Кровь степи

Леди Аррайя была категорически против растительности на лицах мужчин. Она считала это вульгарным и неопрятным, поэтому слуги, стражи замка, те из наездников, кто хотел продвинуться по службе, и придворные всегда старались быть чисто выбритыми. Та же участь не миновала ее любимого сына и его побратима. В степях усы и борода считались признаком зрелости и мужественности, но оказавшись в горных владениях, Гийонаре пришлось привыкнуть ко многим новым для него порядкам.

Едва возмужавший сын степей стал притягивать внимание хозяйки гор, и вскоре она сделала его своим любовником. Впрочем, он ни на волосок не сомневался в отсутствии у леди Аррайи каких либо чувств к себе, кроме обыкновенного желания повелевать. Мать Лайола была не только хозяйкой замка. Она, как и все горные лорды в их роду, контролировала змеев и видела далеко вокруг их глазами. Все жители гор боялись ее и беспрекословно подчинялись любому ее приказу. В замке она практиковала тотальный контроль и диктат, которые пыталась установить и над молодежью. Лайол сначала тоже боялся и слушался мать, пока был маленьким. Но потом у него сначала появился друг из чужих земель, подававший дурной пример свободолюбия и инакомыслия, а потом он начал взрослеть и ядовитая кровь рода начала расцветать в его жилах и холодном разуме. Так что молодые люди при любой возможности старались противостоять леди Аррайе, скрывали от нее свои планы и чаяния и то и дело нарушали запреты или находили способы, как можно было бы их обойти.

В то холодное осеннее утро оба чувствовали пьянящий запах свободы – леди Аррайя на десяток дней улетела в Эскайору, где намечался грандиозный прием в честь совершеннолетия наследника престола. В честь этого они затеяли соревнования по объезживанию змеев. Обычно Лайолу настрого запрещалось даже приближаться к еще неприрученным животным. Гийонара же как личный слуга и друг наследника, тоже подпадал под этот запрет, что немало огорчало обоих юношей. В детстве Ги наблюдал как отец и дядья объезживали лошадей и, начав обучение обязательному для горного двора искусству полета на змеях, он интересовался и этим аспектом, но только издалека. Лайол же хотел почувствовать силу повелителя горных змеев в деле, ну и, что греха таить, оба были мальчишками, обожавшими мериться силами и выделываться перед окрестными девицами. И вот, час настал. Лайол подговорил старшину наездников выделить им пару молодых змеев, еще неприученных к парному полету. Тот битый час рассказывал о порядке приучения, технике безопасности и тому, как справляться с опасными ситуациями. По чести, полет на необученном змее в горах целиком и полностью был опасной для жизни ситуацией, так что Ги сильно подозревал, что пробовать свои силы повелителя Лайол начал прямо со старшины, иначе бы тот нипочем не согласился рискнуть здоровьем наследника леди Аррайи. Но удивительно покладистый в то утро старик сам провел их к загонам и приказал младшим служащим подготовить сбрую и оседлать змеев.

Пари было простым: у кого первым получится заставить змея выполнить базовые фигуры парного полета – тот и победил. Лайол ставил на кон пояс с ножнами из изумрудной кожи редкого дикого змея, а Гийонара – обязательство отвлечь леди Аррайю на пару дней подряд, пока Лайол сможет заняться парочкой ее фрейлин, обычные в их компании ставки.

