Кровь не вода

Воздух в доме был густым, как мёд, и таким же сладким от запахов свечного воска и пирогов, что не успевали подносить. Приготовления к свадьбе Любы напоминали осаду города: суетливую, шумную и бесконечную.

Горничные с охапками тканей проносились по коридорам, словно испуганные ласточки, а из кухни доносился властный голос Марфы, повелевавший кухонными работниками.

Кажется, весь Ростов сговорился в этот день собраться в нашем доме. Громкие голоса, смех, звяканье посуды – всё это слилось в сплошной гул, от которого слегка звенело в ушах. И всё же сердце отзывалось на этот шум трепетом.

Я стояла у высокого зеркала в своей комнате, пока горничная закалывала последнюю непослушную прядь волос. Девушка в отражении мне решительно не нравилась, но так было правильно. Не подобает сестре, затмевать невесту! И потому, причёска моя была скромной, а платье – хоть и цвета спелой сливы, но оттенка, отнюдь не льстящего.

Закусив губу, я потянулась к баночке с румянами. Пуховка скользнула по щекам окрашивая их в приятный персиковый оттенок, но даже он не мог скрыть нездоровую бледность лица.

В зеркале застыла моя испуганная копия. В глазах та самая оторопь, что накатывает, когда проспишь и не можешь сообразить, который сейчас час. Казалось бы, сегодняшний день должен был стать праздником, но вот уже около часа на душе скреблись кошки и зрело что-то недоброе.

– Агния, ты готова? Отец уже заждался! – в дверь просунулось встревоженное лицо матушки.

– Сейчас спущусь, – поспешно ответила я, позволяя Глаше водрузить на голову модную шляпку.

Обычно свадьбы справляли в тёплую пору, когда не слишком холодно, но уже и не жарко. Старинные поверья и простое удобство диктовали выбирать день погожий. Конечно, правильно подгадать удавалось не всегда, но со свадьбой в середине января, даже гадать на недо было. В этом месяце, о ясном небе приходилось только мечтать.

За окном висели тяжёлые, свинцовые тучи, словно вытеснившие из мира саму возможность счастья. Но лицо невесты противоречило хмурому утру – оно светилось.

Я заглянула к ней на рассвете, надеясь разделить ночные страхи и тревоги перед таким важным днём. Однако её бессонница оказалась заразительной, и теперь мои веки ощущались жутко тяжёлыми, а мысли путались. Однако даже несмотря на усталость, я ясно разглядела в её глазах то, чего была лишена сама, – живой, праздничный блеск, сияние безраздельного довольства собственной судьбой.

Красивое имя – Любовь, не стало для сестры пророческим. Семью Панченко мы знали поверхностно, и когда отец объявил, что брак Любы с Семёном дело решённое, сестра приняла это с холодным достоинством.

Утешением ей служили не трепетные чувства, а осознание безупречно исполненного долга. Пусть она и была младшей, но прекрасно понимала, что этот союз стратегически верный шаг. А ещё удачный ход в большой игре под названием «Укрепим империю».

Сестра легко приняла свою судьбу ведь сердце её молчало, довольствуясь долгом. Порой казалось, что она куда рассудительнее и покорнее меня. А моя душа, всё ждала чего-то иного – непрактичного, несвоевременного. Отец, зная мой нрав, не спешил подыскивать жениха, опасаясь, что я испорчу всё своим упрямством. Вот так и вышло, что спокойная и рассудительная Люба первой встала под венец, избавив семью от лишних хлопот.

Но я не слишком-то надеялась долго ходить в девках – двадцать один год возраст солидный, пора бы и замуж. Однако в девятнадцать я тяжело заболела, потом долго восстанавливалась, потому и не искали мне жениха. А теперь уж точно не отвертеться, особенно после этой свадьбы.

– Агния, да где тебя черти носят? – донёсся снизу бархатный, но полный раздражения голос. Я без труда узнала Петю, братца, с которым не очень хорошо ладила.

– Сейчас, – я через силу улыбнулась собственному отражению.

Глупое суеверие, конечно. Но Марфа с детства твердила: нельзя отходить от зеркала с дурным настроением. Привычка против воли въелась, и теперь я всегда старалась даже нехотя улыбаться своему двойнику.

Сделав глубокий вдох, я поправила складки на платье и вышла из комнаты. Проходя через зал, где уже толпились приглашённые родственники, я поймала себя на мысли, что каждый шаг отдаётся в висках лёгким гулом. Внизу в просторной прихожей, собралась вся семья.

