Круг Брута

Ночь стояла надо Москвой — особенная. Такая, какие бывают раз в сто лет, когда луна висит не просто так, а будто специально для того, чтобы ведьмы могли разглядеть друг друга в лицо и понять: своя или чужая.

Маргарита летела на метле не спеша. Бал кончился, корона тяжёлая, спина гудит — целую ночь коленки подставлять, это вам не в опере сидеть. Ветер путался в волосах, пахло бензином, весной и немножко — вечностью. Хорошо.

И вдруг — стоп.

Прямо по курсу, в самой гуще лунного света, висела в воздухе девушка. Молодая, красивая, в белом платье, ну прямо – невеста. Только руки раскинуты в стороны, как крылья, и платье раздувается пузырём, будто она не летит, а плывёт в небесной воде. И главное — ни метлы, ни ступы, ни чёрта под ней. Сама по себе висит.

Маргарита притормозила. Щётка скрипнула, недовольно вильнув хвостом.

— Медитируешь?

Девушка открыла глаза. Большие, тёмные, с хитринкой. Глянула на Маргариту сверху вниз — потому что сама была повыше — и улыбнулась, но не радостно, а так, будто делает одолжение.

— Оксана.

— Ты кто такая? — спросила Маргарита просто, без кокетства. — Заблудилась, что ли?

— Я не заблудилась. Я — Оксана. Дочка Чуба. Из Диканьки.

— Из Диканьки? — Маргарита даже присвистнула. — Далеко ж тебя занесло. И что ты тут делаешь? На Люблинский рынок летишь, или как?

Оксана нахмурилась. Руки её слегка дрогнули, но она не опустила их — так и держала расправленными, будто это не поза, а необходимость.

— Я вообще-то не летаю, — сказала она с достоинством. — Я — красавица. Мне летать не положено. Я замуж выхожу.

— Поздравляю, — кивнула Маргарита. — А руки почему раскинула? Жениха обнимаешь невидимого?

— Дура ты, — беззлобно сказала Оксана. — Это платье. Венчальное. Фата длинная, подол широкий. Пока летишь — парусом раздувает. Красиво же.

— Красиво, — согласилась Маргарита. — Только ты ж сказала — не летаешь.

Оксана вздохнула так тяжело, что внизу, в каком-то переулке, залаяли собаки.

— Эх, если б ты знала, сколько я из-за этого дурацкого летанья пережила! — и она начала рассказывать...

Оказалось, всё началось с пустяка. Вышла Оксана как-то на вечорницы — ну, на посиделки то есть — а дивки местные, Наталка с Одаркой, и давай шушукаться. А Оксана уши вострая, всё слышит.

— Глянь, глянь, — шепчет Наталка, — Оксана наша, не успела заручиться, а уже по ночам летает. Ведьма!

— А я что говорила? — поддакивает Одарка. — Красота такая неспроста. Это ж нелюдское — такие брови. Точно с нечистой силой знается.

И пошло-поехало. Через неделю вся Диканька судачила: Оксана — ведьма, Оксана по ночам летает, Оксана младенцев в ступе толчёт (это уже Горпина придумала, у неё фантазия богатая).

— А ты летала? — спросила Маргарита, когда Оксана закончила свой горестный рассказ.

— Нет! — топнула ногой в воздухе Оксана. — Ни разу! Я ж гордая, мне чужого не надо. Но молва — она, знаешь, как смола: прилипнет — не отодрать. Вот я и подумала...

— Что?

— Медитируешь, если уж молва говорит, что я летаю, — Оксана тряхнула головой, и фата взметнулась белым облаком, — значит, буду летать! Но с достоинством. Чтоб все видели: Оксана не просто ведьма какая-нибудь, а красавица, невеста, можно сказать, почти что царица. Потому и платье венчальное надела. И руки — во! — она снова раскинула их в стороны. — Чтоб как лебедь. Лебеди, они ж тоже не на метлах летают, а крыльями. Вот и я — крыльями.

— Я Маргарита , а не Медитирушь. — устало хохотнула Маргарита. И да – это платье — а не крылья...

