Кровь Серебряного Народа

Сознание всплыло медленно, с трудом, словно кто-то вытягивал меня из глубины, цепляя за волосы.

Первое, что я почувствовал, — это покачивание. Хоть и плавное, но слишком резкое для повозки или лодки и слишком мягкое для седла. Меня несут. Каждое движение отдавалось в рёбра тупым ударом, а голова будто висела на последней жилке. Бам, бам — кровь в венах билась словно набатный колокол.

Я открыл глаза.

Небо над мной было неправильным. Не солнечным и ясным, а какой-то тусклый, выцветший диск болтался в жёлто-серой дымке. Светило… мало похожее на привычное солнце. Оно еле грело, как неисправная лампочка перед тем, как окончательно погаснуть.

Ресницы дрогнули, и перед моими глазами всё поплыло.

Сбоку мелькнуло движение. Стройная фигура в зелёном плаще с капюшоном, длинный лук за плечами, и шаг — такой лёгкий и пружинистый. На миг я увидел заострённое ухо. Эльфийское? Ухо было настолько чётким, что в голове что-то неприятно зазвенело.

Что за… где я вообще?..

Меня резко опустили вниз. Я охнул от боли, носилки глухо ударились о землю. На мгновение мир перестал двигаться, и это было почти счастье.

Изо рта вырвался хрип:

— Воды…

Звук получился какой-то чужой. Глубокий и низкий — и точно не мой. Я даже не был уверен, что губы сложили то слово, которое я пытался сказать. «Нен»?

Надо мной склонилось лицо. Морщинистое, как резьба по дереву. Всё в каких-то татуировках, чем-то напоминающих рунную вязь. Светлые волосы, перехваченные ремешком. И те же заострённые уши с тонкими волосками на кончиках. Зубы белые, губы тонкие, сжатые словно в каком-то нервном спазме… Вроде не совсем старое лицо, но волосы седые. За спиной виднеется «рог» лука. Ничего непонятно.

Воин — странный сплав молодого и старика — заговорил со мной короткими рублеными фразами, от которых у меня в голове оседали только отдельные звуки. Ни одного знакомого слова, какая-то тарабарщина.

Я попробовал поднять руку. Получилось. Удивлённо посмотрел на свои пальцы. Длинные и тонкие, и… чужие! Кисть, которую я точно никогда в жизни не видел. Перевернул руку. Странные мозоли. Картинка опять раздвоилась и «поплыла».

«Не моя рука», — успел подумать я, когда боль рванула в голову. Я инстинктивно коснулся лба. Под пальцами оказалась влажная тёплая ткань. Повязка? Пропитанная чем-то липким. Кровью?

И тут меня вывернуло.

Старик успел подставить тряпку и придержал меня сильной рукой за плечо. Я рвал долго и мучительно, до судорог. Сначала ничтожными остатками желудка, потом пустотой. Когда отпустило, у меня дрожали руки, будто после лихорадки. «Старик» ловко отодвинул загрязнённую тряпку и бросил её кому-то. А потом откинул край повязки на моём лбу.

Я почувствовал, как что-то липкое тянется за тканью, как свежая кровь сочится наружу. Жжёт! «Старик» прищурился и осмотрел рану. Я видел только обрывки его движений, смазанные, как в плохом сне.

Ушастый взял в руки миску с водой, и в воздухе запахло травами. Мягкая влажная ткань осторожно коснулась кожи. Похоже, у меня на лбу смывали кровь. Я стиснул зубы, не давая себе заорать от боли.

Кто-то, наконец-то, подал воду. Мне прижали к губам кружку, и я пил жадно, захлёбываясь, потому что горло, несмотря на блевотину, будто высохло до состояния камня.

— Достаточно, молодой господин, — сказал старик. Потом тяжело вздохнул, будто сожалея о чём-то.

Молодой господин?

Слова ударили по сознанию. Я их почему-то понял не ушами, а где-то глубже, всем своим нутром. Будто внутри кто-то дёрнулся, удивившись не меньше моего.

