Кругосветное путешествие Консуэля тин Рейеса

Я начинаю вести этот дневник, как путешественник и исследователь.

Будет ли он передан в учебные заведения, как собрание географических заметок, или найден на затонувшем корабле, размокшим и непригодным для чтения, – на всё воля Триединой богини.

Сегодня пятое число второго месяца лета, и я отправляюсь в путешествие, которое, верю, дорогой читатель, сможет стать увлекательным и для тебя.

Да пребудет с нами Мать, Плетельщица и Защитница.

В путь.

Консуэль тин Рейес,

граф Дофилль,

ученик господина Валко

***

Графу Консуэлю тин Рейесу едва исполнилось двадцать три года, когда его учитель, известный в узких кругах учёных мужей господин Валко, получил крупную сумму от столичной Академии, в которой преподавал последние тридцать лет.

Мужчина был немолод и напоминал небрежную запятую со своей сгорбленной спиной и вытянутой вперёд седой головой. На крючковатом носу плотно сидели небольшие окуляры в золотой оправе, из-за которых цепко смотрели на мир вокруг маленькие карие глаза. Консуэль, знавший своего учителя с детства, искренне восхищался тем, с какой неудержимой тягой тот стремился к познанию всего вокруг, будь то растения, животные или народы и их традиции. Господин Валко никогда не упускал возможности изучить, рассмотреть, зарисовать и записать все диковинки, которые встречал на своём пути. Консуэль, глядя на него, мечтал, что однажды сможет хотя бы наполовину приблизиться к тому количеству открытий, которые совершил господин Валко.

Поэтому когда учитель прислал ему письмо, в котором нетерпеливым острым почерком было написано предложение присоединиться к большому кругосветному путешествию, Консуэль даже не стал сомневаться. Лишь передал права на графство своему младшему брату, который с радостью воспринял свои новые обязанности, собрал вещи, запрыгнул в экипаж и спустя два дня был в Дейне, столице Лирийской империи.

Дофилль, где родился Консуэль, никогда не отличался роскошью. По сравнению с императорской столицей, графство считалось захолустьем, где поля сменялись фермами, а на невысоких холмах паслись козы и коровы, общипывая густую траву. Дейна же, сиятельная и шумная, была всем тем, чем никогда не являлся застывший в земледелии и скотоводстве Дофилль, где самым богатым и знаменитым местом оставался разве что пансион для девушек высших сословий имени Цинны тин Дейн при храме Триединой богини.

Консуэль не первый раз посещал Дейну, но всё его существо пыталось впитать то, что он видел, проезжая в экипаже по широкой центральной улице. Торговые лотки с деревянными игрушками и украшениями из камней и ракушек сменялись тавернами, перед которыми вечерами на небольших развалах с колотым льдом лежали свежие устрицы и рыба. Жестокое летнее солнце не позволяло выставлять дары моря днём, поэтому предлагаемые блюда красочно изображали на небольших холстах, выставленных у входа. У Консуэля была страшная аллергия на морских гадов, и он действительно лишь любовался, нервно вытирая узкие влажные ладони о темные брюки. Дейна вызывала необъяснимый трепет, встречая гостей с распростертыми объятиями борделей, маленьких чайных и уличных представлений факиров, акробатов и фокусников, съезжавшихся со всей империи.

Белокаменный дворец императорской семьи находился почти в центре города, окружённый цветущим парком, плавно перетекавшим в ботанический сад столичной Академии. В нём круглый год цвели растения, привезённые из самых дальних уголков империи. А в отдельных теплицах, специально построенных для преподавателей и студентов, выращивались более капризные гости со всего света, переданные в дар или найденные в экспедициях. Будучи студентом, Консуэль не один день провёл среди цветов, деревьев и кустарников, чьи свойства варьировались от целебных до ядовитых, но никаких открытий граф так и не совершил. Впрочем, его тяга к знаниям была воспитана господином Валко, который никогда не гнался за успехом, предпочитая упрямому шаганию по головам глубокий интерес ко всему, что видел через свои окуляры. А видел он за свою долгую жизнь столь многое, что Консуэль в суетливом желании угнаться за учителем отставал всё сильнее.

