Кровь последней розы

Юная Иветта, чьи мечты о свободе и яркой жизни сталкиваются с предрешённой судьбой, возвращается на родину. Не желая мириться с навязанным ей миром, где её желания обречены на забвение, она делает отчаянный выбор, который ставит её перед лицом суровых испытаний.

Переживая боль, страх и тревогу, Иветта ищет свой путь, пытаясь обрести себя в мире, который пытается её сломить.

Это история о цене, которую приходится платить за стремление к мечте, и о поиске истинного дома — будь то место в мире или обретение себя.

Сквозь замыленные стёкла грязного окна кареты виднелись величественные каменные дома Лондона. Мимо нас проносились всадники в красных сюртуках и походных камзолах, ехали запряженные хилыми, бурыми лошадьми телеги с провиантом, семенили по мостовой усталые горожане.

Карета двигалась быстро, подскакивая на каждой ухабине и ямке. Эта тряска, вместе со спешкой, вызванной опозданием, не давала уснуть, сосредоточиться на моих мыслях.

Сегодня очень важный день, а из-за того, что матушка долго не могла выбрать наряд, мы опаздываем на корабль. Как будто кто-то будет смотреть на нас, когда мы сойдем с судна!

Колёса кареты яростно месили грязь, обрызгивая проходящих людей. Вот пожилой господин в коричневом сюртуке что-то прокричал нам после того, как его окатила волна грязи из-под колёс.

Чванливые англичане, вечно думающие, что они правы.

Мне нравится Лондон. Да, грязный, серый город с его спешкой, огромным количеством людей, зваными балами и пирами, бесконечными пьянками моего отца, просаживающего то немногочисленное золото, что осталось у нас после эмиграции.

Но в то же время такой родной, с огромным количеством интересных мест и с не менее интересными жителями, что его населяют. Дворяне, лорды, представители палат парламента и даже корсары на службе у короля — это лишь маленький список тех, с кем мне удалось познакомиться за время моей жизни в Лондоне.

— Н-но! Стойте, проклятые!

Кучер своим грубым голосом грязно выругался, останавливая лошадей, после чего подошел, открыл дверь и подал мне руку.

Уперевшись, я вышла на свежий воздух. Если его можно было так назвать.

Мерзкие запахи лошадиного навоза, тухлой рыбы, человеческих испражнений и солёной воды ударили мне в ноздри. От них на секунду стало тошно, но я, даже не поморщившись, лишь улыбнулась кучеру.

— Мерси!

— Пожалуйста, моя леди, — слегка приподнимая черный цилиндр, ответил пожилой кэбмен.

Мы уже не в первый раз нанимали этого кучера для поездок куда-либо. Раньтер был французом, бывшим солдатом армии короля, эмигрировавшим после революции, но возвращаться назад не хотел. Когда я спрашивала его насчёт этого, пожилой солдат лишь строил гримасу отвращения и говорил:

— Моя леди, я проливал кровь за короля и не собираюсь это делать ради черни, что отправила помазанного Богом на плаху!

— Но почему? — удивлённо спрашивала я. — республики уже нет!

— Поверьте мне, ваша светлость, — ухмылялся старый Раньтер, — этот император такой же санкюлот, что и те, кто построили республику на крови Бурбонов. Корсиканское чудовище всего лишь диктатор и тиран, а не богоизбранный монарх.

Его слова глубоко запали в мою душу. Папа говорил, что Наполеон был послан Богом для возвращения Франции былого величия и спасения её из бездны, в которую провалилась наша страна после ада крестьянских бунтов и восстаний, но так ли это?

Внезапный твёрдый голос вывел меня из раздумий.

— Иветта, помоги матушке!

Он принадлежал среднего роста мужчине с тёмными волнистыми волосами. Он стоял рядом с каретой, пачкая в грязи мостовой лакированные чёрные ботинки, до блеска вычищенные воском, и внимательно следил за слугами, что выгружали наш скарб и несли его на причал. Мужчина был одет в строгий чёрный фрак, под которым виднелся белый жилет и панталоны, державшиеся на подтяжках.

Это был мой отец, глава нашей семьи и представитель старинного дворянского рода. Граф Антуан де Гин. Строгий мужчина, закоренелый патриот и роялист.

Папа всегда был строгим. От него никогда нельзя было дождаться доброго слова или похвалы. Он считал, что семья должна быть похожа на армию — в духе дисциплины и иерархии.

Я склонила голову в знак повиновения и, держа походное платье так, чтобы оно не слишком запачкалось, подбежала к другой стороны кареты, открыла дверь, параллельно подавая руку матушке.

Худощавая, бледная рука опёрлась на мою. Из кареты на трясущихся ногах вышла женщина с хорошо видимыми складками и морщинами на лице, которые нельзя было спрятать ни за какими румянами.

Матушка покашливала, немного тряслась.

На ней, помимо белого платья, украшенного вышитыми золотистыми лилиями, был зелёный плотный плащ с капюшоном, но, видимо, он не спасал от слякоти и холода этого города.

«Альбион сжёг её своей сыростью».

Так мне один раз сказал папа за чашкой утреннего чая. Я лишь покорно наклонила голову и согласно кивнула.

И вовсе не отвратительное отношение отца убивало мать. Его злоба по отношению к ней из-за того, что она не смогла подарить ему наследника. Совсем не пренебрежение отца, упаси Господь.

Отдавая матушку на попечение слуги, я подошла к отцу, который даже не обратил на неё внимания. Он пожирал взглядом корабль, небольшую двухмачтовую бригантину с гордым названием — «Лютенция».

Отец жадно вдохнул морской воздух и, не поворачивая головы, спросил у меня:

— Скажи мне, Иветта. Что есть Лютенция?

— Это название римского города, — чётко проговорила я заученный урок по истории, — который стал столицей Франкского государства и основой для постройки Парижа, нынешней столицы Французской империи.

— Ах, Париж, — мечтательно ответил отец, почёсывая подбородок, — твой дед, Поль де Гин, родился в нашей славной столице.

Он повернулся, внимательно осматривая меня. Я покорно наклонила голову и ждала, когда папа вновь скажет что-то.

— Вот найдём тебе мужа, — задумчиво произнёс отец, — из Парижа. Он заберет тебя в столицу, где ты станешь парижанкой, наслаждающейся столичным великолепием и роскошью. Будешь общаться со знатными вельможами, ходить в салоны, делиться сплетнями со светскими дамами. Тебе уготовано блестящее будущее. Нечего гнить в этом мерзком городе и грязной стране.

Отец скривился. Ему никогда не нравилась Англия, её холодность, сырость и серость.

Я согласно кивнула. Папа довольно хмыкнул и вновь уставился на море. Мой же взгляд скользил по прибывающим в порт великолепным кораблям, по утлым шлюпкам, снующим между ними, по рабочим, грузящим вещи на суда, по матросам, веселящимся с кружками пива около дверей портовых кабаков с неприятного вида женщинами.

Вечно серое небо сегодня было необычно голубым. Лёгкие солнечные лучи впервые за долгое время пробились сквозь плотные облака и грели собой жителей Туманного Альбиона. Погода буквально радовалась тому, что мы отбываем домой. Во Францию.

Честно говоря, не помню родины. Папа рассказывал о зелёных Булонских лугах, о мирной жизни крестьян, что ухаживают за нашими полями и тихих ночных вечерах в нашем имении, когда потрескивающий камин нежно согревает твои кости холодной ночью.

Мне было всего два года, когда отец собрал все наши вещи, погрузил их в убогий баркас и мы пересекли Ла-Манш. Другой жизни, кроме спешки и постоянного уличного гомона Лондона, я и не знаю.

От этого страшно. Страшно и боязно покидать место, что стало мне домом, надеясь, что родная страна сможет нас принять обратно.

И матушка, и отец так хотели вернуться домой, мечтали, когда ситуация изменится и старый уклад жизни снова вернётся в нашу страну.

А я просто не могу представить свою жизнь тихой и мирной. Без узких улочек Лондона, постоянных проезжающих карет, красивых кавалеристов в алых камзолах, постоянных балов и званых вечеров. Жизнь столицы Англии нравилась мне, эта постоянная суета придавалп спокойствие моей душе, стал для меня родным.

А слова отца о Париже? Я никогда не пыталась противостоять ему, но мне не хотелось выходить замуж за какого-то старого графа или напыщенного столичного дворянина. В мыслях ещё даже не было ничего про замужество, мне хотелось поступить в академию, коих в Лондоне было предостаточно, научиться красиво петь арию Дидоны из оперы «Дидона и Эней», рисовать прекрасные пейзажи.

Смогу ли я осуществить это во Франции?

— Ваша светлость, Антуан де Гин ждёт Вас, погрузка на борт идет полным ходом!

Слова мальчишки в грязных тряпках, склонившегося в почтительной позе, вывели меня из раздумий. Действительно, отца уже не было рядом — видимо, он ждал меня на судне.

Поблагодарив улыбкой докера, я медленно направилась к трапу.