— А Медитируешь — это кто? – удивилась Оксана и пожала плечами. — А крылья – для красоты,— отрезала паночка, гордо тряхнув головой, и, поправив косу.— Ты, я вижу, баба справная, при деньгах, при мужике, при метле вон какой. А у меня — одна красота да гордость. И молва, которая меня ведьмой сделала. Вот я и лечу теперь в венчальном платье, чтоб все знали: ежели Оксана летает, то летает она как полагается, по-людски, а не абы как.

Маргарита вдруг расхохоталась. Звонко, радостно, как давно уже не смеялась.

— Медитируешь – это конь в пальто... Оксана, — сказала она сквозь смех, — а ты чудо! У нас тут, в округе вся нечисть на метлах, щётках и вениках летает, а ты — паришь с достоинством. Это ж надо такое придумать!

— А ты не смейся, — надулась Оксана, но в глазах у неё уже заплясали смешинки. — Лучше скажи: далеко тебе лететь? А то одной как-то скучно стало. Возьми с собой, что ли? Покажешь Москву. Тут где-то черевички женихи мой добыл... А то я всё, как дикая из Диканьки. А тут вон огней сколько...

Маргарита протянула руку.

— Садись. Места хватит. Только держи баланс. Метлу не урони — она своенравная, как... как ты.

Оксана грациозно, будто всю жизнь на мётлах летала, перебралась с небесной пустоты на палку с вибрирующей метлой. Устроилась сзади, платье подоткнула, фату поправила, руки Маргарите на плечи положила.

— Ну, полетели, что ли? — шепнула она.

— Полетели! — усмехнулась Маргарита.

Метла по рыбьи завиляла хвостом, потом виляние переросло в невидимую вибрацию. И они понеслись вниз, к московсктм огням, оставляя за спиной луну, звёзды и дурацкую молву, которая, как известно, только того и ждёт, чтоб ей соответствовали.

Метла приземлилась тихо, по-кошачьи, слегка вздыбившись и тихо по лошадинному фыркнула. Оксана с удивлением посмотрела на неё – метла ещё и заржала... Приземлились на заднем дворе Варьете. Оксана спрыгнула первой, оправила платье, поправила фату и огляделась.

— А чё это за сарай? — спросила она с некоторым разочарованием. — Я думала, Москва — она огни, огни, а тут забор какой-то и котами воняет.

— Это служебный вход, — пояснила Маргарита, привязывая метлу к водосточной трубе (метла обиженно скрипнула, но стерпела, цокнув копытом). — Сейчас мы тут кое с кем познакомимся. Только ты, Оксана, главное — не пугайся. Тут у нас народ... разный.

— Не дождёшься, — отрезала Оксана, но голос её чуть дрогнул, когда из-за угла вывернулась странная фигура.

Фигура была в клетчатом, с пенсне на носу и с явным намерением немедленно пошутить.

— Маргарита Николавна! — завопил Коровьев, пританцовывая на месте. — А мы вас обыскались! Там такое, такое!.. Ой, — он осекся, узрев Оксану. — А это кто у нас? Невеста? В белом и с фатой? Хм – Ваш наряд возит, чтоб не помялся?.. Королева, вы уже и свадьбу затеяли? А жених где? Неужели наш Мастер? Так он же, говорят, женат на литературе, это дело тонкое, на развод не подают...

— Это Оксана, — представила Маргарита. — Из Диканьки. Красавица. Невеста. И между прочим, ведьма по совместительству, хотя и поневоле.

— По совместительству — это по-нашему! — обрадовался Коровьев и тут же отвесил шутовской поклон. — Фагот-Коровьев, к вашим услугам. Распоясовка, разгильдяйство и мелкое хулиганство в особо крупных размерах. А это, — он кивнул на вывалившегося из дверей толстяка в рваной кепке и с ведром в лапах, — Бегемот. Кот. Бывший.

Бегемот важно поставил ведро на землю, отряхнул лапы и уставился на Оксану.

— М-да, — изрек он тоном знатока. — Девка видная. Фигура ладная. Платье богатое, фата длинная. Только вопрос: а где жених-то? Или вы, сударыня, из тех невест, что сами за себя замуж выходят? Я понимаю, эмансипация, но обычно всё-таки с шафером полагается.