И всё же в путешествие господин Валко позвал его! Граф Дофилль был счастлив так, как бывает счастлив только ребёнок, получивший желанную игрушку на день рождения.

Прежде чем войти в кабинет учителя, Консуэль неловко и слишком долго приглаживал пушистые темные волосы дрожащими пальцами, глядя в крошечное карманное зеркальце. Его бледные щёки лихорадочно горели румянцем от волнения, а болотно-зелёные глаза за толстыми стеклами очков выдавали весь тщательно скрываемый восторг. Никакое аристократическое воспитание, которым Консуэля кормили с детства, не могло сравниться с предвкушением от самого, вероятно, важного путешествия в его жизни.

Граф Дофилль вздохнул, одергивая укороченный сатиновый камзол и коротко постучал в дверь, заходя в кабинет.

— Ах, мой милый-милый Консуэль, проходите! — господин Валко, сухой и сгорбленный, как старая фасолина, суетливо передвигался по большому светлому помещению, заставленному книгами, чучелами животных и витринами с ценными экспонатами. — Не стойте в дверях, ну же! У нас мало времени, подайте мне вот ту книгу!

Консуэля мгновенно, как и всегда, подхватило энтузиазмом учителя, больше не оставляя места смущению и неловкости. Саквояж был небрежно брошен у стены, и граф Дофилль почти бегом стал подавать господину Валко нужные вещи. Две позолоченные подзорные трубы, компас, три свитка с картами, пять толстых и пожелтевших от времени справочников по видам растений и животных, курительная трубка и богато украшенная зелёными хризопразами золотая табакерка. Мешочек цейгонского табака, походный набор столовых приборов, кожаный бурдюк для воды… Консуэлю казалось, что он снова стал ребёнком, который играет в путешественника, — настолько нереалистичным казалось ему происходящее.

— Основное мы собрали, — господин Валко устало опустился в кресло, доставая из нагрудного кармана трубку и выбивая из нее старый табак о каблук сапога. — Присаживайтесь, Консуэль, я расскажу о пути, который нам предстоит пройти.

Граф Дофилль заворожённо опустился напротив учителя. В нос ударил резкий запах вишнёвого дыма, который поднимаясь к потолку, оказывался насквозь пробит солнечными лучами, скользнувшими в окно.

— Наш корабль ждёт в порту, — негромко произнёс господин Валко, переводя взгляд на карту, висящую на стене. Его крючковатый палец с узлами суставов указал на точку, над которой витиевато значилось "Дейна". — Из Лирии мы отплывём в Ге́ат, столицу Форции, там мы пересядем на лошадей и через горы Дион направимся в Та́и…

Консуэль несколько раз моргнул, прогоняя внезапные слёзы счастья, и с обожанием посмотрел на карту.

Перед ним открывался весь мир.

***

Сегодня, восьмого числа второго месяца лета, мы с господином Валко взошли на корабль, который станет нашим домом почти на всё время путешествия. Я плохо переношу качку, но учитель выдал мне сушёную мяту и имбирь, заверив, что это поможет от тошноты.

Надеюсь, я не испорчу наше путешествие своим недомоганием.

За те два дня, что мы ждали вестей от капитана, я успел пройтись по Дейне. Недавно среднему сыну императора Даламана исполнилось восемнадцать лет, и в городе ещё не до конца убрали украшения. Я слышал, что Его Высочество Анвар не пользуется большой любовью народа, но вынужден признать, что гирлянды из засохших на жаре роз выглядят невероятно траурно. Не уверен, что это случайность.

К своим наблюдениям хочу отнести и вновь вошедший в моду жемчуг. Никогда не пойму такую любовь к этой драгоценности! Платья дам расшиты им вдоль и поперёк, а мужчины носят жемчужные серьги, словно пытаясь перещеголять друг друга. Ах, если бы они только знали, что их украшения — это грязь, которую моллюск превращает в безопасную для себя жемчужину… Глупости.

