Круг

Потные пальцы духоты обняли за шею, стоило ему шагнуть на трап. Каждый вдох с непривычки после кондиционированного воздуха самолета казался странным, будто через силу, будто здесь, на Южно-Азиатской земле дышать надо было учиться как-то по-другому. Он вдохнул полными легкими смог, солнце на горизонте, атмосферу жаркого юга, далекие пальмы и свинцовое от жажды дождя небо. Хошимин. Вьетнам. Чужой край, и в то же время как будто знакомый. Как будто так он всегда и представлял себе Хошимин.

Сзади подталкивали — наверное, те, кто возвращался домой, потому что гости никогда так не торопятся, — и он поправил рюкзак на плече, приятная тяжесть, оттягивающая вниз, знакомая тяжесть дома, и шагнул вниз по стальным ступеням. Ни автобуса, ничего, пешком до входа, двери нараспашку, у дверей смуглый парень в жилете, а внутри черные головы, одна за одной, будто нескончаемая темная река, и между ними камни светлых европейцев.

Почему-то все местные казались разными, а гости — на одно лицо: с одинаково вздернутыми рюкзаками, красными щеками, готовыми к прожарке солнцем, с нежной розовой кожей, расхлябанным видом и свободными одеждами. Будто полчища хиппи из фильмов восьмидесятых, только с айфонами, уже готовыми настроиться на местный Wi-Fi.

Он тоже достал телефон, подползая крошечными шажками к рамкам впереди, где у него должны были проверить паспорт, увериться в том, что в самолет зашел и с самолета вышел один и тот же человек. Экран мигнул, включаясь — была у него такая дурная, странная, даже старинная привычка полностью выключать телефон в полете, будто он и в самом деле поверил той сказочке, что радиоволны его мобильника могут уронить самолет. Кто же ему это сказал?

Экран мигнул, на нем прогрузилась заставка: двое, измазанные, чумазые, счастливые. Из прошлой жизни, с тропы Хошимина в Петербурге. Нет, Хо Ши Мина. Обязательно в три слова, чтобы оно перекатывалось на языке, как у Набокова, и почему-то когда-то это казалось безумно важным, безумно нужным: повторять его, как Лолиту.

Про тропу ходило столько легенд: что кто-то украл табличку с улицы где-то на севере, этот кто-то пронес ее с собой в электричках, пешком со станции, мимо сельского магазина и каньона — наверняка, смеялся, хохотал во все горло, лямки впивались в рюкзак, а потом на тропе эта честная компания (ему почему-то представлялись одни хиппи, лето, жара, искусанные локти) весело прикручивала табличку к дереву. Кого-то подняли на плечи, этот кто-то, заливаясь хохотом, вешал свою остроумную революционную шутку, проехавшую с ним сотню километров на север. Улица Хо Ши Мина. Почему в Питере вообще была такая улица? Где Хо Ши Мин, великий вьетнамский революционер, и где унылый серый Санкт-Петербург? Что их объединяло кроме любви к Ленину? Он, кажется, приезжал в Россию — заглядывал ли он в Питер? Может быть, улицу назвали в честь того, что однажды — а был ли Просвет в то время? — он прошелся по этой улице, и ее из какой-нибудь Кузнечной переименовали в Хо Ши Мина. Остроумная шутка, которая разлилась до самых берегов Карелии, до северного дремучего леса с приветливыми замшелыми камнями, и узкая тропа, столько же извилистая и трудная, как путь Хо Ши Мина к власти, стала носить имя революционера.

Достижением считалось и пройти по тропе: будто какой-то подвиг топать по корням и камням, перешагивать через болота. Обязательный пункт в списке каждого туриста-походника, непременная отметка каждого скалолаза.

Его тоже долго раскачивали друзья, как качели, пока наконец не собрали большую компанию накануне закрытия сезона, чтобы пройти по Хо Ши Мина и добраться до Ястребиного озера. Говорили, что там красиво, убеждали, что он переродится от этого приключения (брехня), клялись, что этот маршрут очень простой (врали). Он согласился и стал еще одним плюс один в длинном списке людей, которые завалились в электричку с Финляндского вокзала, отвоевав у дачников целый вагон, закинули рюкзаки наверх и, широко расставив ноги, уселись, болтая обеими частями вагона.