Оксана нахмурилась. Ей не понравилось, что какой-то кот (пусть даже бывший) сомневается в её матримониальном статусе.

— Жених дома, — отрезала она. — В Диканьке. Кузнец. Самый лучший на всё село. И вообще, я за него замуж иду, а не за вас. Так что нечего тут... А, кстати, – это не вы своими метками амбре устроили на входе? И зачем ведро вам, – она задумалась? — Или вы поломойка по-ходу? – И Оксана звонко рассмеялась.

— Ведро — это тонкий художественный образ, — обиделся Бегемот. — Там луна, между прочим. Я её вчера поймал, чтоб не валялась. А насчет меток, если надо – можем обсудить.

— Врёт он всё, — шепнул Коровьев Оксане по-свойски. — Луна у него уже неделю в ведре плещется, выпить никак не решится.

Из дверей Варьете донёсся странный звук — то ли вой, то ли скрежет, то ли попытка спеть "Славянское море" под аккомпанемент разбитого рояля.

— А это что? — насторожилась Оксана.

— А это, — Маргарита вздохнула, — Гелла. Вампирша. Сейчас, видно, грим наносит. Или, наоборот, смывает. У неё сегодня выходной, она расслабляется.

Из дверей и правда выплыла Гелла. Зелёная, голая, но в красных сапожках и с лентой в волосах. Увидев Оксану, она остановилась и уставилась на неё с неподдельным интересом.

— О, — сказала Гелла голосом, похожим на скрип несмазанной двери. — Новая подружка? А чего это она в белом? У неё сегодня последний день, что ли?

— У неё свадьба скоро, — пояснила Маргарита. — А это платье венчальное.

— Венчальное? — Гелла подплыла ближе и с уважением потрогала фату. — Красивое. У меня такого не было. Меня, знаешь, не венчали. Я сразу... того... умерла. Ну, почти. И теперь – я вся такая...

— Ждёт трамвая, – Коровьев поправил пенсне, как Валерка из "Неуловимых мстителей", стоя на лестнице. — И придурковато посмотрел на Геллу.

Оксана, которая сначала хотела испугаться, вдруг почувствовала к этой зелёной девице что-то вроде жалости.

— Слушай, — сказала она, — а хочешь, я тебе своё старое подарю? Не венчальное, а так, для будней. У меня есть одно, с вышивкой, мама делала. Правда, оно на твой... хм... цвет кожи, может, не очень пойдёт. Но ты попробуй.

Гелла всплеснула руками (руки привычно удлинились, чуть не задев Бегемота по уху) и захлопала в ладоши.

— Хочу! Хочу! Я никогда подарков не получала! Только кровь пила и то не всегда свежую!

— Гелла, — строго сказала Маргарита, — не смущай ребёнка. Оксана у нас из провинции, она таких... гастрономических подробностей не знает.

— А чего там знать-то? — пожала плечами Оксана. — У нас в Диканьке тоже всякое бывало. У пасечника дед, говорят, с русалками якшался. А моя бабка чертей в карты обыгрывала. Так что я не из пугливых.

— Золото, а не девка! — восхитился Коровьев. — Мессир будет доволен.

И тут, как по команде, из темноты выступила фигура. Высокая, чёрная, с тростью и с глазами, в которых отражалась сразу вся вечность и немножко ближайшего Подмосковья.

Воланд.

За его спиной маячил Азазелло с клыком наружу и с видом человека, который только что кого-то убил и теперь ищет, кого бы ещё.

— Так, — сказал Воланд негромко, но все почему-то сразу перестали дышать. — Что у нас тут? Новенькая?

Оксана, которая поклялась не пугаться, вдруг поняла, что её гордость куда-то уползла и спряталась под фату. Перед ней стоял не человек. И даже не чёрт из диканьских побасенок. Это было что-то другое, большое, древнее и очень-очень серьёзное.

— Оксана, — представилась она, но голос её прозвучал тише, чем хотелось бы. — Дочка Чуба. Из Диканьки. Красавица... то есть, невеста. То есть, вообще-то я замуж выхожу, а тут... ну... залетела случайно.

Воланд усмехнулся. Усмешка у него была такая, что у Бегемота ведро с луной само собой подпрыгнуло.