Каждый шаг давался мне с небольшими трудностями, колени предательски тряслись, мне не хотелось покидать Англию, бросаться с головой в неизвестность, но я давила эту трусость в себе.

Не время бояться или поворачиваться назад. Нужно было принять брошенный судьбой вызов.

Пора возвращаться домой.

***

Полноватый мужчина в тёмно-синем фраке с позолоченными пуговицами и черными сапогами внимательно осматривал наши документы, параллельно разглядывая меня, отца, матушку и двух слуг.

— Вы прибыли во Францию с территории Голландии, верно? — спросил он, следя за реакцией отца.

— Да, монсеньор, — не поведя бровью, соврал отец, — именно так.

— Разрешение на въезд, будьте любезны, — командирским голосом приказал офицер.

— Конечно.

Папа отдал бумагу, украшенную гербом Французской империи. Мужчина взял её, снял кожаную перчатку жёлтого цвета и начал внимательно читать текст, проводя по каждой строчке пальцем.

— Его Императорское Величество, — твёрдо и чётко, проговаривая каждую букву, вслух зачитывал он, — разрешает графу Антуану де Гизу, вместе с… так… — офицер еще раз внимательно осмотрел всех нас, — прибыть на территорию Французской Империи… получить в собственность… считать гражданами Империи… подписано собственноручно… печать подлинная, вижу. Хм.

Мужчина на секунду задумался, осматривая бумагу и переводя взгляд на нас. Мой отец, видимо, не выдержал его давления и спросил:

— Монсеньор, всё в порядке?

— Да, гражданин. Вы и Ваша семья можете идти, — он поправил очки, — поздравляю с прибытием домой! Виват Император!

— Виват! — громко произнёс отец, улыбаясь и забирая документ из рук офицера.

Тот хмуро улыбнулся уголками губ и спустился по трапу на пристань. Отец указал слугам на наши вещи, пошёл вслед за ним, видимо, чтобы нанять карету и кучера в порту.

Вскоре мы уже ехали по французской земле. Карета была довольно стара, внутри пахло плесенью, а сам корпус ежеминутно трещал, как будто вот-вот развалится на части.

Небольшие узкие улочки Булони с хрупкими домиками сменились на настоящие красочные моря полевых цветов. Франция распускалась, подобно одному из этих цветов, под ярким солнцем, что вызывало в моей душе невероятные, давно позабытые эмоции. Я с жадностью рассматривала редкие деревянные хибары, крестьян в коричневых жакетах с косами наперевес или крестьянок, несущих вёдра со студёной водой на плечах, что шли вдоль дороги. Глядела с удивлением на пасущихся лошадей, но гораздо больше меня восхищали коровы, быки, овцы и козы, которые встречались тут и там.

Что и говорить об отце, который обычно не позволял себе каких-либо эмоций — сейчас его просто было невозможно оторвать от окна. Он вглядывался в мелькающие пейзажи и людей, молча смотрел в окно, и обычная серость его лица была сметена радостной улыбкой.

Матушка же была безутешна. Она опечаленно смотрела на дощатое дно кареты, не поднимая глаз. Видимо, плаванье утомило её и у неё не было такого энтузиазма, как у нас с папой.

— Матушка, — ласково обратилась я к ней, беря её за холодную руку, — как Вы себя чувствуете?

— Мне тяжело, — тихо прошептала она, — мне нужно отдохнуть, не переживай.

Было больно смотреть на неё такую, но, справедливости ради, другой её я и не знала. Она всегда была меланхоличной, отсутствующей. Не обращая внимания на слова отца, лишь покорно кивала и выполняла всё, что он скажет. Так что мне оставалось лишь улыбнуться ей и снова наслаждаться видами солнечной Франции.

Карета сделала поворот, въезжая в небольшой дворик, огороженный скромным каменным забором.

Мы услышали, как слуги вытаскивают багаж, а кучера успокаивают лошадей, но дверцы кареты не открывались. Странно, обычно слуга или кучер открывают двери и помогают выбраться, но сейчас такого не было.

Мы прождали несколько минут, пока недовольный отец самолично, кряхтя и фыркая, не вылез из карты, параллельно подавая мне руку. Я вышла и осмотрелась.

Внутреннее устройство двора не выглядело так уж красочно, как мне представлялось ранее. Когда-то здесь, видимо, был сад, но теперь лишь полевая трава гнездилась на клумбах. В стойле, что находилось рядом, стояли несколько распряжённых лошадей, с опаской поглядывающих на нас.

Странно, усадьба выглядит пустующей, но здесь явно кто-то живёт, иначе откуда тут лошади…

— Почему Вы не открыли мне дверь, сударь?

Рассерженный голос отца послышался откуда-то слева. Развернувшись, мои глаза увидели, как папа стоял, сердито насупившись и уперев руки в бока, параллельно покрывая кучера с густыми седыми усами различного рода неприличными словами, что благородным дамам слышать, а тем более употреблять крайне недопустимо.

Отец выглядел зло и обеспокоенно, когда как его визави, напротив, сидел на облучке кареты, жуя стебель какой-то травинки и с отсутствующим видом смотрел на него.

Эта дуэль, быть может, продолжалась бы целую вечность, если бы её не прервал молодой человек, что выбежал из-за стойла.

Он явно был солдатом армии. Это стало понятно по его одежде.

Светло-синий сюртук, с белым кожаным ремнём, перекинутым через плечо и идущим по диагонали к поясу с золотистой пряжкой. Подобные ремни я часто встречала на гравюрах и видела у английских кирасиров, что иногда посещали балы.

Под застёгнутым сюртуком виднелись края белого полотняного жилета, а на ногах у офицера были высокие чёрные кавалерийские сапоги с позолоченными шпорами.

Судя по жёлтым эполетам, один из которых украшала бахрома, поясному ремню из красной кожи с серебряными галунами и золотистой пряжкой, а также твёрдой поступью, это точно был офицер. На данное обстоятельство указывала ещё и появившаяся за ним пара других солдат, но уже в кирасах, одетых менее красиво, без украшений и золотистых строчек, а также их сапоги были в грязи, в отличие от чистой обуви офицера.

Он быстро подошёл к отцу, на ходу поправляя пристёгнутый к поясу палаш с золотистым эфесом, и положил ему руку на плечо. Два кирасира встали по бокам от него.

Отец опешил от этого, развернулся и удивлённо посмотрел на офицера. Тот лишь улыбнулся.

— Гражданин, — твёрдым голосом произнёс он, — во Франции уже давно нет господ. Кучер не обязан открывать Вам двери, если за это не уплачено франками.

— Простите, монсеньор, — робко ответил отец, — просто мы с семьёй только что приехали, уже давно не были во Франции, поэтому новые порядки нам пока чужды.

— Но я уверен, что это лишь временно, — улыбнулся офицер, — Вам просто необходимо привыкнуть, сударь. Кстати, кто Вы и по какому праву приехали сюда?

— Извольте! — папа выпрямился, пытаясь держать горделивую осанку, — перед Вами граф Антуан де Гин, законный владелец этой усадьбы и прилегающих к ней земель. Это, кстати, — он достал из-за пазухи документ, — подтверждается подписью его императорского величества! А что Вы, господа, делаете на моей земле?

Офицер усмехнулся, взяв из его рук бумагу, пробежался по ней взглядом, после чего повернулся к подчинённым. Переглянувшись, они нахмурились, и их руки потянулись к пистолетам, заткнутым за пояс, но молодой человек покачал головой и, вернувшись взглядом к отцу, отдал ему документ.

— Антуан, — начал он, — Вы теперь гражданин новой Франции, и мы, как солдаты и защитники государства, приносим свои извинения. Видимо, интендант что-то напутал и выдал мне это прекрасное здание, как место для отпуска и отдыха, прошу меня извинить.

— Ничего, монсеньор, — улыбаясь, ответил отец, — бюрократия всегда была вечным бичом Божьим для Франции, и ошибки в бумагах — это нормально. Такое было всегда.

— Гражданин, — внезапно строго прервал его офицер, — постарайтесь не вспоминать о том, как было раньше. Сейчас намного лучше, чем было до того, как Вы уехали, и кстати, — он указал пальцем на кучера, — имейте уважение к такому же гражданину, как и Вы, и зря не вступайте в перебранку с ними. Иначе последствия могут Вас неприятно удивить. Договорились?

— Да, монсеньор, — немного ошарашенно ответил отец, — позвольте узнать Ваше имя?

— Конечно, — офицер выпрямился и с гордостью произнёс, — Рауль-Франсуа де Сюни, капитан пятого кирасирского полка французской армии.

— Очень приятно, монсеньор, — отец слегка поклонился, — разрешите, мои слуги отнесут наши вещи?

— Конечно, гражданин, — офицер сделал знак солдатам, и те пошли обратно к стойлам, — Вы не против, если мы вернёмся вечером, чтобы отужинать? Мне бы очень хотелось поговорить с дворянином, что только вернулся на родину с чужбины.

— Конечно!

Рауль кивнул и направился к своим солдатам. Краем глаза заметив меня, он приветливо улыбнулся. Я моментально отвела взгляд.