Он балансировал между сиденьями, от каждой тряски вагон взрывался хохотом, хотя никто не говорил ничего смешного, просто атмосфера сплачивала людей вместе, и за полчаса пути он уже знал всех поименно, всех считал друзьями и заметил ее. Она ехала за компанию — как и он — с подружкой, сидела у окна, тряся ногой и тихонько что-то шепча ей на ухо, хихикала, наматывая на палец белую прядь волос, вылезшую из-под повязки. Она бросала на него неодобрительные взгляды от каждой шутки, которая пробивала вагон, будто он задевал ее лично, и он нарочно смотрел на нее каждый раз, когда шутил, и когда его друг — единственный, кого он знал хорошо, тыкал ему под ребра от смеха. Она фыркала и отворачивалась, презрительно шептала на ухо подружке, морщила маленький носик.

Как бы не замерзли, сетовал кто-то. Не замерзнем, есть чем согреться, снова взрыв смеха и многозначительное звяканье бутылок в чьем-то рюкзаке. Основательно затарились, точно не замерзнем. Еще купаться ночью пойдем! Кто пьяный-то купается — так и сдохнуть можно. Не сдохнешь, вон сколько людей рядом. Смех. Смех. Косой неодобрительный взгляд, скалистая улыбка.

Они высыпали на платформе, галдя, как целая стая чаек, налетели как стая на вокзальный ларек (чипсы, кола, сухарики, консервы — да куда ты берешь, у нас еды полно — мороженое), он протянул руку, давая ей эскимо. Она фыркнула от смеха, как меня зовут-то знаешь? Вика. Нет, не Вика. Катя. Нет, не Катя, чего гадаешь. Мороженое тает, Юль, я ж пошутил. Шутник нашелся, думаешь, самый смешной? Это тебе решать. Она фыркнула, мороженое все-таки взяла, но великодушным повелительным жестом. Моя королева. Кто тут королева? Ты же, кто? Чего встали, идем! Еще столько километров пешком, не успеем до темноты.

По железке мимо карьера, это чуть-чуть перетерпеть, вдыхать неглубоко, в воздухе — жара и пыль и дробленных камней, измельченных в труху. Громко, огромные машины выше двух человек, будто чудовища из фильмов про трансформеров, вот-вот обернутся роботами, но почему-то нет, только с ревом едут мимо. На носы все уже натянули куртки, солнцезащитные очки, морщились, фыркали. Некрасиво вырублена сердцевина земли, и в нее вгрызались клешни железных монстров.

Потом их настиг лес, обнял за плечи, скрыл шум позади.

И вот заветная табличка: «Улица Хо Ши Мина». Его восхитила эта ирония, чья-то затерянная в прошлом шутка одного безымянного героя, давшего название и растворившегося в веках. Ведь пройдет сто лет, а имя больше не изживет себя, оно прикипело к нему, как сосны прикипели к этой земле и теперь будут вечно расти над головами. А почему Хо Ши Мина? По тропе до самого Хошимина можно дойти. Ага, через Северный-Ледовитый поплывем? Да хоть и так, в приятной компании хоть на край света. Подлиза.

Тропа в самом начале резко уходила в болото, пряталась среди коряг и влажной земли, мох пружинил, принимая гостей. Осторожнее, давай руку. Вот сюда ступайте. За мной, след в след. И что, тут всегда тут? Наверное, после дождя размыло дорогу. Каждая кочка, каждое упавшее дерево — препятствие, а тропа длинная, коварная, извилистая. Они шли друг за другом, нос к рюкзаку, плутали между соснами, кустами — сюда? Нет, не сюда, вон она! А говорили, легкая тропа. Кто сказал? Соврал! Надо бы темп нарастить, темнеть начинает, иначе до ночи не успеем до лагеря дойти.

А потом вдруг — ай, осторожно! Блин. Ну твою мать. Сильно ударилась? Да нет, не очень, о корень зацепилась. Ногу подвернула да и грязная вся. Руку давай, смотри, я тоже уже грязный. Да не надо, я сама пойду. Тогда вот палка, опирайся. И темп становится быстрее, на сосны сверху наваливается солнце, пытается сломить лес и провалиться под землю, но пока держится. Но с первыми признаками конца дня в лесу сгущается свет, сосны уже не кажутся такими дружелюбными, а на земле — в самом низу — тьма уже вовсю властвует.

Они достали фонарики, высветили коряги, но с фонарями окружающий полумрак как будто становится еще плотнее, словно бы за пятном света постепенно все умирает, пропадает в никуда. Днем лес прекрасен, но чем ближе к вечеру, тем угрюмее стволы, тем плотнее смыкаются вокруг туристов. Ай! Возьми мою руку. В этот раз не отказала, так и шли гуськом, полубоком продираясь сквозь листву. Камни вверх, камни вниз, прыг-скок с одного на другой, он забрался на валун, посмотрел вниз — и там никого, только люди, притихшие, уже не такие громкие, как в электричке, лес дисциплинирует. Стали аккуратнее, сосредоточеннее, мрачнее лица.