Змеи поднялись в воздух, подергиваясь от непривычного груза людей на спинах, и по спирали стали набирать высоту над горной долиной. Сначала все шло хорошо для Ги. Лайол наплевал на лекцию старика и понадеялся на силу, текущую в своей крови, однако управлять ей он еще не умел, и поэтому по началу позорно проигрывал педантично выполняющему советы старика другу. Ги же потихоньку усмирял доставшегося ему зверя, выполнив пару чакр и закрутив бочку, что чуть не заставило его пожалеть о завтраке. Колокол тоже дался без особых проблем и Ги показалось, что змей и сам получал удовольствие от их совместного полета. Но тут уже Лайол начал брать верх над своим змеем и быстро прошел обязательную чакру, а потом и колокол, надо было поторопиться. Восьмерку они проходили навстречу друг другу, благо, ширина ущелья это позволяла. Едва не коснувшись крыльями на выходе, змеи разлетелись по сторонам и мертвые петли выполнили почти синхронно. Ги сильнее сжал повод, надо было во что бы то ни стало ускориться, иначе он проиграет, а то и по-дурацки выйдет ничья. Так что, едва выйдя из мертвой петли, он направил змея на последнюю вертикальную восьмерку. То ли сыграло то, что после петли они не набрали нужную высоту, то ли разогнавшийся Ги, передавший свою жажду ускориться змею, не заметил, как поднялся ветер, но восьмерка пошла уже не так гладко. Порыв ветра ударил змея, бросив того прямо на скальную стену, зверь дернулся, пытаясь развернуться в полете, Ги лихорадочно старался припомнить, как старик советовал выходить из такой ситуации, вцепившись в змея изо всех сил, скала промелькнула в полуметре и снова отдалилась. Змей захотел взмыть вверх, но жадность заставила Гийонару направить его на вторую петлю, чтобы закончить фигуры. Это змею не понравилось и он повернул вниз позже, чем ожидал его наездник, гораздо ближе к другой скальной стене. Что-то екнуло внутри Ги, он собрался уже развернуть змея и вывести из петли, и пусть его Лайол выиграет на этот раз, как налетел новый порыв ветра, еще сильней предыдущего. Змея швырнуло на стену так, что тот со всего размаха ударился крылом о скалу, смахивая вниз острые камни, а затем накренившись начал падать вниз, жалобно воя. Ги и сам не прочь был заорать, но летящий в лицо воздух не давал ему выдохнуть или вдохнуть. Сверху послышались крики, снизу – грохот горной реки, секунда, другая, и они врезались в бурлящую ледяную воду. Поток закрутил их со змеем, поволок на дно, вытягивая и сминая, швыряя на более округлые, чем наверху, но такие же твердые камни, вышибая дыхание, забивая глотку колючей жгущей водой, и все, о чем Ги мог думать – как не выпустить змея, ибо иначе его просто разотрет о камни взбесившейся горной реки. В уши било, руки коченели, но они выдержали это и вода вытолкнула их на поверхность. Когда головы змея и Ги появились над водой и оба они наконец смогли дышать, то увидели слишком близкое небо прямо перед собой и, не успел Ги и выругаться, как поток протащил их над гранью водопада. «Лети!» – внутренне заорал он змею. Тот напружинился и тяжело хлопая крыльями скорее выпрыгнул, нежели вылетел из потока стремящейся вниз воды, сделал пару махов, снова взвыл и поврежденное крыло бессильно сложилось. Выпростав оставшееся, он дикой спиралью пошел вниз, вытряхивая из Ги остатки разума, и тяжело плюхнулся в воду во второй раз. На этом его сознание закончилось.

Очнулся Гийонара на берегу. Он выкашлял воду, а затем отплевался от речного песка. Одна рука его все еще сжимала поводья, так что он со стоном перекатил голову и увидел тушу змея. Она тяжело колыхалась от неровного дыхания, но в том, что змей жив, у него теперь не было сомнений.

Тащиться по степи с покалеченных змеем было не так-то просто. У зверя было сломано крыло, и ему пришлось следовать за человеком, чей полет на его спине привел к этому увечью. Гийонара ощущал отношение змея к себе, он не сомневался, что будь тот способен летать, улетел бы в горы ещё до того, как он очнулся. В чем-то он даже понимал это отношение вынужденного сотрудничества и подчинения, ведь он сам относился так к леди Аррайе. Не к Лайолу, встреться они при иных обстоятельствах, он был уверен, они всё равно стали бы друзьями. Но вот его мать Ги, будь его воля, обходил бы десятой дорогой, хоть это и лишило бы его прекрасного учителя.

Они медленно удалялись от петляющей реки, чтобы кратчайшей дорогой вернуться назад в горы, когда вдруг из-за очередного пологого кургана на них вылетела дюжина всадников с криками и пыльным облаком окружавшим их. За пять лет жизни в горах Ги успел отвыкнуть от того, что в степи змеев терпеть не могли, и теперь с опозданием вспомнил об этом. Раненого змея просто убьют и растащат на талисманы да сапоги. Ему нужно было срочно что-то придумать, чтобы не допустить этого… Змей за спиной напрягся. Он и так-то был не в духе: все тело болело, особенно сломанное крыло, он вынужден был тащиться по земле, вместо того чтобы свободно и быстро летать, в компании человека, который ассоциировался у него с неприятностями, а теперь он ещё и почувствовал через этого человека угрозу, исходившую от людей верхом на еде.

Дальнейшее понравилось змею еще меньше: человек обманул встретивших их людей, сказав, что ведет этого змея шаману торгутов, который заказал его торговцу диковинными зверями из Италы, живого – потому как для зелий и амулетов лучше. Люди вокруг недовольно ворчали и цокали языками, а потом опутали веревками змея и человека и потащили в свое стойбище. Впрочем, человек, не дойдя до стойбища какой-то час, снова потерял сознание. То ли от веревок, то ли от того, что его, как и змея, изрядно поколотило о камни, пока они барахтались в реке, то ли просто такой хилый попался.

Очередное пробуждение порадовало Ги гораздо больше: он лежал в шатре на шкурах, что напоминало ему о детстве, перевязанный тряпицами, а не связанный веревками, как было, когда мир поплыл у него перед глазами. Рядом сидела юная девушка в украшениях еще непросватанной дочери степей и шила. Она встрепенулась, услышав как он шевельнулся, стрельнула в него яркими глазами и протянула пиалу с горьким питьем.

– Это лекарство, – скромно пролепетала она. – Мой отец, шаман уйгуев, сам готовил, выпей, так надо.