Отец стоял прямо и важно, словно монумент самому себе. Его тёмный дорогой сюртук сидел безупречно, но в глазах, обычно холодных и расчётливых, я заметила непривычную мягкость и даже влажный блеск.

Рядом суетилась матушка, то и дело, поправляя то складки на его одежде, то причёску Пети, который уже скучал и явно мечтал о начале застолья. Николай же прислонился к дверному косяку с видом человека, наблюдающего за любопытным, но в конечном счёте бессмысленным ритуалом.

– Наконец-то! – обернулась матушка, и её лицо озарилось облегчённой улыбкой. – Иди к нам, скоро Панченко подъедут. Негоже заставлять их ждать.

Её красноречивый взгляд скользнул по фигуре Пети, словно предупреждая. Хотя будучи старшим, он уже давно не доставлял никому проблем.

– Не волнуйся, без невесты не уедут, – успокаивающе сказала я, занимая место рядом.

Вдруг с улицы донёсся нарастающий перезвон колокольчиков и радостные возгласы.

– Едут! – доложил Степан, распахивая парадную дверь.

Морозный воздух ворвался в прихожую, смешавшись с теплом и ароматами праздничных угощений. Но нам, подружкам невесты, полагалось встречать свадебный поезд на входе, а потому нельзя медлить.

– Агния, Настя, живо! – позвала из прихожей Ольга. – На улицу, встречать как положено! Невесту просто так не отдадим!

Мы бросились за ней, на ходу накидывая шали и пальто. Я едва успела вдеть руки в муфту, как Настя, уже закутанная в пушистый платок, схватила меня за локоть.

– Смотри, какой поезд! – воскликнула она, и в её голосе звучал неподдельный восторг.

Я шагнула на порог, и мороз тотчас обжёг щёки. Несмотря на хмурое небо, улица искрилась. У самого крыльца стояла нарядная повозка, украшенная резными коньками и яркими лентами.

Вся упряжь была подобрана в масть – белые лошади с гривами, заплетёнными в пышные косы с красными лентами. С дуг свисали бубенцы, чей весёлый перезвон наполнял морозный воздух. Рядом толпилась мужская половина свадебного поезда – друзья жениха и родственники. Все в нарядных шапках, добротных шубах и с украшенными корзинами в руках. В центре, порозовевший от мороза и смущения, стоял Семён. Рядом с ним – дружок Савелий, который с озорным видом окидывал взглядом наше крыльцо, словно прикидывая, как штурмовать эту «крепость».

Именно Савелий и сделал первый шаг. Сначала вразвалочку подошёл к крыльцу, а после бойко взлетел на первую ступеньку, чем заставил первую линию отшатнуться, заливаясь звонким смехом.

– Стой! Кто идёт? Куда путь держите? – преградила ему путь Настя, протискиваясь вперёд. Она так и не отпустив моей руки, из-за чего пришлось встать рядом.

– Жених едет за красной девицей, за свою суженую-ряженую выкуп давать! – звонко ответил парень, подхватив игру. – Впустите да благословите!

Но тут из-за спины выскочила Ольга, Галя, и другие девушки с нашей стороны, выстроившись в живой заслон. Настя как главная дружка сделала шаг вперёд, из-за чего Савелию пришлись отступить. Сложив руки на груди, она вскинула подбородок и театрально произнесла:

– А не слишком ли вы торопитесь? – подхватила я, чувствуя, как нарастает волнение. – Впустить вас надо, благословить, а достоин ли жених?

– Так чего ж не достоин? – живо отозвался парень, так что каштановые пряди выбились из-под шапки. – Вон он, весь как на ладони: статный, видный, да и щедрость его вся округа знает. Кому ж, как не ему, доверить вашу красу?

Я оглянулась на скрип двери. На пороге стояли отец с матерью, и по одному лишь взгляду отца – спокойному, с едва заметной усмешкой в уголках губ было ясно: устроенный выкуп ему по душе.

– Ой-ли, – фыркнула Настя, что вызвало волну смеха, – Не бывать тому, чтобы свою судьбу кто-то задаром получил! Наша Любочка – невеста писаная, умная, мудрая, рукодельница отличная, домом управлять наученная. Не невеста, а сокровище! Давай-ка, показывай, чем сердце девичье смягчать собрался?