Сегодняшним утром я решил посетить храм Триединой богини. Господин Валко не верит в богов, поэтому я был один. Центральный храм Дейны – это торжество архитектурного изыска! Никогда я ещё не видел таких парящих сводов и прекрасных статуй. Все мраморные воплощения Богини будто бы вот-вот оживут. Заплачет младенец на руках у Матери, начнет виться нить в пальцах Плетельщицы, сверкнет сталью меч, который сжимает Защитница. Я помолился всем, хотя за путешествия отвечает лишь Плетельщица. Но так мне будет спокойнее, а значит, я всё сделал верно.

Наш корабль, трёхмачтовый бриг под названием "Алоиза", совсем новый, снаряжённый специально для путешествия. Господин Валко собрал небольшую команду исследователей, многих из которых я знаю ещё со времён учёбы в Академии. С Джереми мы даже однажды отмечали День Середины Лета, один из самых важных праздников в Лирии. От воспоминаний о количестве форцийского вина, которое мы тогда выпили, мне пуще прежнего хочется жевать мяту. Мой давний приятель придерживается того же мнения.

Трёхликое море спокойно и благоволит нашему путешествию. Как только вечерний бриз сменит направление, мы отплывём в Ге́ат, столицу Форции, ближайшей соратницы Лирии. Ещё никогда я не уезжал из дома так далеко, но сердце моё спокойно. Я чувствую, что узнаю много нового и вернусь совершенно другим человеком.

Капитан только что отдал команду поднять паруса и выйти на ветер.

Я не прощаюсь с Лирией и верю в нашу новую встречу.

Консуэль тин Рейес,

граф Дофилль,

ученик господина Валко

***

Консуэлю казалось, что вкус мяты и имбиря навсегда останется на его языке. Но лишь это спасало путешественника от морской болезни, которая свалила половину команды господина Валко. Юные горящие азартом лица одно за другим бледнели и зеленели, пока организм исследователей пытался перестроиться на морское путешествие. Консуэлю, можно сказать, везло. На него благотворно влияли травы, которыми щедро снабжал его учитель. Джереми, знакомый с графом Дофилль с учёбы в Академии, второй день пластом лежал в каюте, придерживая рукой стоящее на полу ведро.

— Течение сменилось, — господин Валко вышел на палубу, медленно подходя к Консуэлю, стоящему у кормы. — К вечеру будет шторм.

Граф тин Рейес с интересом взглянул на учителя.

— Откуда вы знаете?

— Вода — моя стихия, Консуэль, — хмыкнул господин Валко. — Вам, молодым людям, тяжело понять, почему старики так ценят силу, которую даровала нам судьба. Но во времена моей юности ей владели не только аристократы. Стихии подчинялись всем: от простых земледельцев до наследника престола.

Консуэль вздохнул, стараясь подавить неуместную зависть. Сам он родился без магии, как и его младший брат. Мать, скончавшаяся в родах девятнадцать лет назад, единственная из их семьи обладала даром земной стихии. Однако её талант не передался ни одному из сыновей.

— Не расстраивайтесь, дорогой друг, — улыбнулся господин Валко, глубоко вдыхая свежий морской ветер. — Магия уходит из наших жил, но оставляет место для науки. Привяжите вещи в каюте, — предупредил он, — шторм будет сильным. И съешьте побольше имбиря.

Пророчество господина Валко сбылось спустя несколько часов, когда вместо красно-оранжевых закатных облаков небо затянуло густыми серыми тучами, в глубине которых вспыхивали молнии. Резкие порывы ветра натянули паруса, загремели снастями, ударили в корпус брига. Консуэль лишь на минуту выглянул из каюты, но увидев, как за бортом вздымается и опускается тяжёлая сумрачно-синяя вода, испуганно юркнул обратно. Спокойное накануне Трёхликое море внезапно обратилось страшным чудовищем, которое будто бы тяжело дышало, норовя опрокинуть корабль. Моряки спешно подвязывали канаты, когда с неба хлынул ливень, заливая им лица и мешая видеть. Лишь частые вспышки молний позволяли разглядеть хитрые узлы, которыми закреплялись снасти.

— Держать курс! – взревел капитан, помогая рулевому не упустить штурвал. — Держать курс!