Я скосил глаза. Такие же ушастые фигуры с татуированными лицами вокруг уже разжигали костры в неглубоких земляных ямах. Видимо, чтобы не было видно света издалека. Дым уходил по канавкам, словно его уводили специально. Вокруг одни уставшие, раненые в окровавленных повязках. Стояло несколько носилок с телами. Позы у всех странные — как будто не верили, что дошли живыми.

Я снова закрыл глаза. И тут же провалился куда-то в другое место.

***

Я еду по давно проторенному маршруту. Подо мной вороной конь со знакомой поступью копыт. Шаг, как всегда, мягкий и уверенный. Сзади цепочка туристов, смеются, щёлкают камерами-зеркалками. Кто-то по-русски говорит:

— …говорю же, тема козырная. Если американцы приедут, им главное дать «почувствовать дух степи». А мы им тут и юрты, и костёр, и ночёвку под звёздами…

— Ага, и тайные тропы Чингисхана, как изюминку тура.

— Кстати, вот здесь, за гребнем, как раз и проходил отряд Субэдэя… Говорят, закопали огромный клад. Золото, алмазы…

Позади меня все дружно рассмеялись.

Я оглядываюсь. Всё кругом такое родное. Монголия. Маршрут, который я водил десятки раз — знакомые переломы холмов, выгоревшая трава, тянущаяся до горизонта, сизые полосы далёких гор. Ветер несёт сухой запах полыни, и мой конь, чуя его, переступает мягко и уверенно, ведь он действительно знает здесь каждую тропу.

Один из сопровождающих джипов, старенький «Патрол», неторопливо ехал позади колонны всадников, поднимая лёгкое облако пыли. Вроде бы всё шло, как всегда.

И вдруг, как это обычно бывает в степи, внезапно без всякого предупреждения движение колонны сломалось.

Сначала это был звук, едва заметный. Потом послышалось короткое «хрррк» — и мотор «Патрола» заглох. Машина, потеряв скорость, качнулась вперёд и осторожно остановилась боком у подножия каменистого уступа.

— Да что там опять? — пробормотал я, разворачивая коня. — Мы же только вчера ему форсунки чистили…

Пока туристы недоумённо переглядывались, второй джип уже останавливался рядом. Двое водителей быстро обсуждали что-то, жестикулируя, потом один из них вытащил буксировочный трос.

Всё выглядело настолько рутинным, что даже раздражения не вызывало.

Обычная степная работа: достать трос, зацепить, натянуть, дёрнуть машину — и поехали дальше.

Я подъехал ближе, собираясь помочь или хотя бы контролировать процесс. Конь подо мной вскинул голову, почуяв, что впереди что-то происходит, но тревоги я в этом движении не увидел.

Парни тем временем уже закрепили трос между машинами. Один махнул другому, чтобы тот начинал тянуть. Я поморщился, наблюдая эту картину. Угол был не самый удачный, и, если трос пойдёт рывком, его лучше бы поправить, но… ну сколько раз мы делали это раньше? Десятки раз.

Второй джип дал газу, колёса слегка пробуксовали на камнях, корпус дрогнул, будто собирался рвануть вперёд…

Трос натянулся.

И всё сорвалось в долю секунды. Раздался резкий хлопок, короткий и злой, словно хлыст рассёк воздух. Я не успел даже понять, откуда звук. Только увидел, как кусок троса, разорвавшись, летит обратно, описывая широкую, смертоносную дугу.

В следующий миг он ударил меня в лицо, и мир взорвался белым светом.

Я почувствовал удар как внезапное исчезновение всего: дыхания, зрения, равновесия. Будто меня кто-то выключил одним движением. Конь подо мной шарахнулся в сторону, земля ушла из-под ног, и я, не чувствуя собственного тела, падал куда-то вниз, в густую, вязкую пустоту.

Последнее, что мелькнуло в сознании, — сухой вкус пыли на языке и мысль, странно спокойная среди хаоса: «Не так уж и плохо… если это конец».