С моей стороны было неприлично рассматривать офицера во время разговора, но его форма буквально блестела на солнце и была такой красивой, что у меня просто не получалось оторваться.

Мой папа извинился перед кучером и отдал приказ слугам заносить вещи внутрь. Я же, взяв матушку под руку, также отправилась в усадьбу.

Спустя некоторое время я удалилась в свою комнату и села за туалетный столик. Слуга уже протёр здесь пыль, убрал паутину и грязь, а также поставил мои румяна, расчёски, несессер, мушницу и иную косметическую утварь.

Аккуратно поджёгши свечи на канделябре, поставила его рядом, чтобы свет падал на лицо, освещая его.

Нанеся румяна и припудрившись, взялась за волосы, с явным разочарованием глядя на них. Эти каштановые локоны никогда мне не нравились. Я часто просила отца разрешения, чтобы покрасить их, хотя бы осветлить, благо ревень и ромашка стоили не так дорого, но он мне постоянно твердил:

— Сударыня, неправильно это, графской дочери красить волосы, пряча естественную красоту! Вот выйдешь замуж, так муж тебе купит парик любого цвета, а пока, дорогая, терпи.

И не то чтобы я была некрасива или мужчины не обращали на меня внимание. Нет, от женихов не было отбоя, благо меня с малых лет ввели в общество английской аристократии, да и породниться со старинным французским родом хотели многие, просто я не видела того самого мужчину, за которым бы чувствовала себя защищённой.

Британцы в большинстве своём надменны, думают лишь о деньгах, да о товарах. А эмигрировавшие французы, коих мне посчастливилось встречать, грезили о славе, битвах и сражениях. Для мужчин это, верно, дело всей их жизни, но эти юнцы или уже отжившие своё старики выглядели так глупо, что любой вопрос, заданный мной, повергал их в шок.

Образование, что дал мне отец и учителя дома, принесло свои плоды. Я превосходно знала историю, отлично рисовала и могла даже поддержать политические разговоры, что мужчинам часто не нравится. Оно и не мудрено — неприятно, наверно, когда женщина знает больше тебя в том вопросе, в котором ты мнишь себя осведомлённым.

Я улыбнулась самой себе в зеркале. Вряд ли кто-то сможет сладить с моим темпераментом.

Полно мучить себя глупыми мыслями. Может, пройтись, прогуляться?

Достав из шкафа лёгкое бежевое платье, быстро оделась. Обычно это должно делать служанкам, которые водились у нас, пока отец не просадил половину состояния в покере, но я уже привыкла одеваться сама.

Пройдя по скрипящему полу и оглядевшись в поисках отца, я ускорилась, и ноги быстро вынесли меня во двор. Папа был бы рассержен, если бы узнал о том, что его дочь пошла гулять одна, но мне хотелось остаться наедине со своими мыслями, так что пришлось пойти на небольшой обман.

Чем дальше я шла, тем сильнее меня окутывало разочарование. Заросшие сорняком клумбы, огромные деревья с толстыми стволами и корнями, что подняли собой разбитую плитку, мусор везде, муравейники, разваливающийся забор — всё указывало на ветхость и запустение. Это тревожило меня, ведь чтобы привести всё в порядок, нужно будет потратить немалое количество франков, а денег у отца практически не было.

Выйдя за пределы двора по заросшей тропинке, я оглянулась на само здание усадьбы. Когда-то это здание было, наверно, величественным и красивым. Двухэтажное строение, с покатой треугольной крышей, сделанной из известняка и покрытой бледно-жёлтой отделкой. Оно сильно выделялось на фоне зелёного поля, на котором находилось, и покосившихся небольших деревянных крестьянских лачуг, что располагались где-то в районе мили от меня.

Видимо, там была какая-то деревенька, раньше принадлежавшая моим предкам. Туда я и направилась.

Было интересно, что за люди там живут, чем занимаются, да и вообще, хотелось себя занять чем-нибудь, пока дома было откровенно нечего делать.

Спустя полчаса я уже стояла посреди небольшого постоялого двора. Деревянные здания вокруг колодца, несколько стойл, где отдыхали лошади, крестьяне, семенящие вокруг и не обращавшие на меня внимание, и пара солдат, что стояли у входа в таверну и о чём-то спорили.

Я аккуратно прошла мимо них. Мне было известно, что солдат, пускай даже и твоей страны — человек для женщины опасный, в особенности если она хороша собой и находится одна в какой-нибудь глуши.

Обойдя таверну, я спряталась за стеной и решила подслушать, о чем они судачат.

— А слышал, а? — почти крича, спросил солдат, — шо это, мы скоро снимаемся?

— Куда это? — удивлённо поинтересовался собеседник, — мы же на Альбион идем скоро, говорят, император только погоду ждет подходящую, да и всё.

— Ты шо несёшь! — возмутился первый, — не слышал, шо наш флот вместе с испанцами Нельсон сжёг у Трафальгара? У нас нет теперь ни моряков, ни кораблей!

— Экая каналья! — разочаровался второй, — и что теперь, мы теперь будем здесь зимовать до тех пор, пока новый флот не построят?

— Да нет, — шёпотом проговорил солдат, — говорят, что австрияки с русскими сговорились и скоро пойдут на Баварию, и Большие Шляпы туда пойдут, ну и мы за ними. Как говорится, смерть солдатам со сливками и Виват Император!

— Виват Император!

Этот возглас повторили все, кто находился на улице.

Император. Его так любят? Настолько, что упоминают в простых пьяных диалогах?

Странно. В Англии про него пишут кляузы, выпускают оскорбительные памфлеты, на которых маленький карлик сапогами пляшет на трупах своих же солдат, эмигранты тоже о нём нелестно отзываются, называя «Корсиканским чудовищем» и диктатором. А здесь, во Франции, его любят и ценят, вон, все кричат и желают ему славы.

Кому верить? Всю жизнь мне рассказывали об идеалах монархии, о том, что именно Бог является нам отцом, сажая Короля на трон как отца государства и всех его поданных, подобно тому, как папа является главой семьи, её защитником и добытчиком.

Но Короля обезглавили, и на его место сначала села грязная чернь, наподобие той, что пьёт пиво и шляется с портовыми девками, а теперь его занимает какой-то солдат с треуголкой, забравший его не по милости Божьей, а по праву сильного, путём звона стали и запаха пороха.

Разве это правильно? И если нет, то почему его настолько любят?

— Сударыня, Вы заблудились?

Грубый мужской голос над моим ухом моментально выбил меня из колеи. Сердце сжалось, а по спине пробежала дрожь.

О нет. Меня заметили.

Я отошла, прижавшись к стене, и быстро проговорила:

— Монсеньор, не трогайте меня, я ещё слишком юна, прошу, помилуйте и отпустите!

— Боже, миледи, прошу прощения, — голос удивлённо извинялся, — я не хотел причинить Вам вреда, убейте меня, если испугал Вас!

Что-то твёрдое упёрлось в мою руку. Осторожно открыв глаза, я невольно изумилась.

В мои сложенные у груди руки упиралась деревянная рукоять пистолета, за ствол его держал тот самый офицер, которого мы видели у нас дома.

Как его звали? Рауль?

Он стоял на коленях, пачкая свои идеально чистые голубые штаны в грязной, влажной земле, смиренно опустив голову, на которой теперь была черная двууголка с атласной кокардой в цветах Французской империи.

— Монсеньор, прошу Вас, — я легонько толкнула пальцем пистолет, — встаньте, не стоит портить Вашу прекрасную форму грязью и травой.

— Я солдат, сударыня, — Рауль забрал пистолет и встал, улыбаясь мне, — а у солдата форма не должна быть чистой. И прошу, — добавил он, слегка наклоняя голову ко мне, — называйте меня просто Рауль.

— Хорошо, мон Рауль, — я поклонилась, сделав реверанс, — предвосхищая Ваш вопрос, меня зовут Иветта.

— Благодарю за знакомство, Иветта! — Рауль осторожно, едва касаясь, поцеловал мою руку, — Скажите мне, что Вы делаете здесь, исполняя реверансы и так благородно общаясь, на постоялом дворе, где, кроме пьяных солдат, есть только ещё более пьяные крестьяне?

— Мне захотелось лёгкой прогулки, — слегка улыбаясь и поправляя волосы, ответила я.

— Тогда, — Рауль поднял указательный палец, — позвольте мне скрасить Ваше одиночество, чтобы Ваша светлость не угодила в не подходящую для Вашей красоты и утончённости компанию.

— Вы мне льстите, — я засмеялась, аккуратно прикрывая рот рукой, — но от Вас и Вашей руки, сударь, не откажусь.

Молодой человек улыбнулся, взял меня под руку и повёл вокруг таверны, избегая лишнего внимания. Это практически получилось, и мы вышли на тропинку, которая вела к моему дому. Но тут нас заметил какой-то солдат и подбежал поближе.

— Рауль, — весело прокричал он, — тебе и даме дать вина?