Ги подчинился и выпил. Судя по гадостной горечи это и впрямь было на пользу, яд хоть на вкус приятным стараются сделать.

– Где змей? – он еле расплел затвердевший от горечи язык и заставил его шевелиться.

– Шаман и вождь приказали его держать в загоне связанным. Сказали, он пригодится, хотя многие мужчины говорили против.

Он кивнул. Змеев тут не любили, а вот деньги – любили. Он нашел нужный предлог, чтобы змею сохранили жизнь. О себе, правда, не позаботился особо. С собой у Ги был только длинный кинжал – другого оружия во дворце Фаррахта он не носил, да и это было скорее для повседневных нужд, чем для защиты. И единственное, что он мог сделать при встрече с бывшими соотечественниками, так это сыграть на межплеменной вражде и назвать имя, которого все боялись, но не любили. Благо, одежды и украшения разных племен он еще не разучился различать. Вот и сказал налетевшим воинам уйгуев, что ведет змея для торгута. Возможно те и решатся присвоить себе добычу, но убивать змея не станут, а предпочтут выменять его у торгута на что-то ценное. Или их шаман решил сам извести животину на зелья и амулеты? Было бы очень некстати.

Девушку звали Ботар и она ухаживала за раненым с покорностью, от которой Ги уже давно отвык. Женщины в замке леди Аррайи не прятали глаз и не были такими послушными.

Вечером его навестили отец девушки-шаман вместе с вождем уйгуев и каким-то мрачным воином, похоже немым телохранителем вождя. Ги еще помнил, что у уйгуев был обычай выбирать вождю телохранителя из рабов и отрезать ему язык, чтобы везде следуя за хозяином, он не мог раскрыть его тайны.

Они спрашивали Ги сначала про купца из Италы, торгующего диковинными зверями. Тут у него были точные сведения – поверенный леди Аррайи часто бывал в Итале по делам и как раз знал там такого купца и рассказывал о нем немало. Потом про самого Ги, в чертах которого они разглядели сына степей. Врать было нельзя. Шаман и вождь заподозрили бы неладное и убили его просто ради собственного спокойствия. Но говорить в таком положении, что он – старший сын Тармы Агой, было не менее опасно. Раньше аги были в союзе с уйгуями, но за пять лет это могло измениться. Пришлось рассказать полуправду, дескать его еще маленьким украли вместе с матерью из племени агов и частью табуна торгуты. Мать стала наложницей одного из старших воинов, а его за ненадобностью продали в Итале, где и купил его нынешний хозяин. Такое действительно случалось, за пару лет до того как его самого похитили, и о том мальчике Ги слышал, что его уморили голодом, а не продавали – ребенок был еще маленьким.

Подумав, он добавил, что взялся за этот заказ не только потому, что с младенчества знает степь, но и в надежде свидеться с матерью.

Вождь и шаман покачали головами.

– Агов всех перебили, – мрачно сказал вождь. – Ты не знаешь, но после тебя грязнорукие (так другие племена за глаза называли торгутов) украли старшего сына вождя Агойя. Его так и не нашли. Тарма Агой очень расстроился, а кто бы не расстроился от такого, и пошел войной на торгутов. Но они отбились и убили Тарму, а потом перерезали всех оставшихся агов. И тех, кто был у них рабами, говорят, тоже не пожалели. А детей разогнали по степи. Кто-то добежал до соседей, вот у нас растет колченогий мальчонка, пока бежал, надорвал жилы, но в основном всех проглотила степь. Сам понимаешь, тебе еще повезло.

Перед глазами у Ги потемнело от ненависти. Отец убит. Мать, сестры, младшие братья, один тогда совсем еще был младенцем. Соседи, дядья с их семьями… Всех до одного убили, пока он жил, не зная горя в замке Фаррахта. И вот он здесь. Живой. А они – мертвые лежат по степи, и никто из них даже не пришел блуждающим духом под его окна – в горный замок хода нечисти нет. Никто не сказал ему об этом… Знала ли леди Аррайя? Наверняка знала, хотя и не спрашивала никогда, из какого именно он племени. Не могла не знать, теперь Ги понимал это со всей ясностью. Поход Тармы Агой прогремел по степи, как и его поражение. Не надо было иметь сотню глаз, чтобы понять, что за вождь потерял сына. А у леди Аррайи была сотня глаз, тогда, мальчишкой, он не понимал этого, а теперь знал.

Ему хотелось выть. Ему хотелось вскочить на коня, найти в степи стойбище торгутов и сжечь его дотла. Но годы школы горного замка изменили его из горячего и бесшабашного сына степняка, сделав выдержанным и умеющим просчитывать свои шаги. А еще – таить злобу, до тех пор, пока она бессильна и бесполезна, превращая ее в яд или порох. Этой алхимии научили его леди Аррайя и Лайол, любивший мать ровно так, как и ненавидел.

Вождь что-то говорил, а Ги не слышал его слов, не складывал звуки, не понимал голоса. Когда не добившись от него больше никаких ответов, трое покинули шатер, он просто откинулся обратно на шкуры и закрыл глаза. Женщина тоже что-то попыталась сказать. Он не слышал. Внутри его ревела горная буря ярости и сквозь ее грохот не могли просочиться иные звуки.