И затем — тьма. Глубокая, как бездонный колодец.

***

Я снова открыл глаза. И даже не удивился. Я в лесном лагере. Запах крови. Дым в канавках. Тусклое светило. Странные эльфы с татуировками.

Точно! Военный лагерь — вот что это такое! Вон уже начали еду в котлах готовить, ходит по периметру стража.

«Старик» стоит надо мной и постоянно повторяет что-то на своём языке.

Я попытался с трудом сосредоточиться на его голосе и тембре. Так легче цепляться за реальность. Вдох. Выдох. Липкий привкус желудочного сока во рту и горечь слегка прояснили мне сознание.

Я открыл рот и сам не знаю, на каком языке сейчас прозвучу.

— Я… жив? — спросил я по-русски.

Эльф застыл. В глазах мелькнула растерянность. Он повторил слово, которое я не понимал. И вдруг… внутри меня будто открыли кран, и кто-то сказал на его языке чужим уверенным голосом. И я понял каждое слово:

— Эригон, что с вами?!

— Кто?! — уже на языке эльфа ответил я.

— Эригон. Сын Илидора.

Эльф на автомате бросил взгляд на соседние носилки. Закрытые плащом. И под ним явно кто-то лежал.

— Боритесь! Вы не должны умирать сейчас.

Я выдохнул медленно, чувствуя, как две памяти, два сознания — моя и… его, Эригона? — сталкиваются, пытаясь понять, кому теперь принадлежит это тело.

Всё-таки я жив?!

И у меня, похоже, есть какие-то дела в этом странном мире. И странное яростное чувство жажды мести, которое я почему-то ощущаю так же остро, как боль от раны на лбу.

***

Я какое-то время просто лежал, глядя в тусклый свет над собой, пока мир не перестал кружиться. Но кружиться он перестал только снаружи — внутри всё продолжало вращаться, сталкиваться и ломаться.

Я — я?

Или… кто-то другой?

Стоило мне закрыть глаза, как в голове вспыхивали то обрывки старого туристического маршрута и крик туристов, то резкий запах горелой древесной смолы… и вдруг — влажный, сладковатый аромат плодов Элларии, которых я никогда в жизни не пробовал, но точно знал, какой у них вкус. Такое знание не может взяться из воздуха. Оно принадлежало не мне.

Эригон. Что-то греческое тут слышится…

Я дёрнулся, словно от удара. Тошнота ухнула обратно, выступил холодный пот.

— Да что у меня с головой?.. — прошептал я, чувствуя, как шрам на лбу будто оживает, пульсирует.

Чужие воспоминания обрушивались, будто кто-то медленно переворачивал страницы книги. Я видел себя будто со стороны. Высокие двери большого зала, мрачный король Серебролесья в родовых доспехах, холодный взгляд серых глаз. Мы с отцом стояли перед ним на коленях. Я. Но не я.

И всё знание этого тела говорило: этот король презирал нас.

Пока нас вели к трону, снаружи, за воротами замка, оставалось наше войско. Нет… то, что раньше называли войском. Уставшие и измождённые лица эльфов, чьи доспехи потеряли блеск, как и глаза. Они шли туда, куда мы их привели. За едой. За шансом не умереть по весне.

Голод.

Сердце — моё? его? — болезненно сжалось.

Я чувствовал не просто воспоминания. Я чувствовал эмоции — стыд и унижение.

Вспышка. Тронный зал повелителя Серебролесья. Мы с отцом стоим, как просители.

А этот высокомерный ублюдок улыбался так, словно смаковал каждую секунду нашего позора. «Передадите мне Сердце Леса и получите зерно. Или умрёте».

Я почувствовал, как щёки горят от унижения. А я — я человек — понимал, что этот эльф никогда никому не кланялся. И теперь приходится. Ради своих.

Священная реликвия Митриима. Сердце Леса.

Что-то древнее. Что-то, что не должно было покидать города предков. Но отец Эригона отдал её. Потому что иначе его народ просто бы умер. Я вскрикнул, даже не заметив, как сорвался на звук. Несколько эльфов обернулись. «Старик» тут же оказался рядом, его тень закрыла мне свет.