Долго еще? Да уже почти пришли. Ты то же самое говорил час назад. Теперь уже почти правда. Почти?

Чем темнее лес, тем страшнее. Первобытный животный страх, требующий скорее забраться в нору, подгонял их быстрее прыгать по камням, быстрее шагать по тропе. Так почему все-таки Хо Ши Мина? Да кто его знает, кто-то придумал, а остальные подхватили. Он понял, что ей не по себе, когда ее рука крепче сжала его руку под предлогом помочь перескочить с кочки на кочку. Ему тоже было не по себе — а кому не страшно в ночном лесу? Где-то сверху еще искрилось солнце, выкрашивая макушки деревьев в золотой и красный. Там наверху, наверное, очень красиво, закат.

Вон оно! Вон! Заветный блеск воды впереди после долгого подъема, как путники из пустыни они выбрались на большой камень, чтобы увидеть впереди Ястребиное. Здесь было светлее, закат пылал тысячами солнце, и они бросили рюкзаки на привале, чтобы спешить на Парнас. Парнас — огромный валун, вбитый в землю прямо у озера, ее рука все еще в его руке, хотя тут светло, тут коряги видны, но она не отдергивает — вернее, попыталась, но не вышло, и она сдалась. Его это устроило. Без рюкзаков до Парнаса почти бегом, быстрее, чтобы успеть до конца заката, чтобы посмотреть на красоту.

И когда преодолен последний камень, он застыл на гладкой проплешине Парнаса, глядя над деревьями. Солнце — крошечный кружок на горизонте, — расползалось во все стороны языками пламени, будто стараясь зажечь все вокруг. И все пылало: небо, вершины, камни, вода, его лицо. Все пылало пламенем, он растворялся в нем, сливался с Парнасом, который наверняка видел тысячи таких закатов, но он такой видел в первый раз.

Он тяжело опустился вниз, прижимаясь ладонями к теплой поверхности валуна. Ноги гудели после долгого перехода, но награда — этот закат — того точно стоила. Ястребиное совсем небольшое озеро, окруженный каменными стенами кругляш воды посреди леса, но со всех сторон к нему почему-то стекались люди, облюбовали его берега, теснились на камнях, разжигали костры. Вдалеке — на той стороне — рядом с солнцем пылал высокий костер, взмывая в небо столпы искр, но он не мог победить яркое небо. Он сидел там, она тоже сидела рядом, ничего не говоря. Да и какие нужны слова перед величием неба, и солнца, и этого мира, сотворившего такое? Потом несмелое: интересно, в Хошимине тоже такие закаты? Я слышал, в Азии самые красивые закаты. Правда? Вот бы посмотреть. Поедем вместе. Он шутил, но в каждой шутке есть доля шутки. Она тоже лишь посмеялась.

А потом был уже их костер, звякающие бутылки, теплая каша, бревна вокруг, песни, а чуть отойдешь в сторону — и там тьма, там ничего, но если лечь на камни спиной и взглянуть вверх, то там над тобой — мириады миров, бесчисленные звезды, где, может быть, тоже кто-то лежит на камнях над озером, и позади его пылает костер.

Тропа Хо Ши Мина как обет, как обещание связала их всех, а больше всего их двоих. Она подарила яркий, как закат, роман, в котором всегда чудились отголоски того солнца и того костра.

Кто-то толкнул его в плечо, отвлекая от воспоминаний. Очередь почти подошла, он сжал в руках паспорт без обложки, выключил телефон. Wi-Fi тут не подключался, впрочем, кому ему писать, что приземлился? Хошимин был их далекой и трогательной мечтой, но оказалось, что эта мечта жила только в его голове. Цель визита — туризм. Бумажки, паспорт, снова окошки, потная толпа с чемоданами, темные макушки, острая тяга к воде, к прохладным водам Ястребиного далекой ночью прошлого.

И когда он вышел из аэропорта, закат в награду уже пылал: оранжевое пламя разлилось по небу над пальмами, мотоциклами, машинами, гудками, криками, фонарями, чемоданами, сигаретами в чьих-то руках. Но чего-то в этом истинном Хошиминском закате не хватало — шутки о табличке, теплой руки в руке, обещания, — все. И рюкзак тот же, и солнце то же, и он такой же, но что-то делало этот закат ложным, меркнущим перед тем самым настоящим закатом на тропе Хо Ши Мина.