Девушка говорила громко и чётко, как учила сваха, но я видела, как дрожат её пальцы, сжимающие край шали. Я стояла рядом, пытаясь найти на лице жениха хоть что-то, кроме смущения и торопливости. Ведь этот брак и для него стал неожиданностью, но ежели отцы что-то решили, негоже тому противиться.

– Принято, – с лёгким поклоном ответил дружок и, отступив на шаг, достал из-за пазухи пакет с карамельными петушками в жёлтой обёртке. – Сердце смягчается лаской да верностью, а путь открывается честью да щедростью! – парировал он, и бархатный голос легко нёсся в морозном воздухе. – Но коли уж обычай требует, не с пустыми руками мы!

– Тьфу на тебя! Леденцами детей умасливать будешь, – не осталась в долгу Настя.

– Ты нам что-то позавиднее предложи. А не то на крыльцо и не взойдёшь! – поддержала я девушку под заливистый хохот гостей, которые, уже подсказывали парню, какие именно дары он может предложить.

– Хитрая лиса, – усмехнулся он, и под радостные возгласы уличной ребятни, он бросил петушков в толпу.

Малышня тут же бросилась их собирать. Многих я видела впервые, но то и не удивительно, что, прознав о свадьбе, сбежались, дабы получить что-то и для себя. Ещё и дорогу несколько раз перекроют, также сладостями откупаться придётся.

– Несите дары, – дал отмашку Савелий, и ему стали подносить ткани, бусы, и другие милые вещицы.

Увидев дары, наша ватага с притворной неохотой расступилась, пропуская жениха со свитой на крыльцо. Но уже в дверях мы снова встали стеной, и место Насти заняла Ольга.

– Ну уж нет, погодите! – возвысила она голос, перекрывая общий гул. – На порог-то вы ступили, а вот войти в дом ещё надо заслужить! Наша Любаша – девушка непростая, она за семью замками сидит, словно сокровище!

Мы с Настей, скинув верхнюю одежду, бросились вглубь дома, к спальне невесты, чтобы успеть занять свои позиции. Настя, запыхавшись, схватила меня за руку.

– Ну, как тебе жених? Кажется, сговорчивый, – прошептала она, поправляя выбившуюся прядь.

– Покажет себя в торге, – уклончиво ответила я, прислушиваясь к громким голосам в прихожей. – Главное, чтобы не скупился.

– Точно! – зелёные глаза снова блеснули азартом. – Испытай его как следует, коль дар предложит нестоящий!

– Не волнуйся, испытаю, – кивнула я, но мысленно усмехнулась.

«А ведь эта свадьба могла быть моей», – пронеслось в голове, но я тут же поспешила отогнать эту мысль.

Всё ж, брак без любви мне представить было сложно. У родителей то всё было как мне хотелось, а не только выгоды ради. Почему бы и мне не найти себе подходящую пару, но чтобы и с чувствами?

– Эй, чего ворон считаешь? – окликнула меня Настя.

– Прости, задумалась.

Мы встали перед дверью в спальню сестры, образовав новую, уже последнюю преграду на пути жениха. Воздух казалось гудел от сдержанного волнения. Вот-вот должен был начаться самый важный этап выкупа – тот, где проверяли не только щедрость, но и ум, и характер будущего мужа. А я, приготовившись к роли строгой хранительницы, чувствуя, как тревога сжимается внутри в тугой, холодный комок.

Мне всегда было неловко привлекать к себе внимание, а сейчас вокруг собралась целая толпа. Я боялась перепутать слова или запнуться в самый ответственный момент. Разумом понимала, что вряд ли кто-то заметит оплошность или осудит, но волнение на то и волнение. Оно не слушает доводов рассудка.

Из прихожей доносились весёлые смех и песни нанятых отцом музыкантов, и вскоре в конце коридора показались Семён с дружком. Но их тут же обогнали другие подружки, встав рядом с нами и сомкнув ряды новой живой преградой.

Савелий с притворным вздохом обречённости мягко подтолкнул Семёна вперёд.

– Ну, что скажешь, жених? Готов за свою суженую побороться?

Семён, казалось, окончательно смутился под нашими взглядами. Молча, он достал из корзины небольшую шкатулку, окованную медью и протянул её мне. Настя ловко подхватила её, приоткрыла крышку, и мы все ахнули: на сливочном бархате лежала нитка мелкого речного жемчуга нежного, розоватого оттенка, словно первый луч зари, а рядом, россыпь таких же жемчужин по числу подружек.