Несколько дней он залечивал раны и приходил в себя. Ботар ухаживала за ним и Гийонара то и дело ловил на себе ее взгляд, слишком острый и заинтересованный для обыкновенного ухода за гостем. Змей тоже залечивал раны – он несколько раз ходил его проведать, оправдываясь тем, что за змея заплачен большой задаток, а оставшаяся цена и того больше. Ги думал, что теперь делать, но ничего путного не приходило в голову. Хотелось просто бездумно ждать, когда вернется из Эскайоры леди Аррайя и пошлет за ним своих людей. Только действующий лорд или леди Фаррахта владели артефактом, позволяющим им видеть то, что видели змеи, и чувствовать присутствие своих людей, отмеченных связанными артефактами. Он и сам носил медальон с тусклым зеленоватым камушком, который даже самые оптимистичные воры не приняли бы за драгоценность. И конечно, с крылатыми помощниками их быстро разыщут, надо было только как-то продержаться.

Хотелось рвать и метать. Никого не ждать, кинуться в бессмысленный бой, почувствовать на руках кровь врагов, убивших все его племя. Но разум твердил, что так он только погибнет сам, отправив на тот свет десяток-другой негодяев, а не уничтожив их всех. Ему нужны были люди, кони, оружие. Гийонара слышал, как кричит хищная птица, рассекая небо над шатром, и застывал, уставившись вверх.

Застав его таким, Ботар внезапно проговорила:

– Тебе нужны люди.

Ее нежный тихий голос выдернул его из пустых размышлений и будто окатил ушатом воды из горного ручья.

– О чем ты говоришь?

Девушка пожала плечами и грудь колыхнулась под туго натянутой кофтой.

– Ты сильный, красивый и хорошо говоришь. Твои руки не знают работы, кроме меча. Отец говорит, ты – Агой. Он говорит, мальчика похитили совсем малыша, он и умер в плену, а ты выжил. И тоже из их племени, но говоришь как не наш, по-ученому. Вот он и думает, что ты – сын вождя. Но нашему он это не сказал, не беспокойся, только мне. Я – его любимая дочь. А тебе нужно мстить и нужны люди.

Ги поморщился от того, что его хитрость так легко раскрыли. Надо было лучше учиться врать хотя бы у Лайола. Сочинял на ходу, вот и не учел ни руки, ни говор.

– Ботар, я не хочу мстить, – как мог, проникновенно начал упражняться он, представляя, что перед ним была леди Аррайя.

Но девушку это не обмануло. Она смотрела на него своими острыми глазами и подошла ближе, опускаясь на колени.

– Ты хочешь мстить. И я помогу тебе в этом. Ты будешь мой господин. Ты сильный и молодой, а наш вождь уже осторожный. Он много думает и не делает ничего. А ты победишь. И отца я уговорю, только обещай, что сделаешь меня своей женой, а не наложницей. Я рожу тебе сына, а ты убъешь всех торгутов и уведешь их табуны. И земли заберешь, и все, что у них есть – отомстишь за своих.

К горлу Ги подкатил какой-то непонятный ком. Его кулаки сжались, сминая шкуры, на которых он сидел, и вены вздулись на руках. Нежная девушка смотрела на него снизу-вверх, будто верная собака, и говорила ядовитые и острые слова, в которые хотелось верить.

Что он сделает? Прогонит ее? Ударит? Пойдет к вождю, чтобы рассказать, о чем грезит любимая дочь шамана?

Леди Аррайя встала у него перед глазами. «Женщина», – говорила она, полуодетая, лежа в роскошной постели, и разглядывая его прищуренными глазами хозяйки, довольной сильным и гладким рабом, – «не ведает морали и жалости. Слабость заставляет ее быть жестокой и не брезговать тайными путями. Если она захочет забраться к тебе в постель или мошну, ты поймешь это последним. А захочет использовать тебя в своих целях – ты не поймешь до самой своей смерти, и будешь уверен, что она твоя слуга и жертвует всем ради тебя». Она то и дело обнажала перед ним скрытые методы и коварные замыслы женщин, оправдывая свою тиранию, но слова ее нередко были наполнены мудростью, так что Гийонара их запоминал. И теперь сладкие речи этой дочери степей вызывали у него омерзение.

Но открыть ей свои чувства было бы величайшей ошибкой. Холод прорастал в нем, змеиный яд горного племени и науки леди Аррайи.

– Что ты можешь, – спросил он, кривовато усмехнувшись, – любимая дочь шамана?

Девушка вздрогнула и побледнела, усмешка задела ее.

– Люди, много людей, – заторопилась она. – Я научу, как тебе переманить наших на свою сторону. Против вождя они пойти не посмеют, но многие его не любят. Многим сотникам не нравится его осторожность. Ты молодой, смелый, они пойдут за тобой и послушаются, если ты сам убьешь вождя.