— Не надо, — смеясь, отказался мой кавалер, — Жан, оставь себе и ребятам, я скоро буду!

— Слушаюсь!

Солдат побежал назад, а я непонимающе посмотрела на офицера.

— Извольте, сударь, — с лёгким недоумением спросил я, — почему Ваш подчинённый не обращается к Вам, как должно?

— Всё просто, — Рауль улыбнулся, смотря куда-то вдаль, — в армии императора нет места формальностям. У нас боевое братство, товарищество, где офицеры едят с одних котлов с рядовыми, а Маленький Капрал стоит под градом ядер рядом с солдатами. Мы все тут братья, и нет смысла в устаревших обращениях рядовых с офицерами.

Я лишь улыбнулась и немного наклонила голову в знак понимания. Для меня это всё равно выглядело дико.

В моём понимании армия держится на дисциплине и чётком понимании солдат того, кто и на каком месте находится. А эти революционные возгласы в духе «Свобода. Равенство. Братство», как по мне — всего лишь напыщенные лозунги для глупцов, пустые обещания, коими кормят чернь, давая им надежду на то, что они хотят видеть.

— Ваша светлость, у меня вопрос, — прервал минутное молчание Рауль, — что Вы делали, спрятавшись за стеной таверны?

— Ну… — я немного смутилась, — простите сударь, мне понятна моя ошибка и то, что я повела себя попросту неэтично, подслушав разговор Ваших подчинённых, но мне просто было интересно, о чём они разговаривают.

— И что Вы почерпнули из их красочных диалогов?

— О, прошу Вас, не смейтесь надо мной, мне и так совестно. Практически ничего, что может понадобиться молодой глупой девушке. Но некоторые фразы меня взаправду удивили.

— Какие, если не секрет?

— Например, они говорили про какие-то большие шляпы и солдат со сливками. Не можете подсказать, что это значит?

— А Вы любопытная, сударыня! — Рауль засмеялся, — Большими шляпами в армии называют императора и его маршалов Ланна, Нея, Мюрата. А солдат со сливками, или дурными псами обычно обзывают австрийцев, по причине их белых мундиров. Это солдатские выражения, Ваша Светлость, наш особенный, военный язык. Он порой нелеп и даже смешон. Вот как, Вы думаете, мы называем англичан?

— Простите, сударь, бранные слова негоже произносить дамам.

— Извольте! Да, солдат есть человек, который постоянно использует бранные словечки в речи, но мы всегда относимся с уважением к противнику, ведь война — честное и благородное занятие для мужчин, — Рауль перевёл дух и внимательно посмотрел на меня, едва сдерживая смех, — британцев мы называем годдемами, что в переводе с английского — проклятые богом. А нас, кирасиров, в армии обычно, прошу прощения, кличут Большими жилетами или каблуками. Это из-за стальных кирас и сапог.

— Интересно.

Мы пошли дальше, разговаривая на отвлечённые темы, пока до дома не осталось буквально несколько шагов. Рауль внезапно остановился и произнёс:

— Прошу прощения за бестактность, — с небольшой дрожью в голосе начал он, — сударыня, Вы замужем?

— Нет, — я заметно покраснела, пряча взгляд, — Рауль, а к чему этот вопрос?

— Просто, — он легко улыбнулся, подавляя нарастающее смущение, — странно, что у столь юной и благоухающей особы до сих пор нет мужа или толпы кавалеров, за место в которой мне пришлось бы срубить немало буйных голов.

— Никто мне не мил, — я улыбнулась, поправляя волосы, — мужчины вечно думают о войне, политике или о чём-то столь важном, что не замечают скучающую женщину рядом.

— Будьте спокойны, — Рауль снова взял мою руку, припадая к ней губами, — клянусь, я не буду замечать никого, кроме Вас.

— Сударь, Вы торопите события!

— Это всего лишь предупреждение, Ваша Светлость, в моих мыслях не было даже намёка на оскорбление Вашей чести. Позвольте проводить Вас домой?

— Пойдёмте, а то на улице холодно и Вы, помнится, обещали прийти на ужин.

— Непременно.

Войдя внутрь, я отправилась в свою комнату, чтобы сменить платье, а Рауля поручила слуге, который сопроводил его в столовую.

Открыв шкаф, руки сами по себе нащупали моё любимое платье, подарок матушки на четырнадцатый день рождения.

Папа очень сердился, когда увидел его, он считал его вызывающим. Но мне так нравились цвет и вышивка, что матушка просто не устояла под натиском моей мольбы.

И мне сшили подобное на заказ. Уникальное, идеально подходящее под мою фигуру.

Сверху, от груди и плеч шёлковая, лёгкая ткань была кремового цвета, но ближе к подолу становилась насыщенной, ярко-розовой, похожей на лепестки бутона дамасской розы.

Лиф был открыт полностью, что как раз не понравилось отцу, с глубоким треугольным вырезом, доходящем едва ли не до середины груди. Изогнутая линия декольте подчёркивала хрупкость ключиц и изящность плеч. Края выреза были отделаны крохотными розовыми жемчужными бусинами, привезёнными из-за Индийского океана и подчёркивающими помпезность платья. Лиф сидел очень плотно, крепко обтягивал грудь и талию, показывая мою молодость и красоту для окружающих.

Юбка была немногослойной, без ощущений объёма и формы. Но она была украшена бантами, искусственными алыми розами в драпировке, лентами, золотистыми пуговицами, а само платье украшала тонкая вышивка из золотистых нитей.

Кое-как надев его и покружившись перед зеркалом, я улыбнулась самой себе. Как же идеально оно сидит на моём теле и какое оно прекрасное! Когда мы с Раулем появимся вместе на каком-нибудь светском балу в Париже, все гости просто с ума сойдут от восхищения!

Он, в позолоченном парадном камзоле, с роскошными эполетами с бахромой и в красивейших сапогах, такой серьёзный и гордый солдат Франции с палашом на боку, и я.

Воздушная, нежная девушка в розовом платье, участливо кланяющаяся гостям и элегантно танцующая вместе с Раулем.

Ой, полно, полно мечтать! Нужно было спускаться вниз, на ужин, где меня уже, верно, заждались.

***

— Ну, а потом мы и уехали в Англию!

Отец, смеясь и запивая слова вином, рассказывал очень интересные истории из своей жизни. Как он охотился на кабана, как один раз, в Париже, видел карету короля и его швейцарских гвардейцев, как однажды выиграл на скачках лошадь.

Никому за столом это не было интересно. Я смотрела на Рауля, который практически не притронулся к вину, а он внимательно слушал моего отца, изредка поглядывая в мою сторону, делая вид, что не замечает моих взглядов.

После очередной истории Рауль спросил:

— Месье, скажите, пожалуйста, почему Вы вернулись вместе с семьёй?

— Ну как почему, — отец замялся, нервно теребя пальцами по бокалу, — я устал от заграницы. От этих вот мерзких англичан, от вечной сырости и слякоти. У меня вот, дочь растёт, — он указал на меня, после чего я легко улыбнулась и кивнула в его сторону, — её ведь нужно отдать замуж! А то девушке шестнадцать лет, а она ещё не была в браке! Да и вообще, я сильно постарел за это время, хочется уже вернуться в родные края, в земли своих предков.

— Понимаю Вас, — Рауль достал из кармана камзола сигару и закурил, — Вы же не против?

— Нет, что Вы, — папа развёл руками, — курите, конечно. Однако, позвольте, Вы про нас всё знаете, а мы про Вас практически ничего. Расскажите, монсеньор!

— Мне нечего рассказывать, — легко улыбнулся молодой человек, делая небольшую затяжку, — я родился ещё до революции, здесь, недалеко от Булони. Мой отец был разорившимся дворянином, что служил на флоте. Денег едва хватало, но я поступил в военную школу в Париже. Отец отдал все наши сбережения на это, — Рауль сокрушённо покачал головой, вдыхая табачный дым, — после окончания учёбы вступил в национальную гвардию, оттуда поставили су-лейтенантом в гарнизоне, а там и подался в кавалерию. Так и дослужился до капитана — в первые годы революции грамотных офицеров не хватало, а у меня было и образование, и желание служить своей стране, да и сражаюсь я неплохо — служил и в Италии, и в Голландии, да даже в Германии успел повоевать.

— Вы настоящий солдат! — восхитился отец, — настоящий защитник нашей с Вами Родины!

— Извольте, месье, — Рауль снова покачал головой, — я просто делаю то, что у меня хорошо получается.

— А как у вас с материальными ценностями?

— Папа! — я вмешалась в разговор, — опять ты начинаешь!

— Миледи, замолчите! — отец гневно посмотрел на меня, будто взглядом приказывая не мешать ему, — крайне невежливо вступать в разговор между двумя мужчинами глупой женщине, особенно когда речь идёт о деньгах!

— Это верно, месье, — засмеялся Рауль, — деньги лучше не доверять женщинам, иначе всё может кончиться весьма плохо. Однако, с этим у меня всё прекрасно. От отца остался домик в Булони, на свои деньги я купил небольшой участок и усадьбу в недалеко от Бордо, куда мечтаю переехать. Юг, поля, виноградники. Вы, как француз, можете меня понять, верно?