— Залетела, — повторил он. — Это хорошо. У нас тут как раз литературный вечер намечается. Римский будет читать вторую часть "Мертвых душ". Вы, сударыня, любите Гоголя?

Оксана заморгала. Гоголя она, конечно, знала — как же, свой, паныч, хоть и не жених, а уважаемый. Но чтоб вот так, ночью, в компании зелёных девок и говорящих котов...

— Люблю, — сказала она честно. — Особенно про Вия. Страшно, аж жуть.

— Про Вия — это хорошо, — кивнул Воланд. — Это нам пригодится. Азазелло, распорядись насчёт чая. И чтоб новенькая не "залетела".

Азазелло кивнул и исчез.

Воланд перевёл взгляд на Оксану. Смотрел долго, изучающе. Потом сказал:

— А вы, сударыня, оставайтесь. Украсите собой наше скучное собрание. И потом, мне интересно: как это диканьская красавица умудрилась долететь до Москвы без метлы, без чертей и вообще безо всяких приспособлений?

— На гордости, — честно сказала Оксана. — И на молве. Молва сказала, что я летаю — я и полетела. Чтоб не врали.

Воланд вдруг расхохотался. Редко кто слышал, как смеётся Воланд, — обычно от этого смеха у людей седели волосы и лопались лампочки. Но тут лампочки уцелели, только луна в ведре у Бегемота обиженно булькнула.

— Молва, — сказал Воланд, отсмеявшись. — О, это великая сила. Я, знаете ли, тоже во многом существую благодаря молве. Не будь людских сплетен обо мне — кто б меня помнил? Так, мелкий бес в отдельно взятом сознании. А так — легенда, миф, почти что бренд.

Он подошёл к Оксане поближе и добавил тихо, чтоб никто не слышал:

— Решили соответствовать? Вы мне нравитесь, сударыня. Редкая у вас гордость. Породистая. Не сломаетесь. А ну как останетесь у нас? Я вам место найду. Не хуже, чем в Диканьке.

Оксана подумала. Вакула, кузница, вечорницы, Наталка с Одаркой, которые всё равно будут судачить... А тут — Москва, огни, говорящие коты, зелёные девки в сапожках, и этот... с глазами-безднами. Страшно, но интересно.

— Я подумаю, — сказала она с достоинством. — А пока можно мне просто посидеть? А то я с дороги, и платье мять не хочется.

— Сидите, — разрешил Воланд. — Коровьев, организуй даме стул. Самый лучший. И чтоб с подушкой.

— Сделаем в лучшем виде! — Коровьев щёлкнул пальцами, и из воздуха материализовалось кресло, мягкое, бархатное, с высокой спинкой. — Прошу, сударыня.

Оксана села, расправила платье, поправила фату и почувствовала себя почти королевой. Ну, или невестой при дворе сатаны — что, в общем-то, для диканьской дивки тоже неплохо. Сняла венок и уложила на коленях.

А в дверях Варьете уже маячил Римский — седой, заспанный и с томиком Гоголя в руках, который он держал так, будто это бомба с часовым механизмом.

— Начинаем, — объявил Воланд, и все потянулись в театр. — И без разгильдяйства...

Когда все расселись по местам, скрипнула дверь. Скрипнула так, как будто-то ей было больно. Или стыдно. Или она просто предчувствовала, что сейчас случится.

В проёме показался нос.

Нос был сам по себе — круглый, картошкой, слегка припудренный мелом и изрядно — сомнениями. За носом, чуть помедлив, втиснулось и лицо. Бледное, потное, с глазами, которые уже всё видели и теперь хотели бы это забыть, да не получается.

— Хома. — Воланд растянул губы в улыбке, от которой у нормальных людей обычно заканчивались силы и начинались галлюцинации.— И ты, Брут? — Воланд растянул губы ещё шире. Очень довольный своей шуткой. Азазелло хмыкнул. Коровьев зааплодировал. Гелла не поняла, но на всякий случай улыбнулась (улыбка у неё была та ещё — позеленевшая и слегка влажная).

Хома Брут, философ, богослов и по совместительству главный специалист по ведьмам в Киевской губернии, рухнул на колени так стремительно, будто его сзади подрубили.