– Несомненно. Но почему ты думаешь, что мне понадобятся советы женщины, если я захочу это сделать.

Образ Лайола одобрительно кивнул. Многочисленные служанки леди Аррайи научили молодых господ говорить так, чтобы это нельзя было принять за заговор, в любой ситуации.

Ботар мотнула головой и тугие длинные косицы хлестнули по воздуху, а вплетенные в них бубенцы ударили по плечам и высокой груди.

– Они не доверятся чужаку. Чтобы они приняли тебя, должно быть благое знамение и добрые слухи. Отец может дать тебе знамение, я распущу слух среди женщин, они нашепчут в уши своим мужчинам, и те сами станут сближаться с тобой.

«Я полезна», – говорили слова гордой девушки. «Ты заплатишь мне за усмешку», – говорили ее глаза. «Соглашайся», – шептал ему Лайол, – «но не впускай змею в постель». Соглашаться?

Гийонара нахмурился так, словно ему не нравились слова девушки. Откажись он, и она тут же побежит жаловаться отцу, интересно только, на что: что он пытался ее обесчестить, или что собирается убить вождя? А он и правда собирается?

– Мои люди мертвы. Я хочу увидеть тех, кто остался в живых, и понять, кто я – трава без корней или у меня есть корни. Если нет – вернусь в Италу, буду торговать. А если есть… Найди мне живого, дай поговорить с ним.

Такому ответу девушка была не рада, но он ее устроил. Что-то сквозило в ее услужливости, будто она презирала мужчин, а теперь и его, считая нерешительным трусом. И это будило в Ги желание доказать обратное и заставить уважать свою силу. Однако, он держал себя в руках. И на следующий день Ботар провела его к дальнему шатру, где у открытого очага сидел колченогий подросток и лепил горшки.

Мальчика звали Тармой, как и его отца. Ги насиловал память, но так и не мог понять, знал ли он его раньше, до своего похищения. Видеть наверняка видел, а вот знал ли… Мальчишке должно было исполниться пятнадцать, и у него были очень грустные глаза. Ги присел рядом на корточки, глядя на недвижимую ногу мальчика, и спросил:

– И что дальше? Как будешь жить?

Тот сначала сделал вид, что не понимает вопроса, начал говорить, что горшки умеет – не пропадет, а потом вдруг зло сплюнул и совсем на другой лад с надрывом в горле:

– Калека. За меня ни одна не пойдет. Буду чьим-то приживалой. Да то, пока грязнорукие и этих не перережут. А я нож возьму и сам на них брошусь – не хочу рабом у них. Если б только не нога.

– И что бы ты сделал? Убежал?

– Убежал, – мальчик вытер рукавом выступившие злые слезы. – Нашел бы стойбище и перерезал ночью, кого бы смог. Как они моих.

Ги кивнул.

Обратно он шел мимо загона, где держали змея. Он подошел к изгороди и тихо позвал. Змей, как и прошлые разы, сразу подтянулся на его зов. Ги огляделся – поблизости никого не было. Глаза зверюги смотрели непроницаемо, а бледный как лунный плевок, камень на лбу казался безжизненным.

– Как ты? – по привычке уже спросил Ги. – Они хотят меня отравить. Женщина хочет, чтобы я за нее замарал руки и взял шапку вождя. Мальчик из моего племени с именем отца грезит о крови. Все называют их грязнорукими, тех, кто убил мое племя и продал меня. Что мне делать?

Змей не отвечал, но смотрел и в его взгляде Ги чудилось сочувствие.

– Я не дам им тебя убить, – он похлопал змея по шее. – Не знаю, осталась ли во мне еще степь, но я хочу в горы, как и ты. Значит, мы вернемся.

Тварь тихо заклекотала горлом, соглашаясь. Вот только крыло заживет – и улетим. Или леди Аррайя за нами других пришлет. Но дни текли медленно, а чарку с отравой совали ему в руки уже сейчас.

Вечером Ботар послала его на круг, где сидел у костра ее отец. Старый шаман пил с мужчинами и веселился. Он хлопнул Ги по спине и сказал, что тот – единственный из агов, кому удалось выжить и остаться свободным и в силе. Сказал, что ему сопутствует удача и благоговение небес. Ги спорить не стал. Он и сам считал так же. Кто-то подал ему чарку с подогретым вином, и он выпил. В тот вечер он много пил, смеялся и соглашался. А перед глазами его стояло злое плачущее лицо мальчишки. Ненависть. Живая дышащая ненависть смотрела ему в глаза. Он пил, смеялся. Даже попытался спеть что-то италийское по просьбе разгулявшихся мужчин, но пел он отвратно, почти как змеи, так что его быстро остановили смехом и хлопками по спине.