– Это для той, что ближе всех к моей невесте, на память о радостном дне, – пояснил он, и в голосе послышалась уверенная деловая нотка. – Тебе, Агния, чтобы добрым словом поминала!

Ольга попыталась сохранить строгость, но довольная улыбка выдавала всё. Заготовленные слова разом позабылись. Я должна была испытать жениха на щедрость, но его дар оказался так прекрасен, что обезоружил меня, оставив в немом замешательстве.

Почувствовав мою растерянность, все принялись уговаривать пропустить жениха. Под одобрительные возгласы толпы я сдалась, разрешив Семёну и его свите, войти в комнату.

– Жемчуг! Ты видела, какой прекрасный? – прошептала сияющая Настя. – Тебе так повезло, вот это поистине щедрость! Любе будет хорошо с таким мужем.

В её вздохе не было и тени зависти, как главная подружка, она уже получила два рулона превосходного шёлка и брошь с янтарём. Все дары были оговорены заранее, но даже так получить жемчуг оказалось для меня неожиданно и очень приятно.

– Главное, что всё идёт по плану, – ответила я, стараясь казаться равнодушной, хотя и сама была тронута этой игрой.

– Давай помогу застегнуть, – предложила она, бережно доставая жемчужную нитку. – Остался последний торг. Смотри, Марфа уже готова.

Действительно, в комнате, где прятали Любу, стояла наша нянька Марфа, принявшая на себя роль главной переговорщицы.

Свита жениха, ввалившись в спальню, замерла в недоумении: на резном стуле под белой фатой сидела не Люба, а одна из дальних родственниц – маленькая и худенькая девушка. И когда Семён откинул фату, раздались разочарованные возгласы и дружное улюлюканье.

– Ну что ж, жених, нашла коса на камень, – раздался властный голос Марфы. – Где твоя невеста? Ищи, коли глаза зрячие!

И начались шумные, весёлые «поиски». Осматривали каждую комнату, заглядывали за портьеры, залезали даже в сундуки. Наконец, Савелий с хитрым намёком ткнул пальцем в сторону гостиной, где всё это время сидели отец с матерью. Семён, набравшись смелости, подошёл к ним и заглянул за резную ширму. Когда он отодвинул её, раздался общий восхищённый вздох.

Люба сидела в дубовом кресле, застеленном вышитым рушником. В белом подвенечном платье, с уже откинутой фатой она была поразительно красива. Спокойная, величавая, с тем самым сиянием в глазах, что я заметила утром. Её взгляд встретился со взглядом жениха, и на губах дрогнула лёгкая, торжествующая улыбка. Она видела, как её искали, а значит, ценили.

Но Марфа тут же пресекла возникшую нежность, шагнув к невесте.

– Нашли? Ну и слава Богу. А теперь давай, купец, поторгуйся! – женщина окинула Семёна испытующим взглядом. – Мы её, голубку, лелеяли, холили, шёлком-атласом одевали, уму-разуму учили! Неужто думаешь, такую жемчужину даром отдадим?

Начался настоящий, азартный торг. Савелий отбивался остротами, а Марфа стояла на своём, вздыхая и причитая. В конце концов, дружок вручил ей туго набитый кошелёк, а Семён добавил к нему ещё один футляр.

– Ну что ж, ладно. Умаслили меня, а родители-то что скажут? – сдалась наконец Марфа, и её лицо расплылось в доброй улыбке.

Отец, улыбаясь, поднялся с кресла и, подойдя к жениху, положил руку ему на плечо.

– Видно, судьба такая. Благословляю!

Выкуп был окончен. Путь к невесте открыт. Семён подошёл к Любе, и они вместе поклонились родителям, испрашивая окончательного благословения.

В этот миг что-то дрогнуло у меня внутри.

«Может, не всё так безнадёжно и в этом союзе будет любовь?»

По традиции молодые встали перед моими родителями на колени. Отец взял в руки большую, старинную икону Казанской Божьей Матери в тяжёлом окладе.

– Благословляем вас, чада наши возлюбленные, – голос отца прозвучал необычно громко и ясно, заполнив всё пространство комнаты. – На жизнь праведную, на союз крепкий, на семью благочестивую. Да хранит вас Господь и Пресвятая Богородица. Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа. Аминь.