— Верно, монсеньор, верно! Не хотите ли ещё вина?

— Не откажусь! — офицер взял бокал в руку и поднял его вверх, — за самую прекрасную розу Франции, Иветту де Гин!

— И не просто розу, — смеясь и поднимая бокал, поддержал тост отец, — а последнюю в нашем роду!

Дальше разговор продолжился на тему женщин, войны и истории. Почему Англия снова нападает, какие южанки, ох, даже не хочу об этом думать, настолько эти пьяные, развращённые разговоры меня утомили!

Поклонившись, я попрощалась, надеясь, что Рауль меня остановит или проводит, но он даже не обратил внимание на мой уход, лишь продолжил общаться с отцом.

Мне стало горько. Это был первый мужчина, который по-настоящему запал в моё сердце, заставил думать о себе и, возможно, мечтать о нём. Но он оказался таким же, как и все. Офицер, который побывал в немалом количестве сражений, видел смерти людей и разил врагов сам — как и последний грязный докер в порту, волочится за южанками и блудными девушками, курит и разговаривает на обычные мужские темы.

А ведь ещё несколько часов назад он говорил мне, что всегда будет обращать внимание только на меня.

Ладно, полно мне печалиться. Нужно ещё снять это проклятое платье, что сделать не так уж и просто, да ложиться спать, ибо день завтра предстоит довольно тяжёлый.

***

Тёмные сумерки медленно сгущались над усадьбой, постепенно погружая бесконечные поля, забор, дворик, далёкие домики крестьян во мрак. В комнате стало настолько темно, что я уже не могла читать любимого Гёте, его роман «Страдания юного Вертера». Эта история о столь жестокой жизни бедного юноши трогала мою душу, разрывала её на клочки, но одно я понять всё же не могла.

Как этот молодой человек осмелился на такой дерзкий, но глупый шаг? Неужели ему не было страшно, ведь самоубийство является тяжелейшим грехом в Писании! А его родители и друзья? Они же будут винить себя в его гибели!

Никогда бы так не поступила, каковы бы ни были обстоятельства. Я лучше убью причину своих душевных терзаний, чем наложу на себя руки.

Закрыв роман, мои руки невольно тронули письмо, что уже давно лежало на моём туалетном столике.

Оно было небольшим, и из интересных деталей на нём можно было отметить лишь красную печать с наполеоновским орлом с фасциями в когтях и латинской буквой N под ней, увенчанным по бокам оливковыми ветвями.

Вскрыв её, я лишь усмехнулась. Это было письмо, написанное строгим, стройным почерком, без единой ошибки или недочёта.

Сразу видно, писал педант.

Подставив канделябр поближе, я принялась читать, пока ещё освещение мне позволяло:

«Дорогая Иветта!

С великой грустью в сердце сообщаю тебе о том, что вынужден покинуть тебя. Наш великий Император намерен разбить русских и австрийцев до того, как к их союзу присоединится Пруссия, и мы, как его верные слуги и защитники Империи, идём вместе с ним. Мы снимаемся с Булонского лагеря уже завтра и отправляемся в Баварию.

Не скучайте по мне, дорогая. Как только мы победим, в первом же отпуске я вернусь к Вам с охапкой роз, и мы, Ваша Светлость, сможем пожениться.

Да, понимаю, это звучит слишком самоуверенно с моей стороны, однако Вы запали в мою душу навсегда, я потерялся в Ваших прекрасных голубых глазах и запутался в безупречных каштановых волосах, ставших для меня самой прекрасной тюрьмой, в той, которой я готов пробыть всю свою жизнь.

Ваш отец уже знает о моих намерениях, и я уверен, он точно не будет против этого союза. Ждите меня, Иветта, ждите и будьте готовы встречать с победой!

И прошу прощения за поведение за ужином, просто хотел понравиться Вашему отцу, простите, моя госпожа, если вдруг оскорбил Вас. Это непростительный проступок, но клянусь, я искуплю свою вину и заслужу Ваше прощение любыми способами!

Ваша Светлость, я люблю Вас.

Всегда Ваш,

Рауль-Франсуа де Сюни».

Свадьба?

О, Господи.

Нет, не то чтобы Рауль мне был противен, или выглядел дурно. Просто, кажется, он торопил события.

Мы с ним знакомы всего пару дней, а молодой человек уже хочет позвать меня замуж. Да, мне он и правда понравился, но не была ли эта мысль в его голове слишком уж поспешной?

И у меня была мечта. Я хотела поступить в академию, научиться петь, сделать что-то для себя перед тем, как стану женой, начну рожать детей, окунусь в пучину бытовых распрей и мучительных дней ожидания своего мужа с войны. Мне кажется, сейчас я к этому не готова. Больше хотелось повидать мир или сделать что-то запоминающееся, чем каждый вечер сидеть у камина, употребляя вино, и тихо гаснуть от скуки и тоски, как моя матушка.

Но он пишет, что отец уже знает о его намерениях. Папа хотел, чтобы я отправилась в Париж, наслаждалась блеском Новой Франции, а не стала женой землевладельца в глухой провинции. Надо будет с ним поговорить об этой ситуации.

Взяв канделябр в руки — в коридорах свечи не были зажжены, так как мы экономили на всем, я отправилась в кабинет к отцу. Он находился на первом этаже, так что мне пришлось очень осторожно спускаться вниз, по скрипучей трухлявой лестнице, то и дело норовившей разрушиться под моим весом.

Зайдя внутрь, я не увидела ничего нового. Просторный кабинет с кожаным диваном, стены завешаны картинами с изображением наших старинных предков. Кто-то был изображён в голубом плаще с широкополой шляпой, украшенной пером. Кто-то — в рыцарских латных доспехах, на коне и с поднятым забралом. Мои предки были военными. И лишь мой отец на самом юном холсте был в сдержанном коричневом камзоле, белой сорочке на фоне кабинета, даже без намёка на какую-либо связь с ратными делами.

Династиям свойственно вырождаться.

Так говорил мой учитель по истории. И, смотря на нашу семью, я чётко осознавала его правоту.

Отец заметил, что в кабинете есть кто-то, кроме него. Он повернулся, откладывая счёты и перо, и, сняв очки, внимательно посмотрел на меня.

— Иветта? — строгим голосом спросил папа, — почему ты ещё не спишь? Время уже позднее.

— Простите, монсеньор, — я извинилась, делая реверанс, параллельно прижимая голову к груди, в знак повиновения, — просто мне нужно было с Вами поговорить.

— Юная леди, Вы уж извините, — усмехнувшись, съязвил отец, — но я занят весьма важными делами. Ваш разговор не может подождать?

На мгновение я замешкалась. Папа и правда был занят, возможно, пытался найти выход из той финансовой ямы, в которую сам и загнал нашу семью, но что-то внутри не дало мне смириться. Почему-то мне было необходимо знать мнение отца насчёт Рауля, здесь и сейчас. И я решила настоять:

— Ваша Светлость, нет, этот вопрос не терпит отлагательств!

— Оу, э-э, — граф замешкался, видимо, не ожидал такого внезапного напора, — хорошо, мадемуазель, я Вас слушаю.

Отец дал мне слово? Даже когда мои слова пошли наперекор его воле?

На моего папу, которого я знала с самого детства, это не было похоже. Новые порядки нашей Родины его так поменяли или просто моя настойчивость сыграла свою роль?

— Скажите мне, — твёрдо и чётко, смотря в глаза отцу, сказала я, — правда ли то, что Рауль де Сюни отправлял Вам письмо по поводу его намерений взять меня в жёны?

— Да, дорогая дочь, — папа ответил очень тихо, практически шёпотом, — нет смысла скрывать это от тебя, просто не говори пока матушке, пусть для неё эта новость станет сюрпризом, когда Рауль вернётся после похода.

— Сюрпризом? — непонимающе воскликнула я, смотря на отца со злобой и огорчением, — папа, ты не просто думаешь над его предложением, ты ведь уже согласился, верно?

— Не смей разговаривать со мной таким тоном! — отец рассвирепел, ударил кулаком по столу и встал со стула, — это мужское дело, тебя это не касается!

— Как это?! Это моя жизнь, папа, моё будущее! Ты же говорил, что я уеду в Париж, буду наслаждаться столичной жизнью, разговаривать с просвещёнными людьми в салонах, познакомлюсь с великими личностями, которые творят историю, буду развивать свои таланты!

— Иветта, замолчи! — отец не на шутку рассердился, он брызгал слюной и размахивал руками от злости на меня, — да, столица — это прекрасно, но ты понимаешь, что наша семья на грани обнищания?! У нас осталось несколько сотен франков, мы по уши в долгах, а Рауль — дворянин, причём местный, у него есть жалованье, награды, перспективы продвижения по службе! Ты уже взрослая девушка, должна не витать в облаках, предаваясь мечтам, а использовать хоть немного ума, действовать прагматично!