Консуэль этого уже не видел. Он закрылся в каюте, сидя на полу и упираясь пятками в стену, чтобы очередная волна не швырнула его в сторону. Шторм был лишь первым испытанием, которое граф Дофилль должен был преодолеть в своём путешествии.

Поэтому Консуэль тин Рейес судорожно сжал в руках путевой дневник и выдохнул, не позволяя страху пробраться под кожу.

За каждым штормом, как любил повторять господин Валко, всегда следовал штиль.

***

Шторм продлился почти сутки, сбив нас с курса и немного повредив одну из мачт. Честно говоря, я плохо знаю их названия, но капитан заверил, что необходимости заходить в порт нет. Однако по воле волн к вечеру следующего дня мы очутились в Заливе Плетельщицы.

Моё тело окончательно привыкло к качке, и я наконец могу перестать жевать мяту, как коза на лугу.

Залив Плетельщицы, расположенный между полуостровом Моллюска и островом Бастрана, невероятно красив на закате. Это поразительно, как плывя по нему, ты видишь одновременно и утопающую в зелени Лирию, и серую скалистую Бастрану, на которой расположены лишь форты. Она является нейтральной территорией между Лирийской империей и Форцией, куда лежит наш курс. Я бы многое отдал, чтобы исследовать этот каменистый остров, но господин Валко пообещал позвать меня в следующее путешествие, где мы обязательно сойдём на Бастране.

Закат сегодня был необычайно прекрасен. После шторма небо стало прозрачно-голубым, но подсвеченное красным солнцем, оно приобрело все оттенки от нежно-розового до лилового. Клянусь Триединой, я не видел зрелища прекраснее. Шторм, благодаря которому мы очутились здесь, позволил нам воочию наблюдать и за стаей серебряных дельфинов, которые около получаса сопровождали нашу "Алоизу", выпрыгивая из воды!

Ах, как величественны и грациозны эти создания! Не зря именно они изображены на гербе Лирии и считаются священными. Я не мог подобрать слов, когда увидел их впервые. Залив Плетельщицы — одно из самых поразительных мест в мире. И тем ироничнее, что он ближе всего к моему дому. Как мало нужно, чтобы заставить меня потерять дар речи. Что же будет дальше? Неужели в Дофилль я вернусь немым, но очень счастливым?

Джереми зовёт меня на ужин. После него мы будем изучать южные созвездия на верхней палубе.

Нужно будет обязательно написать письмо младшему брату, чтобы отправить его, когда мы доберемся до Форции.

Консуэль тин Рейес,

граф Дофилль,

ученик господина Валко

***

В Ге́ат бриг прибыл на рассвете пятнадцатого дня с начала путешествия.

Жёлтое утреннее солнце быстро выскальзывало из-за горизонта, обдавая жаром лицо Консуэля, стоящего на верхней палубе вместе с капитаном, который цепким взглядом окинул команду и гавань, куда степенно входила "Алоиза", и крикнул:

— Право на борт! Якорь к отдаче приготовить!

Швартовка совершенно не заинтересовала графа Дофилль, куда больше поглощённого видом раскинувшегося перед ним города. Ожидавший увидеть нечто, напоминающее праздничную и светлую Дейну, Консуэль внезапно осознал, что столица Форции больше походила на хорошо укреплённый военный форт. Невысокие дома, крыши которых покрывала бледно-песчаная или красная черепица, ютились на берегу. А за ними молчаливой громадой возвышалась крепость рода тин Стоун, правящего в Форции с давних времён. Сложенная из больших валунов, она мрачно вцепилась в гору, на которой находилась, готовая обороняться и атаковать. В стыках стен между валунами Консуэль разглядел тёмные глазницы узких бойниц. И даже яркий солнечный свет не делал крепость тин Стоун доброжелательнее.

— Не думал, что Форция будет такой… воинственной, — пробормотал Джереми, подходя к приятелю. Ветер растрепал его успевшие выгореть за время плавания волосы. — Жуткое место.

Господин Валко, показавшийся из трюма, поудобнее перехватил изящную трость, легко постукивая ей, когда направился к ученикам. Он будто бы и не плыл на корабле последние пятнадцать дней. Одетый в безукоризненно чистый изумрудный камзол, старик больше напоминал пожилого мецената нежели учёного.