Он медленно, с чувством совершил крёстное знамение над склонёнными головами дочери и зятя. Матушка тихо плакала, украдкой утирая слёзы кружевным платком. Воздух казался наполненным чем-то вечным и незыблемым, словно само время на миг застыло.

Я стояла в стороне, и тёплые жемчужины в моих пальцах казались обманчивыми льдинками. Радость за сестру смешивалась с горечью, от которой першило в горле. Всё было так правильно, так торжественно. И от этой безупречности на душе становилось невыносимо тоскливо. Почему? Я и сама понять не могла, да только что-то скреблось внутри и вкручивалось спазмом в живот.

По дороге в храм ребятня не раз перегораживала путь свадебному поезду, требуя выкупа. За что и была награждена корзинами со сладкими пирожками и кувшином молока.

Венчание оказалось столь же пышным, сколь и духоподъёмным. Золото икон сияло в отсветах сотен свечей, отражаясь в серьёзных глазах священника. Дым ладана густыми клубами стелился к самым сводам, унося с собой общие молитвы.

Я стояла среди гостей, наблюдая, как свидетели держат тяжёлые венцы над головами Любы и Семёна. То были не лёгкие украшения, а тяжёлые царские венцы, знак того, что они отныне становятся царём и царицей своей семьи.

Певучий голос священника разносился под сводами. На душе, наконец, воцарилось спокойствие, утренняя тревога отступила. И в этот миг мне показалось, будто кто-то из гостей шагнул вперёд, к молодым.

Но нет. Мужчина стоял недвижимо в тени у массивной каменной колонны, почти сливаясь с ней. Высокий, суховатый, в поношенном чекмене старинного кроя, слишком тёмном и неуместном среди праздничного убранства. Лицо скрывала густая, неестественная тень, но я кожей ощущала его взгляд. Вязкий, тяжёлый, как смола, он был прикован к нашей семье.

Незнакомец застыл без движения, словно и дыхание его остановилось. Даже пылинки, танцевавшие в приглушённом свете свечей рядом с ним, повисли в воздухе.

Ледяная игла пронзила меня с макушки до пят. Кровь отхлынула от лица, а в ушах поднялся нарастающий звон, заглушающий церковное песнопение.

«Не он ли?» – пронеслось в голове обрывком давнего, полузабытого нянькиного рассказа о том, кто иногда является перед большим переломом. Кто приходит незваным на пир, чтобы увести кого-то с собой.

«Нет, нет, нет. Это просто гость. Из дальних станиц. Отец пригласил много народу. Он просто стоит и смотрит, ничего страшного», – попыталась успокоить себя, однако здравые мысли тонули в накатывающей волне ужаса.

В незнакомце было что-то чужеродное. Слишком застывшее. Древнее. Не принадлежащее этому миру.

Я почувствовала, как пол уходит из-под ног. Пламя свечей поплыло перед глазами, превращаясь в тёплые круги в полумраке. По спине пробежала ледяная испарина.

«Я не должна портить свадьбу. Ни звука. Ни жеста. Это её день! Люба заслуживает, чтобы всё прошло идеально», –отчаянно приказала себе, впиваясь ногтями в ладонь, пытаясь болью вернуться к реальности.

Но тень у колонны дрогнула. Не шагнула, а словно качнулась, приблизилась, не сходя с места, выдвинулась из мрака, и мне почудилось, что на миг блеснул тусклый, мертвенный отсвет.

Меня качнуло. Я сделала шаг назад, наступив кому-то на ногу, но не услышала даже возгласа. Весь мир сжался до фигуры в тени и силуэта сестры под венцом. Ещё мгновение, и я рухнула бы на каменные плиты.

Но чья-то сильная рука вовремя поддержала меня под локоть, не давая упасть. Я уткнулась лицом в шершавое сукно чьего-то сюртука.

– Что с тобой? – прошептал над ухом знакомый бархатный голос, в котором теперь слышалась тревога. Это был Пётр.

Я попыталась сглотнуть ком в горле, но не смогла. Губы онемели.

– Душно… – выдавила я едва слышным, прерывистым шёпотом. – Просто дышать нечем… от ладана… Всё пройдёт. Потерплю.

Брат пристально посмотрел на меня. Его взгляд, обычно насмешливый, стал сосредоточенным и мягким.

– Держись, – шёпот звучал ободряюще. – Сейчас не время для обмороков. Но если совсем невмоготу, лучше выйти.