— Да ну, Антуан! — я вскипела, уже называя отца по имени, что было крайне невежливо, — неужели?! Ты вбил мне в голову эти грёзы, да и вообще, разве не из-за твоих действий наша семья оказалась у пропасти?! Не твоё ли поведение и отношение к своим близким довело мать? Она больна, Антуан, ты не видишь, насколько ей плохо? Ты хочешь мне такую же судьбу?

Отец подошёл ко мне и, занеся руку, ударил меня по лицу. Щека мгновенно налилась румянцем, во рту почувствовался противный, железный привкус крови, яркая жгучая боль разлилась по моей плоти, но я даже не дрогнула.

Мне было больно. Было обидно, горько от того, что происходит. Папа впервые в жизни, да не то что он, на меня подняли руку в первый раз за все время моего существования.

Антуан де Гин стоял и тупо смотрел на меня. Его тело судорожно вздымалось, дыхание было учащено, обычно бледная, нездоровая кожа лица мужчины приняла алый оттенок, на его губах виднелись слюни, а зрачки глаз расширились от бешенства. Мужчина был в ярости.

Мне не хотелось дальше продолжать диалог или спорить с ним. Я лишь улыбнулась ему в ответ, протёрла рукой разбитую в кровь губу и сказала:

— Вы, сударь, мне больше не отец, и я не Ваша собственность. Запомните это. Спокойной ночи.

После этих слов мое тело просто покинуло кабинет Антуана и отправилось наверх, к себе в покои. Ошарашенный мужчина ещё что-то кричал мне в спину, но мой слух отчаянно игнорировал звуки, что издавал скрюченный и мерзкий рот отца. Но я лишь шла прочь, не обращая внимания на гомон за моей спиной.

***

Жизнь шла своим чередом. После нашего приезда прошёл примерно год, лето сменилось студёной зимой, которая выдалась на редкость суровой, да такой, что даже все затопленные камины не спасали от холода. За ней пришла долгожданная весна, разбудившая от долгого сна природу, а потом снова вернулось лето.

Матушке стало лучше, она уже могла ходить, не опираясь на руки слуг, но всё ещё выглядела очень болезненно. Я, честно, тревожилась за её здоровье, боялась, что зиму она не переживёт, но мои опасения были напрасны. Сейчас матушка сидела на новой скамейке в саду и наслаждалась посаженным на днях кустом пионов.

Антуан устроился на работу в порту. Его дворянский титул уже мало что мог решить, ведь всеобщее равенство и справедливость давала для всех равные условия для поступления на службу или работу. Но вот связи и образование играли совершенно другую роль — моего отца взяли на должность интенданта Булонского порта. Его подолгу не было в доме, однако жалованье там было весьма неплохое, так что наши проблемы с деньгами на время канули в лету.

Я больше не разговаривала с моим отцом. Знаю, что он откладывал деньги на приданое, уже договорился с местным священником о проведении церемонии, купил себе и матери дорогие платья, но мне становиться женой совершенно не хотелось.

Я пыталась было сбежать, но дороги до Парижа не знала, да и верхом на лошади долго бы не выдержала, а путешествовать в одиночку по огромной стране, где больше не ценят дворянский титул и ненавидят бывших эмигрантов, не очень хотелось.

Страшно подумать, но, когда пришли новости о том, что Наполеон наголову разбил русских и австрийцев у Аустерлица, я молилась Господу Богу, чтобы Рауль пал смертью храбрых в этом сражении.

Мне казалось, если такой кандидат на мою руку пропадёт, то папа смирится с моим желанием уехать в столицу. Отпустит или отправит меня сам, чтобы я не мозолила ему глаза здесь.

Но увы! Моим преступным мечтам не суждено было сбыться. Спустя некоторое время пришло письмо от Рауля, что он скоро будет в Булони, так как взял отпуск по ранению. И когда он приедет, мы поженимся.

Проклятье…

Честно, я не питала ненависти к молодому офицеру, но мне претила мысль о замужестве. Даже нет, дело не в браке, а в том, что мне придётся ехать в Гасконь, или Бордо, нет различий между тем или иным южным захолустьем, в котором, кроме виноделен и старинных замков, больше не на что было смотреть.

Быть может, Рауль будет любить меня до конца своих дней и никогда не посмеет поднять руку на женщину или начать пить, как мой отец. Всё-таки он офицер, а они люди благородные. Но всё же, я не могла избавиться от своих ночных грёз.

Когда в театре сидит цвет новой французской аристократии, я выхожу на сцену в своём шикарном розовом платье и пою перед светской публикой прекрасную арию. Мне все рукоплещут, сам Император с Императрицей встают со своих мест и аплодируют мне стоя, а я лишь кланяюсь им, купаясь в этом бездонном океане восхищения, похвалы и одобрения.

Но сейчас передо мной лишь небольшой сад, украшенный цветами, установленный вокруг небольшого фонтана, выполненного в виде маленького дельфинчика на камне. Из пасти этого существа льётся вода, выглядит это крайне забавно.

Этот фонтан купил Антуан для меня, видимо, пытаясь загладить свою вину, но разве можно красивыми жестами искупить насилие над своей дочерью?

Нет. Никогда.

Я спустилась по лестнице вниз и подошла к матушке.

— Иветта? — слабым, дребезжащим голосом произнесла она, — это ты, доченька?

— Да, матушка, — я встала напротив и легко поклонилась, — как ты себя чувствуешь?

— Хорошо, хорошо, — мама внимательно посмотрела на меня, — ты надела своё любимое платье? Зачем?

— Да, — я грустно улыбнулась, — сегодня приезжает Рауль, мне нужно выглядеть подобающе.

— Сегодня? — мама удивлённо воскликнула, — но почему я ничего об этом не знаю, Боже мой, нужно же проследить за порядком в доме!

Она попыталась встать, видимо, чтобы отправиться в имение и раздать указания слугам, но я её остановила. Мои руки легко и мягко легли на плечи матери, я погладила её по голове и попыталась успокоить:

— Матушка, не стоит переживать. Я уже отдала нужные приказания слугам, и они прекрасно справятся, пока не приедет Рауль или отец. Всё будет хорошо, ты, главное, не переживай.

— Какая ты стала взрослая, — мама легко улыбнулась, — я тобой горжусь, Иветта.

На её глазах показались слёзы. Мои руки немедленно достали платок и вытерли их, параллельно гладя маму по лицу. Она улыбалась и смотрела своим угасающим взглядом в мои глаза, он был наполнен добротой, любовью и нежностью, но одновременно в нём читалась грусть и тоска, отражалась неутихающая боль и скорбь глубоко в душе.

— Иветта, — мама внезапно взяла меня за руку, — ты явно чем-то опечалена. Что случилось, дорогая?

На мгновение я замерла. Неужели по мне настолько было видно?

— Нет, матушка. Просто переживаю из-за свадьбы. Как мне придётся жить далеко от дома, без тебя.

— Мадемуазель, — мама широко улыбнулась, гладя меня по руке, — послушай меня. Нет ничего страшного в том, что ты уедешь. Мир меняется, и невозможно сидеть на одном и том же месте, в родовом гнезде. Нужно изменяться, подстраиваться под обстоятельства. Вот, например, я, — она усмехнулась, — никогда в жизни не хотела замуж. Тем более за француза, упаси Бог, я же дочь фландрийского дворянина, а у нас французов, как ты знаешь, никогда не жаловали. Ну ничего, — матушка повела рукой по моим волосам, продолжая рассказ, — сначала было тяжело, но потом родилась ты, и мне стало намного легче. Иветта, я была счастлива в этот момент.

— Ты не жалеешь?

— Нет, дитя. Иначе у меня не было бы тебя. Конечно, мне хотелось путешествовать, уплыть в Луизиану или Алжир, но это всего лишь детские грёзы. Я отказалась от них и получила настоящее, реальное счастье — тебя. Надеюсь, ты с Раулем обретёшь что-то похожее, моя дочь.

— Да, матушка. Я тоже на это надеюсь.

Мы ещё посидели несколько минут, любуясь фонтаном, после чего мне пришлось попрощаться с мамой и отправиться внутрь усадьбы.

Дети — это, несомненно, прекрасно. И умом я готова к этой ответственности, но, глядя на мать, на то, что с ней сделала жизнь с отцом, я чувствовала прозябающий холод.

Не такой жизни мне хочется. Тихой, мирной, превращающейся постепенно в гниющую изнутри клетку. Я не хочу медленно умирать в одиночестве.

Мне грезится яркая жизнь, с огнями столицы или военными походами, не так важно. Я хочу чувствовать себя свободной, никому не обязанной, делать именно то, что нравится мне. Неужели Господь или Провидение не может даровать мне такую участь?

Неужели я останусь запертой в клетке невыносимого быта, из которой мне никогда не выбраться? И из яркого в моей памяти будут всплывать даже не мечты, а воспоминания, что кажется для меня сейчас какой-то грустной насмешкой Творца над своим созданием.