Я поднял на него взгляд — и только теперь заметил, как смотрят на меня окружающие.

Не просто тревожно. Не просто с жалостью к раненому. Они явно ждали от меня решения. Хотя я вообще пока не помнил их имён, их лиц. Я сглотнул тугой комок в горле. Надо же что-то сказать?

— Я… — начал было, но язык споткнулся.

Как объяснить им, что я не тот, кого они несли домой? Что я понятия не имею, какие приказы они ждут? Что я не знаю ни традиций их народа, ни правил их войны? С кем она хоть?

«Старик» что-то сказал тихо, мягко — словно уговаривая не вставать. Но в его голосе я уловил другое. Он боялся за меня. Но ещё больше он боялся того, что будет, если я сейчас умру.

И тут по мне ударила следующая волна воспоминаний. Возвращение. Обоз.

Тяжёлые мешки, туго перевязанные верёвками. Зерно, сушёное мясо, целебные коренья, жизнь для тех, кто ждал нас в Митрииме. Мы шли через перевал медленно, слишком медленно — нас тормозили мулы. Эльфы знали, что гномы могут появиться внезапно. На этом перевале никто никогда не чувствовал себя в безопасности.

Рана на лбу опять вспыхнула огнём.

***

Воздух на перевале Павших Звёзд был колким, будто тут весна и не думала начинаться. Он обжигал лёгкие, пробирал до самых костей. Я шёл по краю колонны; поножи из лунного серебра тихо позвякивали о камни тропы. Под ногами скрипел щебень, перемешанный со снегом. Обоз с зерном — последний шанс Митриима. Символ надежды и… лёгкая добыча.

Беспокойство, тошнотворное и липкое, разливалось в разреженном воздухе. Я поправил лук за плечом, сплюнул вязкую слюну. Мне было страшно. Первый дальний выход, да ещё такой важный. Я поискал взглядом отца.

Илидор Светозарный шёл в центре колонны; его открытый шлем с перьями зимнего ястреба мелькал между повозками. Он был живым стержнем нашего отряда — неполной сотни лучников и мечников. Наша сила всегда была в скорости, меткости и изящном смертоносном танце клинков. Тонкие, как жалящие иглы, мечи-паризеи находили щель в любом доспехе, стрелы били глаз мухи на лету. Но здесь, на этой чёртовой круче, мы тянулись узкой нитью, готовой лопнуть. Это меня тревожило. И его тоже — судя по тому, что отец всё чаще посылал разведчиков во все стороны.

Я поднял голову. Над нами кружил белый орёл-карган, уже час или два, следуя за колонной. Говорили, что они не брезгуют падалью… Не хотелось бы стать его ужином. Я лишь успел опустить взгляд, когда резкий скрежет рассёк воздух.

По обе стороны от центра каравана, там, где стена ущелья казалась монолитной, каменные глыбы размером с повозку рухнули внутрь, обнажив чёрные зияющие пасти. Из них, как из развороченного муравейника, хлынули они.

Гномы.

Слабое здесь, на высоте, свечение Стяга вспыхнуло на их ростовых щитах, сбитых в сплошную стену, на кирасах, отлитых под бугристую мускулатуру каменных троллей, на глухих безликих шлемах с узкими прорезями.

Удар пришёлся в самое сердце колонны. Полсотни наших, включая Илидора, оказались мгновенно прижаты к скале.

— Бронебойные стрелы! — крикнул кто-то, и вопль подхватили те, кто был в голове и арьергарде, включая меня. Мы отбежали от основной свалки; лук ожил в моих руках. Тетива запела, и дождь чёрных стрел обрушился на железные фигуры.

И — ничего. Ни-че-го.

Стрелы отскакивали от щитов с сухим издевательским лязгом. На доспехах вспыхивали руны, одна за другой. Наконечники, впиваясь на полпальца в металл, замирали, дрожа древками.