— Добро пожаловать в Форцию, молодые люди, – торжественно произнёс он. — Знали ли вы, что она куда старше Лирии? Их считают странами-соратницами, но по правде говоря, Форция скорее старшая родственница нашей дорогой Лирии. Крайне воинственная и непокорная старшая родственница. Тридцать лет назад она пыталась поставить на колени Дикие острова, но добилась лишь войны и передела территорий.

— Горы Дион буквально отделили Форцию от Диких островов, — пробормотал Консуэль. — Равнина Крови до сих пор является для островитян проклятым местом.

— Верно-верно, — кивнул господин Валко. — Ты прекрасно осведомлён, Консуэль. Однако не спешите судить книгу по обложке, друзья. Форция может быть завораживающей, если знать, куда смотреть. Прошу вас, приведите себя в порядок. В девять у нас завтрак на берегу с нашим проводником.

Когда их группа спустилась на берег, Консуэлю пришлось широко расставить ноги, чтобы поймать равновесие. Твёрдая земля ощущалась, как не до конца наполненный водой мягкий будрюк, ступать по которому ровно казалось ненадёжным. Джереми, терпевший те же внезапные неудобства, поражённо охнул:

— Вот почему все моряки ходят так, будто бы выпили несколько бочек вина накануне!

— Это пройдёт через пару дней, — покивал господин Валко, опираясь на свою трость, золотой набалдашник которой сверкнул на солнце. — Вы привыкнете. А теперь за мной.

Консуэль глубоко вздохнул, одергивая простой коричневый жилет, под которым пузырилась белая рубашка, и направился за учителем, стараясь не раскачиваться, как пьяница после трёх таверн. Задача оказалась непростой: серая брусчатка узкой улочки, на которую они вышли, упорно старалась выскользнуть из под подошвы сапога.

— Ге́ат, — тем временем торжественно начал господин Валко, — это древний город полный загадок. Когда я был молод, мне рассказывали, что у каждого дома здесь есть история, а у каждой площади — легенда. Видите тот переулок? Говорят, около сотни лет назад именно там убили короля Дармунда Второго. Кто-то знает из-за чего?

— Он заключил перемирие с Лирией, — чётко, как на занятиях, ответил Консуэль. — Это не понравилось трём его братьям, которые устроили заговор.

— Верно, — довольно кивнул господин Валко. — А вот в том фонтане…

Граф Дофилля слушал, затаив дыхание. Суровый Ге́ат, как оказалось, хранил на своих улицах множество мрачных тайн. Это не было открытием: форцийцы всегда были хитрым и жестоким народом. Договор о мире с Лирией стал окончанием многолетней войны, которая переходила от наследника престола к наследнику, как самое страшное наследство. От очередной леденящей душу истории Консуэль вдруг понял, что Ге́ат вряд ли оставит у него приятные воспоминания. Несмотря на узкие живописные улицы, тонкими змеями ускользающими наверх к крепости, столица Форции оставалась жестокой и опасной.

Консуэль мысленно одернул себя, разочарованно обозвав трусом. Испугался парочки городских легенд, как ребёнок.

— Мы на месте, — господин Валко остановился у входа в почти пустую из-за раннего утра таверну. — Одно из лучших мест Ге́ата. Проходите.

Внутри просторного заведения, называвшегося "Кабаний клык", действительно оказалось красиво. На стенах из тёмного дерева висело разнообразное оружие от луков с тонкими стрелами до тяжёлых секир, лезвия которых были украшены сложными узорами. Массивные столы, окружённые лавками, вытирали несколько подавальщиц в одинаковых красных платьях, расшитых накрахмаленными белыми рюшами. В воздухе витал аромат жареного мяса. Консуэль сглотнул. Аппетит, почти пропавший из-за качки за последние пятнадцать дней плавания, вернулся с удвоенной силой. В животе громко заурчало.

— Валко! Старый друг! — мужчина, сидевший за стойкой в углу таверны, обернулся на вошедших, раскидывая руки, словно желая обнять весь зал. — Иди сюда, проходимец!