Шум заезжающей кареты, ржание лошадей и стук копыт по каменной плитке прервали мои размышления. Громкий гомон людей вперемешку с солдатской бранью привёл меня в чувство, предвещая появление гостей.

Это Рауль. Он приехал.

Держа подолы платья, я выбежала во двор.

Там стояла чёрная карета с вензелями в виде золотистых орлов, несколько кирасиров верхом на чёрных вороных лошадях с блестящими панцирями и красивыми стальными шлемами с гребнями, увенчанными жёсткими конскими волосами.

Всадники спешились и открыли дверцы кареты.

Из неё, опираясь на трость, вышел Рауль. Он был одет так же, как и в нашу первую встречу, только эполеты были покрыты более густой золотистой бахромой, а в руках он держал букет из ярких розовых пионов.

Припадая на каждый шаг, офицер в окружении своих солдат подошёл ко мне, медленно опустился на одно колено и протянул цветы.

Я сделала реверанс и приняла его подарок.

— Вы просто восхитительны, — не отрывая от меня взгляда, произнёс Рауль, — эти прекрасные цветы замечательно подходят к Вашему платью, Вашей молодости и красоте.

— Встаньте! — смущаясь, прошептала я, — Рауль, молю, Вам же больно, встаньте немедля!

Молодой человек улыбнулся и с явным напряжением встал, опираясь на трость. Его губы скривились от боли, но он не издал ни единого звука, пока поднимался.

— Сударыня, — обратился он ко мне, — не изволите ли Вы прогуляться со мной к пруду, что здесь неподалёку?

— Не знаю, мон Рауль, — я замешкалась, — мне нравится Ваше общество, однако не хочется бросать матушку, да и отец ещё не приехал.

— Мадемуазель, — напористо продолжил офицер, — позвольте Вас успокоить, граф будет рад тому, что Вы составили мне компанию. Да и чего греха таить, я скоро стану Вашим мужем, а поддерживать его желание — это ваша святая обязанность.

— Хорошо — нехотя согласилась я, — только прошу, сударь, совсем недолго.

Он улыбнулся. Я опёрлась на его руку, и мы медленно направились в сторону пруда, что находился недалеко отсюда.

Два кирасира последовали за нами, находясь на расстоянии, но всё ещё в поле моего зрения.

— Рауль, это обязательно? — спросила я шёпотом, наклоняясь к его уху, — мне казалось, Вы хотите побыть наедине со мной.

— Простите, сударыня, — он извинился, качая головой, — но это их служба. Я ведь теперь в новом звании старшего офицерского состава, а они, как мои адъютанты, по уставу обязаны сопровождать меня.

— Новом звании? — я искренне удивилась, — можно Вас поздравить?

— Да, Ваша Светлость, — Рауль усмехнулся, — после проявленной храбрости и доблести в бою с русскими кавалергардами мне присвоено звания шефа эскадрона пятого кирасирского полка французской армии. Так что, сударыня, жалование у меня станет больше, и мы с Вами сможем позволить себе то, что Вы только захотите, — он аккуратно наклонился к моей руке и осторожно поцеловал её, — стоит только попросить.

— Мон Рауль, — я улыбнулась, параллельно убирая руку, — поздравляю Вас с этим повышением.

После этого мы в полном молчании продолжили свой путь до пруда.

Когда мы пришли, глаза обрадовал открывшийся прекрасный пейзаж, расположенный прямо перед нами.

Зелёная высокая трава, лес свежих камышей, слегка качающихся на ветру, запах чистой студёной воды и далёкое ржаное поле, что находилось на другом берегу водоёма — всё это нравилось моему зрению, вызывало самые высокие чувства, какие только может вызывать природа в глазах наблюдателя.

Мы подошли к помосту, где обычно сидели крестьянские рыбаки. Тут ещё валялись поломанные удочки, запутанная леска и маленькие, но уже негодные крючки, больше похожие на согнутые гвозди. Видимо, это место и правда пользовалось популярностью у местного люда.

Рауль подошёл к самому краю помоста и встал там, оперевшись на трость. Его взгляд блуждал по гребням маленьких волн, медленно идущих к берегу, подгоняемых небольшим дуновением летнего ветра.

Я встала позади него, не мешая молодому человеку думать и наслаждаться природой.

Но в душе моей было неспокойно.

Неужели это всё? Сейчас этот, по сути, незнакомый, хоть и красивый мужчина заберёт меня, увезёт в места, где я никогда не бывала, и оставит меня там одну? Ведь он — офицер, военный, а такие люди не сидят на одном месте, особенно когда идёт война.

А что если я успею родить ребёнка от него? А если самого Рауля убьют, то тогда мне в свои семнадцать лет остаться вдовой? Никому не нужной и одинокой, пока кто-то не пожалеет и не возьмёт меня в жёны?

Или мне всю свою жизнь ждать мужа, пока он не вернётся с поля брани? Ждать и каждый день молиться богу, чтобы тот вернул его целого и здорового? Боже, да хотя бы не беспомощного инвалида!

Неужели именно этой жизни мне хочется?

— Посмотрите, сударыня, — Рауль показал рукой на водную гладь пруда, — разве это не прекрасно? Вода здесь так безмятежна и спокойна. В родной Франции мне всегда кажется, что сама природа другая, добрая и заботливая.

— А в других странах, — спросила его я, — разве по-другому?

— Да, милая Иветта, — офицер наклонил голову в знак скорби или грусти, — когда наш командир, Жан-Батист Нуаро, приказал отбросить русских кавалеристов назад, мы понеслись в лобовую атаку, рубя противника налево и направо, — Рауль закрыл голову руками, но через мгновение уже снова смотрел на пруд, — никогда не видел столько крови. А когда противник отступил за Раусницкий ручей, я взглянул на воду и обомлел. Она была красной от крови, кипящей и бурлящей, будто пыталась выкинуть трупы людей и лошадей, что плыли по нему, иногда даже образуя заторы и импровизированные мосты для отхода русской армии, — он повернулся ко мне и улыбнулся, — впрочем, такие истории не для ушей столь юной и утончённой дамы. Позвольте спросить, сударыня, Вы готовы завтра уехать в Бордо?

— Монсеньор, о чём Вы? — искренне удивилась я.

— А отец Вам не сообщил? — офицер усмехнулся и повернулся к пруду, — это ожидаемо. Простите меня за дерзость, госпожа, но Антуан де Гин крайне мерзкий и алчный человек. Так что я намерен Вас забрать от него немедля и сыграть свадьбу в Бордо, после чего отправимся в мое имение, которое, судя по недавнему письму, уже готово. Вам там понравится, уверяю Вас.

Я просто молчала, крепко сжимая кулаки и едва сдерживая слёзы. Уехать? Сегодня?

Неужели это необходимо?

Бросить всё… стареющую больную матушку, которая просто погибнет без меня… свой дом, пусть он ещё не стал мне родным, но здесь же жили мои предки… да даже отец, насколько бы он мне ни казался отвратительным и мерзким, но это же мой папа, моя кровь и плоть!

Вот так всё бросить? Буквально одним решением и одним днём и уехать туда, где мне всё равно не дадут быть той, кем я хочу?

— Я не слышу ответа, Иветта, — голос Рауля перестал быть таким мягким и бархатным, как раньше, теперь он обращался ко мне, как к подчинённому, — или Вы, возможно, не хотите выходить за меня замуж?

— Ну что Вы, — тихо ответила я ему, — просто это так неожиданно для меня.

— Ваша Светлость, — его голос звучал ровно и жёстко, — Вы прекрасно знали о моих намерениях из писем, что я Вам посылал.

— Да, но… — я на минуту замешкалась, но потом… — но, мон Рауль, послушайте, разве Вам не интересно знать, чего хочу я?

— Отчего же, интересно, — офицер, не оборачиваясь, также отвечал, смотря на пруд, — сударыня, чего же Вы желаете?

— Жить, сударь! — мой голос звучал твёрдо и даже гордо, — мне хочется жить своей жизнью! У меня есть мечта — отправиться в Париж, найти там своё призвание, научиться петь и получить признание столичной аристократии! — с каждым словом я подходила всё ближе и ближе к спине Рауля, — моё главное желание — быть знаменитой, чтобы люди радовались одному лишь моему появлению, а чтобы муж, который был рядом, мне помогал, по-настоящему, стал мне опорой и поддержкой!

— Ого, — Рауль усмехнулся, от чего моё сердце сжалось, — это прекрасные мечты, моя госпожа, но, — он повернулся ко мне и внимательно посмотрел на меня, — это, к сожалению, мечты. Детские, амбициозные, но всё же, мечты. Столица не любит таких выскочек, как Вы. Вас, как девушку, выросшую в Англии, там просто-напросто съедят. Поверьте мне, сударыня, я вырос в этом городе, и ничего хорошего там просто не бывает, — его рука мягко опустилась на мою щёку, и офицер улыбнулся, — а со мной, в тихой южной деревне, вдалеке от суеты и тревог, Вы будете счастливы, сударыня, обещаю Вам.

Я отпрянула от него, сделав шаг назад. Офицер изумлённо посмотрел на меня, не понимая, что происходит.