А в каменной ловушке уже начиналась бойня.

До нас долетали только короткие команды Илидора и звон паризеев о щиты. Затем раздались чавкающие удары металла, входящего в плоть. И первый по-настоящему эльфийский крик — высокий, чистый, пронзительный, оборвавшийся на полувздохе. Секира гнома нашла свою первую жертву.

Я целился. Руки ходили ходуном от ужаса происходящего. Я видел, как десятник Лэриан, с которым мы росли, сделал безупречный выпад. Его клинок блеснул, нашёл стык между кирасой и наплечником. Но прежде, чем он вложил в удар остаток силы, огромный щит хлестнул его в бок. Раздался хруст. Лэриан отлетел к скале и остался лежать с вывернутой под неестественным углом шеей. Его красивое лицо, всегда готовое расплыться в улыбке, теперь смотрело на небо стеклянными глазами.

Ещё один. И ещё. Наши лёгкие воины метались в ловушке, как птицы в клетке, по которой методично бьют тяжёлым молотом. Их изящные финты были беспомощны перед сокрушительной мощью. Секира гнома, описав короткую дугу, срезала руку лучника вместе с луком. Молот обрушился на шлем — и голова под ним исчезла, расплющенная в кровавую кашу, брызнувшую на серые камни.

А я бешено вращал головой во все стороны и стрелял. Стрелял, пока пальцы не онемели, пока тетива не стала резать кожу перчатки.

Я видел отца. Он был в самом пекле. Его паризей мелькал, как молния, находя слабые места в защите. Один гном рухнул, получив клинок в щель забрала. Но вместо него пришли ещё двое. Илидор дрался как загнанный зверь с холодной яростью, которой я в нём раньше никогда не видел.

Но это лишь ненадолго отложило неизбежное. Железное кольцо сжималось. Тела моих сородичей, ещё недавно стройные, сильные, в изящных кольчугах, превращались в окровавленный мусор под тяжёлыми сапогами гномов. Воздух густел от запаха крови.

Отец отбил удар секиры, но его паризей не выдержал, и клинок лопнул у гарды. Он отскочил назад, спиной к холодной скале. Перед ним вырос гном, огромный даже для своего рода, со светящимися рунами на доспехах. В руках у него была двойная секира, тускло поблескивающая в сером свете Стяга.

Всё произошло в одно мгновение, растянувшееся для меня в вечность.

Гном сделал тяжёлый шаг, и его секира взметнулась для мощного горизонтального выпада. Отец, безоружный, попытался уклониться, но камень позади не оставил ему ни шанса.

Лезвие вошло в плоть с мягким хрустом. Оно прошло над рёбрами под серебряными чешуйками кольчуги и вышло сбоку, разрезав всё на своём пути.

Я забыл, как дышать. В этот миг все звуки исчезли.

Гном рывком выдернул секиру. И тогда… живот моего отца распахнулся. Кольчуга и поддоспешная рубаха разошлись, как занавес. Он поднял руки, подхватывая вываливающиеся внутренности — дымящиеся, синевато-розовые, блестящие слизью и кровью, свёрнутые в тугие кольца. Он смотрел на них с каким-то совершенно детским непониманием.

Лук выстрелил сам. Я не помню момента прицеливания. Стрела, словно ведомая ненавистью, нашла единственное уязвимое место — узкую щель в сочленении лат на шее гнома. Наконечник прошёл под горжетку, угодив глубоко.

Гном издал утробный звук, и его тело дрогнуло. Секира выскользнула из пальцев, звонко ударилась о камни. Он осел сперва на колени, а потом рухнул навзничь.

Но это уже не имело значения.

Илидор, всё ещё держа в руках собственные внутренности, медленно начал крениться на бок. В его взгляде не осталось ничего — только пустота уходящей жизни. Когда он рухнул на камни, он упал в лужу собственной крови.

В этот момент из меня вырвался крик. Это был явно не мой голос, а какой-то вой раненого зверя.

И тут я очнулся.

***