— Хома что-то бормотал под нос, задирая голову вверх и, шаря по карманам. — Слышно было лишь где ж он, где ж он...

"Он" нашёлся в левом голенище, там же, где обычно пряталась четвертинка. Хома выхватил мел трясущимися пальцами и, не вставая с колен, начал чертить.

Круг. Вокруг себя. Вокруг стола. Вокруг кресла, в котором сидела Оксана (она удивлённо поджала ноги). Вокруг Бегемота, который с интересом наблюдал за процессом, жуя что-то, взятое из ведра.

— Ты это, философ, потише, — сказал кот, когда мел чиркнул по его лапе. — Я, между прочим, не Вий – могу и в лоб дать. Хотя я сегодня добрый. У меня луна в ведре плещется, лень ругаться.

Хома не слушал. Он чертил, чертил, потел и бормотал. Круг получался знатный — киевский, с закруткой, с защитой от всякой нечисти. Только вот незадача: вся нечисть сидела внутри круга.

Потому что Хома, в панике своей философской, начертил круг так, что в него попали все: Воланд, Маргарита, Коровьев, Бегемот, Гелла, Азазелло, Римский (который и так был ни жив ни мёртв), Оксана и сам Хома.

Хома дополз до конца линии, поднял голову, обвёл всех мутным взглядом и смахнул пот рукавом.

— Всё,— сказал он осипшим голосом. — Всё...

— Гениально, — оценил Коровьев. — Философ запер нас в круге. Вопрос: от кого мы защищены? От дождя? От сглазу? От налоговой инспекции?

— От нечисти, — тупо сказал Хома и посмотрел на Бегемота.

Кот сидел в круге, свесив хвост наружу. Хвост слегка подрагивал.

— Я не вий, — напомнил кот терпеливо. — Я кот. Между прочим, единственный в этой компании, кто умеет мурлыкать, может мышь поймать, может в лоб дать.

Хома сглотнул.

— А ты... — он перевёл взгляд на Геллу. — А ты кто?

— Я Гелла, — Гелла кокетливо поправила сапожок. — Вампирша. Не кусаюсь, если не просят.

— А ты? — Хома уставился на Воланда.

Воланд смотрел на него с интересом, как смотрят на забавного жучка, который вдруг начал танцевать твист.

— А я, — сказал Воланд ласково, — я тот, кого ты всю жизнь боялся встретить в тёмном переулке. Или в светлой церкви. Или в собственной голове. Расслабься, философ. Мы не кусаемся. Мы сегодня культурные — слушаем Гоголя.

Хома затряс головой. Гоголя? Какого Гоголя? Того самого, который про него написал? Который его, Хому, бессмертным сделал — в смысле, литературно бессмертным, а физически как раз наоборот?

— Ох, мамочки, — простонал Хома. — Я ж думал, отмучился. Три ночи отпевал, Вия видел... Думал всё... Ан нет, снова... И где ж моя четвертинка бурсацкая?

Он машинально похлопал по голенищу. Пусто. Четвертинка кончилась, когда он пересаживался с поезда на попутный трамвай.

И тут Бегемот сделал шаг вперёд.

Шаг был важный. Кот подошёл к Хоме, всё ещё стоящему на коленях в собственном круге, и протянул ему бутыль. Большую, мутную, с чем-то, что внутри плескалось и, кажется, пело.

— На, — сказал Бегемот. — Заслужил.

Хома уставился на бутыль. Потом на кота. Потом снова на бутыль.

— Чем? — спросил он честно. — Я ж ничего не сделал. Только круг начертил неправильный.

— Тем и заслужил, — важно изрёк кот. — Ты единственный, кто при виде нашей компании не бросился бежать, не обмочился и не закрыл глаза. Ты просто сел и начертил круг. Это поступок. Пей, философ. Там горилка. Настоящая. Диканьская. Я у Оксаны рецепт выпросил.

Оксана, сидевшая в кресле, гордо тряхнула головой:

— Мой рецепт – от бабки. На двадцати травах и на одном проклятии. Пей, дядько. Легше буде.

Хома взял бутыль. Понюхал. Глаза его расширились.