— Мне не нужна тихая жизнь! — переходя на крик, ответила ему я. — Мне не нужна безопасность, которая скорее будет для меня тюрьмой, чем раем! Я хочу трудностей, хочу стать тем, кем мечтаю.

— Но Иветта… — понемногу закипая, попытался меня остановить Рауль.

— Не смейте спорить, сударь! — в сердцах бросила я, показывая на него рукой. — Вы с отцом смотрите на меня, как на Вашу собственность, которую один продаёт, а второй покупает! И Вам, и ему плевать, о чём я думаю и что в моей голове происходит! Вы считаете мои мысли детскими, господин офицер, а я просто хочу быть собой и не стать в семнадцать лет вдовой, обречённой на вечную скорбь из-за бравого мужа, которого убили где-то там, далеко на чужбине, да так, что его тело мне даже не передадут для оплакивания!

— Иветта, замолчите! — Рауль стукнул тростью по помосту, зло смотря на меня. — Вы ведете себя, как базарная баба, а не благородная дочь дворянина. Что за речи я слышу?! Женщина должна всегда стоять за своим мужчиной, слушаться его и быть ему поддержкой, а не наоборот, — он надменно улыбнулся, сделав шаг ко мне навстречу, — или Вы желаете, чтобы я, офицер французской армии, который воюет уже около десяти лет, лежал в своём доме, занимался домашними делами и всё думал, когда это моя жена прославится на весь Париж? — он ткнул пальцем прямо перед моим лицом, едва не коснувшись кожи. — Вы, сударыня, ещё ребёнок, что не понимает жизни и не видит всей картины целиком. Да, я могу погибнуть, но такова наша судьба, уготовленная нам Богом. Или Вы хотите, — он сделал шаг назад, ближе к краю помоста, — чтобы я прожил с Вами мещанскую жизнь, чтобы умереть в тихой постели, или утонуть, скажем, например, вот в этом пруду?!

Офицер вновь усмехнулся и выжидающе посмотрел на меня.

А я… я просто стояла и слушала его, понимая, что с каждым словом Рауля во мне закипает что-то древнее, злое.

Будто тёмная волна ненависти покрывает меня своей чёрной жидкостью с ног до головы.

Кулаки твёрдо сжались, зубы буквально заскрипели от напряжения, в голову ударило что-то, ранее неведомое для меня. Мышцы налились какой-то непонятной силой, и в голове уже было чётко сформулированное решение моей проблемы.

Моей мечте не суждено было сбыться. Вне зависимости от того, что сейчас произойдёт — уеду ли я с Раулем в Бордо или останусь здесь — всё равно моя участь незавидна. Ухаживать за детьми, следить за слугами в усадьбе и радоваться каждый раз, когда приезжает муж.

Но это не мой путь.

Я не могу просто так сдаться и отдать за заклание свою жизнь.

Вот так просто вывесить белый флаг и согласиться с тем, что я глупа и наивна, что всё, о чём я мечтаю и думаю долгими ночами — это лишь мираж, лёгкое утреннее марево, исчезающее с первыми лучами солнца.

Пускай уж лучше всё закончится иначе. Так, как никто не ожидает. Но я никогда по собственной воле не изменю самой себе.

Не повторю судьбу матери.

Я бросилась вперёд, настолько быстро, насколько это было возможно. Рауль, не понимающий, что происходит, рефлекторно потянулся к пистолету за поясом, но было слишком поздно.

Сзади послышались крики солдат, что стояли и наблюдали за нашей ссорой, но они были слишком далеко.

Мощным толчком в грудь я отправила Рауля вниз, в водную гладь пруда, на которую он так любовался.

Офицер упал на спину. Вода смягчила падение, но в полном обмундировании, ещё и с раной, шансов выбраться у него особо не было.

Он отчаянно барахтался, пытаясь удержаться на плаву, но с каждым судорожным движением холодная зелёная вода вперемешку с тиной наполняла его лёгкие.

Борьба человека со стихией продлилась меньше минуты. Он ещё попытался зацепиться рукой за пристань, но лёгкие уже были заполнены, и Рауль ушёл под воду.

На поверхности воды остались лишь маленькие пузырьки — последнее напоминание о том, что в лёгких молодого человека ещё оставалось немного воздуха.

Его удивлённый взгляд, расширившиеся от ужаса зрачки и открывающийся в немом крике рот. Это последнее, чем запомнился Рауль перед своей смертью.

Я хотела наклониться, посмотреть, точно ли офицер умер, как вдруг на мою спину, нещадно рвя ткань, обрушился град ударов.

Резкая, сильная боль нахлынула на меня. Моё тело скорчилось, руками я пыталась защитить голову, но солдаты Рауля наносили удар за ударом, нанося рубленые раны на моё тело.

— Британская шлюха! Роялистская тварь! Как ты могла!

Они били меня палашами, терзая мою плоть, а их губы извергали тысячи проклятий и ругательств, ранее мне незнакомых.

В душе я ожидала подобного. Мне было известно, что за смерть своего офицера у меня не будет прощения.

Я кричала, пыталась увернуться, ёрзала по помосту, надеясь, что вот-вот упаду в пруд и смогу избавиться от нарастающих ударов отточенной стали, что рвут мою кожу и моё любимое платье, но кирасиры держали меня, не давая дёрнуться или упасть.

Один из них посмотрел на пруд и прокричал:

— Мерде! Жан, Рауль утонул! Вот тварь!

— Давай верёвку!

Солдаты взяли меня за волосы и потащили куда-то. Я пыталась вырваться, укусить за пальцы или ударить, но последним, что увидела, был быстро приближающийся каблук кавалерийского сапога.

Далее не было ничего. Моё сознание отключилось, но я всё ещё ощущала что-то.

Как меня волокут бездушным мешком по зелёной, ласковой траве, которая щекочет мою обнажённую спину.

Как солдаты рвут моё розовое платье, раздевая моё беспомощное тело.

Как кровь медленно, тягуче вытекает из него, орошая землю своими густыми, алыми каплями.

Как мою шею будто сковало что-то, а тело начало неестественно подниматься в пространстве.

Мои глаза открылись. Кто-то держал меня за ноги, но я всё ещё поднималась вверх. Передо мной открывался вид на усадьбу, в которой я провела целый год своей жизни, постоялый двор, где впервые встретилась с Раулем тет-а-тет, Булонь, в которую мы приехали из Англии, и туман, закрывающий от моего взора остров, на котором я провела своё детство.

Зря мы всё-таки вернулись сюда.

Моя голова ударилась о ветку, и солдат что-то прокричал. Честно, мне уже не было больно, да и слушать я не особо что-то могла — мои уши были обиты, руки — изрезаны, а из полуоткрытого рта стекала кровь.

Я была на грани. Мои глаза уже медленно закрывались, и последнее, что я почувствовала — как меня резко потянуло вниз.

Послышался мерзкий хруст.

Яркая боль красными всполохами ослепила меня и погрузила в темноту.

Неужели это… всё?

***

Вокруг меня не было ничего. Лишь темнота. Я посмотрела вниз, на свои руки, ноги, другие части своего тела.

Ничего. Абсолютно пустое, эфемерное пространство.

Здесь не было холодно или жарко. Вообще не присутствовало никаких ощущений.

Было лишь что-то наподобие обиды или тоски, но почему? Непонятно.

Мерде… они порвали моё розовое платье…

Только эта мысль меня сейчас тревожила.

Внезапно пространство будто исказилось. Прорываясь из темноты, ко мне подошла фигура. Точнее, я предположила, что она подошла.

Мне не было видно ничего, что хотя бы намекнуло бы на её способ передвижения. Она просто стояла напротив меня, не шевелясь.

Чёрная мантия, спадающая вниз. Плотно натянутый капюшон, скрывающий лицо. Больше ничего не могло помочь мне с определением того, кто стоял передо мной. Но нет. Было ещё кое-что. Небывалый холод. Будто мои кости промерзали до самого основания, а тепло превратилось в сплошную глыбу льда.

И страх. Фигура вызывала просто панический ужас, мне хотелось спрятаться, сбежать от неё, но двигаться я не могла.

Это смерть? Неужели я умерла по-настоящему?

Фигура приблизилась ко мне. Прошла секунда — и чёрная, выжженная дотла рука прикоснулась к моему лбу. Я буквально видела, как куски сгоревшей плоти падают куда-то вниз, на секунду мне захотелось сбежать, но я просто не могла этого сделать, так что пришлось терпеть.

Скрипя зубами, я посмотрела прямо внутрь капюшона.

Из-под мантии на меня смотрели два пылающих изумрудных огонька, освещая лицо. Точнее, чёрный обгоревший череп, украшенный непонятными рунами, узорами и буквами неизвестного языка.

Он внимательно глядел в моё лицо, после чего я услышала голос. Мягкий, немного грустный мужской голос, который пророкотал следующую фразу, от которой моей душе стало немного спокойнее:

— Успокойся, дитя. Всё кончено. Теперь ты дома.