молясь Богу, с которым не разговаривал годами.

Пожалуйста.

Двигатель взревел. Он не стал ждать, пока тот устоится. Он воткнул рычаг в режим езды и вдавил педаль в пол. Шины забуксовали на мокром дереве, нашли сцепление, и «Рено» рванул вперед, съезжая с моста обратно на грунтовку.

Он не оглядывался. Он ехал, наблюдая, как ползет вверх спидометр, как деревья сливаются в стену серо-зеленого цвета.

Позади река текла дальше, безмолвная и довольная. Мост стоял пустым. А на перилах мокрый отпечаток исчезал, оставляя лишь слабое пятно на дереве — как память о чем-то, что отказывалось оставаться погребенным.