Господин Валко громко рассмеялся, прихрамывая и подходя к незнакомцу. Крепкие объятия, которыми они наградили друг друга, сопровождались сильными похлопываниями по спине, смехом, и Консуэль невольно улыбнулся.

— Знакомьтесь, молодые люди, — учитель повернулся к своей группе, указывая на незнакомца, — это Ярл Хелле. Мой друг и лучший проводник Форции.

— Ну и зелень ты собрал в этот раз, — беззлобно хмыкнул Ярл. — Сколько им? Пятнадцать?

— Годы не вытравили из тебя яд, — покачал головой Валко. — Ты обещал лучший завтрак в Форции. Знакомство за едой всегда лучше.

Консуэль молча согласился, аккуратно рассматривая друга своего учителя. Ярл Хелле был немолодым низкорослым мужчиной, будто бы собранным их кубов и квадратов разных размеров. Резкие углы скул, изломы глубоких морщин у глаз и на лбу, тяжёлая нижняя челюсть, широкие плечи и грудь, — проводник казался вырубленным из камня неумелым скульптором. Сухой и сгорбленный господин Валко в ярко-изумрудном камзоле смотрелся, как жук, нелепо примостившийся рядом со скалой. И несмотря на то, что оба мужчины являлись ровесниками, Ярл выглядел гораздо моложе и крепче.

— Я заказал нам всё, что вы вряд ли когда-то пробовали в этой своей Лирии, — усевшись на скамью, произнёс проводник. — А пока что расскажите мне о себе, ребятишки. Вот ты, например, — он жестом указал на Джереми, — для чего тут?

— Я картограф, господин Хелле, — вежливо откликнулся тот. — Изучаю маршруты, зарисовываю новые и…

— Да-да, безумно полезное занятие, – отмахнулся Ярл, усмехнувшись. — Ну а ты?

Консуэль вполуха вслушивался в то, что рассказывали о себе члены его группы. Некоторые отправились в путешествие, желая изучить флору и фауну, которая встретится им на пути, близнецы Адам и Жюль, как две капли воды похожие друг на друга, тяготели к языкам и диалектам. Ярл в ответ только хмыкал и скалился, показывая крупные белые зубы. Самого же графа Дофилль куда больше занимали огромные блюда, которые подавальщицы спешно расставляли на столе. В них, на зелёной подложке из крупных ароматных листьев, исходили жаром куски сочного мяса. На других тарелках возвышались пирамиды глазированных в меду куропаток, куриные голени, обваленные в пряных специях, и тонкие шпажки с нанизанными на них колбасками, нежная кожица которых лопалась прямо на глазах, с шипением разливаясь каплями жира и сока. Следом за едой на стол опустились глубокие плошки с разноцветными соусами, в которые было принято макать мясо, и накрытые тряпицами миски с горячим картофелем.

— И это завтрак? — прошептал Джереми, немного наклонившись к Консуэлю. — После него можно будет лишь сидеть и жалеть о количестве съеденного.

Консуэль кивнул, наблюдая, как Ярл без лишней скромности, подтягивает к себе самое крупное блюдо, перекладывая на тарелку огромный кусок мяса.

— Свежий вепрь, — торжественно огласил он. – Угощайтесь, задохлики. Откормить вас у меня не получится, но хоть узнаете, как у нас в Форции готовят мясо. Такого вы ещё не пробовали. Валко, передай мне чесночную подливку.

Господин Валко протянул другу плошку до краёв наполненную соусом с резким запахом молодого чеснока, пожелал всем приятного аппетита и, к удивлению учеников, почти не отставая от друга, накинулся на еду, причмокивая и нахваливая всё, что ел. Консуэль несмело переложил на свою тарелку двух куропаток. А затем, недолго думая, наколол на вилку третью.

— Ну а ты, юнец, — Ярл оторвал зубами кусок мяса и обратился к графу Дофилль, — чем занимаешься? Карты, языки, цветочки?