Его слова подействовали как ушат ледяной воды. Стыд и страх смешались воедино. Я выпрямилась, отстранилась, но он не отпустил мою руку, продолжая держать с виду почти небрежно, а на деле – словно якорь, не дающий унестись в чёрную пучину.

Я снова посмотрела на колонну. Там никого не было. Лишь игра света и тени на шершавом камне. Пустота. Но ощущение того тяжёлого, прилипчивого взгляда не исчезло. Оно висело в воздухе, как прелый воздух в осеннем лесу. Я простояла так до самого конца, не слыша слов молитв, не видя лиц. Лишь впиваясь взглядом в спину сестры, мысленно повторяя, как заклинание: «Дотерпи. Не испорти всё. Это её день».

Когда обряд завершился и под сводами грянуло многоголосое «Многая лета!», я сжала руку брата, тихим знаком умоляя вывести меня на воздух.

Оказавшись на улице, я жадно вдохнула полной грудью морозный воздух, но это не принесло облегчения. Даже здесь, среди весёлого смеха и радостных поздравлений, тяжесть на сердце не отступала. Она лишь затаилась, как зверь в засаде, терпеливо выжидая своего часа.

После венчания мы вернулись в дом, где праздничное убранство поражало своим размахом: яства стояли в несколько ярусов, а от обилия гостей в залах яблоку негде было упасть.

Дубовые столы едва выдерживали тяжесть окороков, жареных кур, кулебяк с дюжиной начинок и сладостей. Воздух гудел от смеха, звона чарок и залихватских песен казачьего хора.

Я сидела на женской половине, зажатая между матерью и дальней родственницей со стороны жениха, которая усердно прикладывалась к абрикосовой настойке и настойчиво пыталась посвятить меня в премудрости коневодства.

Поначалу я сидела, скованная ледяными тисками, впиваясь взглядом в каждого входящего в надежде, или в страхе, увидеть знакомый силуэт в поношенном чекмене. Но его нигде не было. Лишь румяные, весёлые лица да сияющие глаза. Вино, которое я отпивала маленькими глотками, понемногу согревало изнутри, размягчая оцепенение.

«Должно быть, от духоты привиделось. Мало спала, много нервничала, вот от ладана и закружилась голова» – старательно убеждала себя, перебирая на груди прохладные жемчужины.

Люба танцевала с мужем уже без фаты, но с венком на голове, сияя, как тысяча свечей. Семён, в свою очередь, не отводил от неё восхищённого взгляда, и видя это, я понемногу оттаивала.

Утолив первый голод и провозгласив с десяток тостов, гости пустились в пляс. Под наигрыши гармони, скрипок и гитар, в вихре кадрили кружились цветные юбки. Смех Насти, хлопавшей меня по плечу, звучал искренне и заразительно. Даже Пётр, проходя мимо, кивнул с неожиданным одобрением, а дружок Савелий пригласил меня на танец, закрутив так, что после этого я едва отдышалась.

Мне почти удалось, убедить себя, что кошмар в храме – не более чем дурное видение, порождённое усталостью и тревогой.

И в этот миг всё смолкло.

Не постепенно, а разом, будто ножом обрезали.

Песня оборвалась на полуслове, смолкли гитары, застыли гости. Дверь в залу с грохотом распахнулась, и на пороге появился Архип, заведующий мельницей. Лицо его было искажено ужасом, а глаза светились паникой.

– Горит! – прохрипел он, и голос, сорванный до шёпота, прозвучал громче любого крика. – Мельница... батюшки, мельница горит!

На секунду воцарилась мёртвая тишина, а затем зал взорвался хаосом. Мужчины, опрокидывая скамьи, ринулись к выходу. Женщины заголосили, судорожно крестясь. Отец, бледный, но собранный, уже отдавал распоряжения слугам.

Мельница была не просто постройкой. Это была наша гордость и кормилица, символ благополучия.

Я, подхваченная общей волной, выбежала на улицу. Холодный воздух обжёг лёгкие, и, хотя ни дыма, ни огня в небе не было видно, казалось, будто пожар бушует где-то совсем рядом.

– По коням! – раздался отчаянный крик.

– Вернись к матери, – властно бросил отец, заметив меня на крыльце.

Подхватив юбки, я забежала в прихожую, где тоже царила неразбериха. Женщины причитали, крестились, прижимали к себе детей, словно огонь подбирался к самому дому, а не бушевал у реки.