После этого вечера Ботар снова к нему потеплела. Она то и дело заглядывала ему в глаза и покусывала губки, но Ги старательно делал вид, что не понимает женских намеков – только в действительности жениться не хватало. Шаман и мужчины племени стали часто с ним заговаривать. То спрашивали о змее, то об Итале. А то нет-нет, да и про грязноруких говорили, да про нерешительность вождя. Тесно им было. И страшно. Рядом с грязнорукими. Хотелось их разом сбросить. Ги осторожно выведывал, сколько сейчас у торгутов войска, сколько лошадей, чем они сильны. И думал. Много думал, прикидывал.

Местные по большей части напоминали ему себя в детстве. Тогда он тоже был свято уверен в силе своего отца и его воинов. Думал, что можно просто понестись по степи и смести кого-нибудь разом, как герои сказаний, которые старый дед Шаттка рассказывал по вечерам собравшейся у костра ребятне. А отец с сотенниками если и слушали эти сказы, то сидели молча, хмурились и пили, тогда он не понимал, отчего. Но с тех пор он прочел много книг и услышал много такого, что пошатнуло его простенькую картину. Были еще кони, был фураж. Было расстояние. Были не только воины, но и кузнецы, семьи, старики, дети, толстые купцы и шаманы. Была родня и кровники. Много всего было, что надо было учесть перед тем, как пытаться смести кого-либо. Тем более, в степи, где, сколько не скачи – никого не встретишь, а кто-нибудь да считает эту землю своей. Он понимал вождя: его осторожность и нерешительность не казались ему признаком слабости. У вождя были дети, племя, табуны. А грязноруких было больше и они только и делали, что грабили да воевали. За такими погнаться – самому стриженным уйти, и то, если повезет, а не повезет – зарежут, как барашка. Змеи тут могли бы помочь. И сговор с соседями. Но не того, ни этого у них не было. Один только плененный змей со сломанным крылом. Да он.

Поэтому в один из вечеров Гийонара вместо того, чтобы снова говорить и пить с сотенниками, пошел в шатер вождя.

Напросившись на ужин и разговор, он отчаянно рисковал. Ботар наверняка уже знала, куда он пошел, и сочла это предательством. Что она сделает – уму не постижимо, но убить его попытается точно. Ладно, это потом.

А сам вождь смотрел недоверчиво. И когда младшая жена разлила вино и скрылась за пологом, посмотрел, набычась и без обиняков спросил:

– Ну?

Вождь был большим и грузным, с обильной сединой, но все еще черными вислыми усами. Лицо его украшали шрамы и только чудом при таких шрамах он сохранил глаза. Глупости в нем не было ни на мышиный чих. Врать было нельзя.

– Сотенники разговаривают, что ты осторожничаешь, – сидящий перед ним бык напрягся, темнея лицом. – Но по мне – это глупые разговоры, – тишина, удивление. – Грязноруких сейчас не снести.

И замолчал.

Покатав на языке вино, а в голове мысли, вождь рокотнул:

– А когда? Как смыслишь?

Непростой вопрос.

– Помощь соседей была бы кстати.

Фыркнул. Предлагал уже, значит. Отказались.

Ги подумал еще, но так и не нашел ничего лучше своей шальной идеи, так что мысленно выругался и попросил защиты у Лайола – единственного, кому он доверял из приближенных к богам.

– Или преимущество. Хотя бы в знании. Например, при помощи змеев.

– У нас есть один, – презрительно отозвался вождь, но Ги понял – заинтересовался, и поддержал усмешку.

– Этот не летает. И торгутам он не достался. Но я знаю людей из Фаррахта, которые промышляют этим. Можно нанять пару-тройку всадников с такими зверюгами, тогда мы будем заранее знать, где враги и куда собираются.

Вождь пожевал ус.

– Торгутам и змей не нужен. Набегут – сметут, убегут – ограбят. На что он им сдался-то а?

– На зелья и амулеты. Сам же видишь – он полудикий, к аммуниции неприученный, потому и попал я с ним впросак. Да и нужен бы им был змей – брали бы со всадником.

– А ты?

– А я так – перегнать, доставить. Управлять ими я как следует не владею. У хозяина друг оттуда, умеет, и меня научил немного. Только мало оказалось.

– Дорого возьмут, – с сомнением пробурчал вождь. Попался.

В свой шатер Гийонара приплелся поздно ночью и изрядно навеселе. Кое-как нашел вход, шатаясь ввалился… и тут же пригнулся, схватил, дернул, повернувшись и упал, придавив к покрытой шкурами земле извивающееся тело. Мягкое, теплое, с острым кривым ножом в тонкой ручке. Ботар. Пригнулся к лицу, выдыхая винные пары, видя как сверкают в темноте ненавидящие звезды глаз, чувствуя запах женского тела и злобы, слушая частое дыхание, не всхлипнет, нет, не запищит, что больно. Ги улыбнулся.

– Решила, что я продал твою затею, – он даже не спрашивал, а она не отвечала, только дернулась, вновь попытавшись ударить.

– Такой я дурак по-твоему? Или трус?

– Ты подлец, обманщик! – выплюнула девица. – Язык у тебя змеиный!