Консуэль аккуратно промокнул губы салфеткой, прежде чем ответил:

— Я изучаю всё. Мне одинаково интересны история, традиции и обычаи, кухня, боги и легенды. Уклад жизни, география…

— Валко, я будто смотрю на тебя сорок лет назад, — рассмеялся Ярл, но взгляд его неожиданно потеплел, заставив Консуэля покраснеть. — Ладно, детишки. Расскажу вам, что нас ждёт, пока вы не объелись. Но прежде всего, — господин Хелле коротко свистнул, — собак вы, верно, не боитесь. Веста! Ко мне.

Консуэль боялся собак. Очень тайно и постыдно – в его родном Дофилле псы следили за стадами, охраняли курятники и овины, поэтому вздрагивать от лая граф отучил себя ещё в далёком детстве. Но любви к этим существам он так и не приобрёл, предпочитая держаться от собак подальше.

Однако то, что вышло к путешественникам, откликнувшись на зов Ярла Хелле, не было псом. Консуэль мог сказать это чётко и громко, встав на стол, но страх за одно мгновение сковал его тело, не позволяя сдвинуться с места. Тварь была огромной. Тяжело ступая лапами размером с три мужских ладони и боднув дверь, чтобы выйти из задней комнаты, к ним вышла настоящая форцийская гончая. Консуэль лишь слышал об этом звере, выведенном на королевских псарнях для охраны и охоты. Высотой эта собака почти достигала его груди, а голова с обвисшими щеками, из-под которых на пол капала слюна, была больше человеческой. Вместо хвоста и ушей у пса оказались короткие обрубки, а глаза зверя смотрели на присутствующих бездумно и без интереса из-под массивных красноватых век. Чёрная короткая шерсть лоснилась, обтягивая худой жилистый корпус и мускулистые ноги.

— Это Веста, — с гордостью представил собаку Ярл, потрепав ту по холке. Стоя рядом с сидящим на лавке невысоким хозяином, Веста могла без усилий положить морду на его макушку. — Форцийская гончая. Поедет с нами, заменяя с десяток охранников. Хорошая девочка.

У Консуэля засосало под ложечкой, когда перед собакой опустили тарелку с остатками мяса, которое никто так и не смог осилить за завтраком. Быстро обнюхав предложенное, Веста без лишних церемоний раскрыла пасть и звонко захрустела костями, которые превращались в труху, как только она сжимала мощные челюсти.

— Поразительный экземпляр, — с восторгом выдохнул господин Валко, жадно наблюдая за собакой. — Где ты достал её?

— Принц Артмаэль обожает этих гончих. Королевские псарни процветают, и приплоды там случаются несколько раз в год, — довольно пояснил Ярл. — Выкупил самого слабого щенка в помёте. Две сестрицы Весты греют ноги принцу, а моя, видишь, жрёт и набирается сил. Она ещё маленькая.

— Маленькая? — сипло переспросил Консуэль. — Эта… Веста вырастет?

— Нет, слава Триединой, — фыркнул господин Хелле. — Иначе пришлось бы держать её на конюшне. Но девочка ещё дурная, щенок – он и в Форции щенок. С ума сходит от вида мячей, за лапы не оттащишь. Но хватит о Весте, — проводник перестал улыбаться. Между бровей у него пролегла кривая морщина. — Через три дня мы покинем Ге́ат и направимся в Та́и, главный город Диких островов. Лошадей я нашёл славных и выносливых, довезут они нас за семнадцать дней. Покажу вам Форцию, детишки. Тех, кто будет ныть в дороге, скормлю Весте…

Господин Хелле расхохотался от собственной шутки, а Консуэль нервно улыбнулся, наблюдая, как Веста огромным розовым языком слизывает остатки жира с тарелки.

Вкусы форцийского принца Артмаэля и любовь к этим тварям он пообещал себе непременно занести в дневник для будущих поколений. Чтобы те обязательно знали, что когда-то завтраки в этой воинственной стране приносили с расчётом на огромное чёрное чудовище, перемалывающее клыками кости.

***

Вы когда-нибудь ездили на лошадях с шестью ногами?..