— Это ж... это ж та самая, — прошептал он. — Которой меня пасечник угощал, когда я первую ночь отпевал. Я думал, она приснилась.

— Не приснилась, — успокоил Коровьев. — Просто горилка от Гоголя — она особая. Чем дальше в текст, тем мутнее. Но крепче. Пей давай, не томи.

Хома приложился.

Пил долго. С достоинством. Глаза его сначала полезли на лоб, потом вернулись обратно, потом засветились каким-то внутренним светом.

— Хороша-а-а, — выдохнул он, отрываясь. — Аж на душе потеплело. И круг теперь не круг, а так... художественное оформление.

— Вот и славно, — подвёл итог Воланд. — А теперь, когда все в сборе, когда горилка выпита и круги начерчены, позвольте представить главное лицо сегодняшнего вечера.

Все повернулись к Римскому.

Римский стоял белый как мел (которым только что чертил Хома), держал в руках томик Гоголя и мелко трясся.

— Григорий Данилович, — ласково сказал Воланд, — мы вас слушаем. Часть вторая. Глава первая. И пожалуйста, с выражением.

— С каким выражением? — пискнул Римский.

— С таким, будто от этого зависит ваша жизнь, — любезно пояснил Воланд. — А она, знаете ли, зависит. Очень даже.

Римский открыл книгу. Руки его дрожали, но голос — о чудо! — зазвучал ровно, как у заправского чтеца:

— "Зачем же изображать бедность, да бедность, и несовершенство нашей жизни, выкапывая людей из глуши, из отдаленных закоулков государства? Что ж делать, если уже таковы свойства сочинителя..."

Хома слушал и кивал. Оксана слушала и поправляла фату. Гелла слушала и зеленела ещё больше — видно, от сочувствия. Бегемот достал из ведра луну и положил на стол — для освещения. Коровьев записывал в блокнот. Азазелло просто стоял и улыбался клыком.

Воланд сидел в кресле, закрыв глаза, и казалось, что он не просто слушает — он видит. Видит всех этих тентетниковых, костанжогло, петуховых, которых Гоголь не дописал, сжёг, а они всё равно где-то есть, ходят по закоулкам российской словесности и ждут своего часа.

— "...и долго еще определено мне чудной властью идти об руку с моими странными героями, озирать всю громадно-несущуюся жизнь, озирать ее сквозь видный миру смех и незримые, неведомые ему слезы!"

Римский закончил главу и выдохнул.

Тишина стояла такая, что было слышно, как в ведре у Бегемота плещатся приливы воды, потерявшие луну.

— Хорошо, — сказал Воланд, открывая глаза. — Очень хорошо. А теперь, Григорий Данилович, скажите: вы поняли, что прочитали?

Римский задумался. Он был финдиректором, он привык иметь дело с цифрами, а не со смыслами. Но вопрос был задан, и от ответа, кажется, действительно зависела жизнь.

— Я понял, — сказал он медленно, — что Гоголь... он не про бедность. И не про души. Он про... про нас. Про то, что мы все немножко мёртвые, пока не начнём чувствовать. А когда начнём — становится больно. Но лучше так, чем никак.

Воланд кивнул.

— Садитесь, Римский. Пять с плюсом. Живите дальше.

Римский рухнул в кресло. Оксана похлопала его по плечу:

— Ничего, дядько. Я тоже сначала боялась. А теперь глянь — сижу, слушаю, и даже фата не намокла.

— А чего ей мокнуть? — удивился Хома, допивая горилку. — Тут сухо. И главное — нечисть своя, проверенная. Не то что у нас в Диканьке.

— Это ты про кого? — нахмурилась Оксана.

— Про всех, — отмахнулся Хома. — Давайте лучше выпьем за то, чтобы вторую часть "Мёртвых душ" никогда не сжигали, а если сжигали — то только для того, чтоб мы её вслух читали. В хорошей компании.

— За Гоголя! — подхватил Коровьев.

— За Гоголя! — грянули все.

И даже Гелла подняла сапожок, потому что бокала у неё не было.

А луна висела под потолком, усиливая приливы в ведре, доводя их до бульканья— ей явно нравилась такая компания.