Вот уж нашла оскорбление для него, давно самого в усмешку себя называвшего змеиным выкормышем. Лайол бы смеялся. Да он бы, пожалуй, смог обратить ее гнев себе на пользу и соблазнил. Тело под ним было гибким и упругим, борьба и вино разгорячали, и Ги чувствовал возбуждение.

– Я тебя убью! – напрасно горячилась Ботар. Нет, шалишь. Убивают молча, как ты и начала, зачем же теперь грозиться. Или тоже хочешь… Но ледяной голос внутри промурлыкал: «Поддашься и попадешься ей». Возбуждение как рукой сняло, спасибо науке леди Аррайи. Однако, так оставлять тоже нельзя.

Ги припал к губам девушки. Та сначала попыталась вывернуться, но скоро поддалась, потекла навстречу его жару, и Ги стоило большого труда отстраниться, делая вид, что он уступает приличиям, вместо того, чтобы окунуться в ее волну с головой.

Он вывернул у нее нож, посадил ее перед собой и придерживая за плечи прошептал:

– Мне надо, чтобы он мне поверил. Принял меня, понимаешь, глупая?

Ботар смотрела на него, хлопая ресницами, без ножа – сама невинность.

– Пусть ваши люди видят – он меня уважает, ставит рядом с собой. Тогда и они будут мои. И ты, – хрипло добавил он под конец. – И никто не посмеет сказать мне нет.

Они еще поговорили, а потом Ботар ушла, а он рухнул без сил и провалился в сон. День лжи выжал его. Еще один день.

На утро он снова пришел плакаться змею – это входило в привычку, так, если бы тварь была ему заменой Лайола. Он хохотнул от этой мысли. Приятель был ему рад. Крыло, видимо, уже болело поменьше и больше слушалось. Змей напоказ поводил им и даже разок хлопнул. Ги потрепал его по шее и поведал шепотом о трудностях прошлого дня. Глаза змея, как всегда, ничего не выражали. Но вот камень у него во лбу едва заметно тускло пульсировал. Лайол что, вызвал мать из Эскайоры? Или сам пытался пробиться, вооружившись книгами и подгоняемый желанием его найти? Это давало надежду.

Ги думал и чесал щетину. За время здесь ему было не до бритья. А еще и вождь сказал, когда пили, что безусому малолетке никто значения не придает. А вот воину, у которого усы растут – поверят. Отец тоже носил усы и короткую бороду, так что Ги решил пока забросить бритье – так внушительнее.

Окрыленный надеждой на скорое спасение, а еще и тем, что Ботар теперь смотрела на него совершенно кошачьими глазами, будто сама попалась в расставленную на него ловушку, Ги стал чувствовать себя намного увереннее. Он уговаривал вождя, советовал ему как торговаться, подбивал сотников на людях восхвалять вождя, а самих думать о том, как они без него славно перережут всех грязноруких. Он горячо просил у шамана знамений о добром ветре и целовал Ботар с неохотой прерываясь оттого, что кто-то подходил к шатру. Он уже верил в успех своего обмана, и люди верили ему, заражаясь и подчиняясь. Да, в те дни впервые он начал чувствовать в себе силу, которая была в его отце, в леди Аррайе, которую он чуял в Лайоле – силу повелевать и вести за собой людей. Пока еще эта сила была скрытой, подспудной. Но он чувствовал, что может намного больше.

И всё было бы хорошо, всё бы получилось, как он задумал… Если бы не грязнорукие. Торгутам надоело ждать, пока они осмелеют, и они напали первыми.

Ги проснулся от криков и понял, что произошло, раньше, чем разобрал слова.

«Беда! Напали! Грязнорукие!» – рвалось в шатер. Он быстро собрался и подошел к пологу, когда на него налетела перепуганная Ботар. Девушка упала ему на грудь, что-то плача, потом опустилась на колени, обнимая ноги.

– Твоей, твоей женой… – разобрал он среди всхлипов. – Не им… не отдай…

Его лицо скривилось против воли, когда он понял, что так напугало гордую дочь шамана, ядовитую как сотня змей, и наглую, как кошка.

– Спрячься, – рявкнул он и уверенно пошел к шатру вождя.

Однако по дороге Ги увидел много такого, из-за чего его решение поколебалось. Люди паниковали. Людьми овладел страх. Женщины, дети – ладно. Сотники паниковали: они кричали на жен, подгоняя их собирать детей, чтобы скакать в степь, в ночь, дальше от приближающейся беды. Воины, вместо того, чтобы защищать других, готовились спасать свои шкуры. Что-то скребло внутри Ги, драло когтями по душе и выло, выло громче, чем плачущие и кричащие вокруг люди. «Выпусти!»

Он пошел быстрее. У шатра вождя понял, что опоздал – тот собирал оставшихся в рассудке воинов дальше и что-то говорил на повышенных тонах раздраженным ломким, как осенний лед, голосом. Плохо. Он сам не верит. В душе выло: «Выпусти!»