– Господи, спаси и помилуй! – заломила руки матушка, лицо её побелело, как полотно. Люба, ещё недавно сиявшая от счастья, прижимала к груди венок, а глаза были полны слёз. – Да как же так… Всего два года как наша… что ж теперь будет…

В её голосе звучал такой ужас, что моя собственная паника отступила, уступив место жгучему чувству долга. Я не могла мчаться на пожар, как мужчины, но здесь, в доме, я была нужна.

– Матушка, давай помолимся! – я твёрдо взяла её за руку, заставив встретиться со мной взглядом. – Отец всё знает и сделает что может, нам остаётся только ждать и верить, что всё обойдётся малой кровью.

– Ой, не к добру это, – вздохнула одна из родственниц, но я тут же окинула её таким взглядом, что она тут же осеклась.

– Боже, да за что же нам такое наказание, – всхлипнула Люба, опускаясь на скамью.

Я обняла за плечи сестру, которая дрожала, как осиновый лист, и понимала её отчаяние. Свадьба – день, который должен был стать самым радостным, а обернулся огненным кошмаром. Дурное знамение, когда праздник прерывается бедой… И тут же вспомнился образ того странного гостя в церкви, его тяжёлый, прилипчивый, обвиняющий взгляд.

– Всё будет хорошо, – прошептала я гораздо твёрже, чем чувствовала сама.

Матушка оторвала испуганный взгляд от окна и уставилась на меня, будто видя впервые. В её глазах читалась полная растерянность.

– Агния... – её голос дрожал. – Надо... надо гостей... проводить... столы убрать... нельзя же так... – она бессмысленно окинула взглядом залу, где стояли яства, а перепуганные гости столпились, не зная, что делать.

Она сделала слабую попытку вернуться к роли хозяйки, но в этом не было ни сил, ни воли.

Я мягко, но твёрдо взяла её за руки. Они были ледяными.

– Не тревожься. Успокой Любу. Сядь с ней. О гостях я сама позабочусь.

– Но, дочка, столько хлопот... одна не управишься...

– Управлюсь, – мой голос прозвучал с неожиданной для меня самой твёрдостью.

Внутри всё сжималось от страха, но необходимость действовать давала странную, холодную ясность. Я направилась в сторону кухни, где обычно находилась прислуга, и, ещё не дойдя, заметила суматоху.

– Степан! – окликнула я старшего слугу, который в растерянности метался у дверей. – Помоги господам собраться, организуй подводы для тех, кто издалека. Анфиса! – обернулась я к экономке, уже стоявшей в дверях с озабоченным видом. – Распорядись насчёт угощений: что можно – раздай людям с собой, остальное убери.

Мои распоряжения, отданные чётким, низким голосом, подействовали как ушат холодной воды. Суета сразу обрела смысл и направление. В зал я вернулась уже со слугами. Матушка, глядя на это, наконец позволила себе отступить. Она кивнула и, обняв за плечи плачущую Любу, повела её из залы.

Когда самые острые минуты прошли и женщины, расселись по углам, шепча молитвы, мной снова овладело тревожное ожидание. Шум на улице стих – все, кто мог, умчались к реке. В доме воцарилась гнетущая, звенящая тишина, прерываемая лишь приглушёнными всхлипываниями.

Потребовалось время, чтобы выпроводить растерявшихся гостей. Каждый пытался что-то сказать для поддержки, но мне хотелось одного – поскорее остаться наедине с матерью и сестрой.

Когда последний гость покинул дом, я подошла к большому окну в гостиной и прижалась лбом к ледяному стеклу.

Мельницы из нашего дома видно не было – её скрывало приличное расстояние. Но небо… небо было не таким, каким должно быть ночью.

Оно было алым.

Не ярким заревом, каким его описывают в романах. Это было глухое, тёмно-багровое свечение, будто гигантская рана на теле ночи. Оно пульсировало, то разгораясь кровавым румянцем, то угасая до угрюмого пурпура. Отсюда, сквозь стекло, не доносилось ни треска, ни криков. Только это молчаливое, зловещее сияние, ползущее по кромке неба.

И в этой зловещей тишине мне снова почудился тот самый тяжёлый, вязкий взгляд, который преследовал меня в церкви. Он шёл не из комнаты, а оттуда, из этого багрового зарева. Он видел меня. Знал, что я смотрю.

Ледяная тяжесть на сердце не растаяла. Она превратилась в тугой, чёрный узел. Это было не видение, и не случайность. Это было начало чего-то большого и ужасного.