Еще не понимая, что делает, он метнулся в сторону к загонам, по пути едва не споткнувшись о калеку. Мальчик потянулся к нему, опираясь на палку и взмолился: «Дай нож!» Ги посмотрел ему в глаза и понял, зачем. Не глядя, он вынул из сапога нож и отдал мальчику. «Выпусти!» – выло внутри. Мальчик стиснул нож и пошел к шатру вождя, к площади, к самой гуще, куда непременно ворвутся конные убийцы. А он побежал к загонам. Выпустил.

Неуверенная конница готовилась дать отпор грязноруким. Кони топтались, всадники переругивалсь, вождь пытался перекричать то одного, то другого сотника. И вдруг все замолчали. На них шел верховой змей с Гийонарой на спине. Летать тварь еще не могла, но тяжелая чешуйчатая туша выглядела внушительно и даже короткие кривые лапы не казались смешными. Ги ехал с обнаженным кривым клинком, одолженным у охранника загона. Вдалеке слышался топот набегающей волны убийц и первые крики ужаса и боли. Ги остановился, поравнявшись с лошадью вождя.

– Мы дадим отпор, – пророкотал он, и голос его пронесся над стойбищем. – Мы убьем их всех!

Кривой меч устремился в темное небо, пламенея в бликах факелов, и люди вздрогнули и все, как один, потянулись за ним. Они верили ему.

Потом была давка, была резня. Возглавляемые Ги кочевники прянули навстречу торгутам и сшиблись с ними.

Он не слышал этого, но старики и женщины мигом разнесли весть о молодом воине, который пошел мстить. Он не знал, но сотники побросали жен и вскочив на коней, с луками и саблями наготове помчались за ним. Остаться трусами, не успеть кинуться в бой с другими, в этот миг показалось им страшнее и позорнее, чем смерть под копытами грязнорукого, обдирающего твою семью. Они мчались к своим.

Торгутов было много. Их было больше, хотя в ночи и нельзя было рассмотреть толком, насколько. Ги не видел этого. Он видел убийц. Тьма вокруг него то и дело вздыбливалась орущим волдырем, превращавшимся в убийцу его отца, младших, матери, дядьев. И каждого убийцу ждала смерть. От его сабли, от зубов и когтей змея, заразившегося азартом всадника. О, они были как два зверя в тот миг, как один зверь: неистовый и беспощадный. Сколько их было – Ги не считал. Он не считал хрипы падавших под копыта коней соратников, крики погибавших животных, крики детей и женщин, доносящиеся вокруг. Он рубил, колол, кромсал, резал. Он уничтожал. Змей дрался вместе с ним и получал раны с ним вместе. Их кровь в ту ночь изрядно перемешалась, но падала она все равно на пыльную землю степей.

И когда под бледнеющим сумеречным небом Ги удалось рассмотреть наконец соотношение сил, он понял, что они проиграли. С горечью он обнаружил горстку конников возле себя (он не знал, что несколько сотников увели свои отряды, чтобы не дать грязноруким перехватить бегущих женщин и детей), окровавленного еле ступающего змея и злую массу оставшихся грязноруких. Их было много, еще слишком много, чтобы уничтожить всех. А кругом была бурая бугристая нива и тянуло удушливым дымом горящих шкур и тел. Мертвые были вокруг и смерть его окружала. Но внутри несмотря на горчащий смрад, тоже горел огонь. Ги поднял клинок снова и из груди его вырвался рев, так и не сумевший сложиться в боевой клич. Но люди поняли, дрогнули, понеслись за ним. Умирать.

Они бы и умерли. Если бы откуда-то из тусклой небесной выси им не ответил боевой клич Фаррахта. И с неба упала новая смерть.

Ги проснулся в знакомой постели. В своих покоях. Встал, потянулся, ругаясь на боль в еще не заживших ранах, оделся и пошел умываться. Он долго смотрел на себя в зеркало и видел вроде бы и себя: того же восемнадцатилетнего Гийонару Агоя, компаньона наследника Фаррахта, воспитанника во всех смыслах леди Фаррахта Аррайи, которому надо было бы побриться, иначе светлейшая леди будет неодобрительно и ядовито ворчать, обзывая его варваром. Гийонару Агой, сына Тармы Агой – последнего вождя агов, в крови у которого горела и горчила степь, сотни и сотни лет щедро поливаемая кровью. И какой бы кровью ее ни поливали, – она оставалась собой и смотрелась прямо в гордое зеркало равнодушных небес.

Конечно же, как он и пророчил, леди Аррайя неодобрительно отнеслась к усам и пока еще тонкой едва заметной бородке. Она высказала все, что имела сказать о варварах и приказала впредь чисто бриться. он покачал головой.

– Да ты в своем ли уме? – ужаснулась леди и с ядом в голосе прибавила. – Или какая-то дикарка с косами рассказала тебе, что так ты похож на мужчину?

Он пропустил яд и не ответил на насмешку. В глазах Лайола сквозило уважение, но удивления не было. Он уже почувствовал, что друг нашел что-то важное и стал другим за горстку дней, что отделяла их от первого полета на необученных змеях. Он нашел себя.