Клянусь Триединой Богиней, всё, что я пишу здесь, — чистейшая правда. Мой конь по имени Лес мог бы это подтвердить, если бы не вёз меня прямо сейчас. Обратите внимание на почерк: преимущество трёх пар копыт. Они позволяют ему ехать более ровно, чем его совершенно обыкновенные сородичи. Судьба распорядилась так, что Лес родился многоногим жеребцом, а я теперь сижу в седле и не перестаю удивляться фауне Форции.

Лес очень приглянулся Весте. Она бежит по правую сторону от меня, и я надеюсь, что этому чудовищу не захочется перекусить моей ногой.

Мы выехали из Ге́ата пять дней назад, и я наконец выдохнул от облегчения. Столица Форции давила мне на плечи и казалась враждебной все три дня, что мы пробыли там. Тяжёлая пища, тяжёлые взгляды горожан, тяжёлая история — всё это даёт почву для размышлений. Считая эту страну похожей на Лирию, я совершал ошибку за ошибкой. Здесь нет ощущения мира и покоя, нет праздника и лёгкости. Цветов, ярмарок… Даже уличные музыканты бренчат на цитрах что-то сумрачное и пугающее, будто бы вот-вот затянут похоронную процессию.

Но довольно о Ге́ате. Сейчас мы направляемся в сторону гор Дион, останавливаясь на ночлег в небольших городках и деревнях. Форция скалистая, как Бастрана, но чем ближе мы к предгорью, тем больше зелени вокруг. Каждый вечер я наблюдаю, как мои приятели зарисовывают растения и цветы, засушивая некоторые между страниц своих дневников. Джереми наносит наш маршрут на карту — у него лёгкая рука и поразительная память. А я… Я много беседую с господином Хелле и стараюсь понять форцийцев.

Этот народ давным давно выбрал для себя путь борьбы и войны. Они искусные оружейники, даже Цейгон уступает им в кузнечном деле. Магии среди людей почти не осталось, но они не скучают по ней так, как лирийцы. Несмотря на долгие годы правления королей, народ почитает королеву Иону тин Стоун, занимающую престол последние пятнадцать лет после скоропостижной гибели её мужа.

(...мужа и двоюродного брата. Как выяснилось, в Форции всё ещё распространены кровные браки, что вводит меня в состояние крайнего отвращения, но судить этот народ я не имею права…)

Следующим королём после Ионы станет её сын. Артмаэль тин Стоун – тёмная лошадка. Я лишь слышал о каком-то скандале с его участием, произошедшем несколько лет назад во время дня рождения одного из детей императора Лирии. Подробности мне неизвестны, но Ярл не стал продолжать разговор об Артмаэле. Кажется, у него есть свои мысли насчёт принца, но это совершенно меня не касается.

…

Мы в пути уже шесть дней и моё заднее место, которое, в силу воспитания, я не могу назвать своим именем, уже стало по форме больше напоминать седло. Не думал, что начну скучать по “Алоизе” и её безумной качке так скоро. Вслух я предпочитаю не выражать ни звука недовольства. Веста всё ещё крутится рядом, а проверять на прочность шутки Ярла Хелле у меня нет никакого желания.

Несколько суток назад мы наткнулись на неизвестную ранее ядовитую змею. К сожалению, это не было безобидным наблюдением. Она укусила лошадь Адама, одного из наших языковедов. Животное издохло спустя час, а Адам сломал запястье, выпав из седла. Именно в тот момент я вдруг осознал, что в этом путешествии может произойти что-угодно. Конечно, пока что нам везло, но я пообещал себе быть начеку.

Голову змеи, отрубленную топориком Ярла Хелле, господин Валко опустил в банку со специальным раствором, который не позволит плоти гнить. Мы назвали этот вид “Равнинная молния”. Скорость, с которой она поразила лошадь, была невероятной.

Через два дня мы достигнем Дэма — последнего крупного города перед горным перевалом. Там мы сменим лошадей. Ярл Хелле сообщил, что форцийцы давно вывели низкорослую породу выносливых коней, легко переносящих горы. Мне неожиданно жаль прощаться со своим шестиногим другом. Его покладистый нрав пришёлся мне по душе.

…

Адама пришлось оставить в Дэме. За время пути его запястье отекло и стало приносить ещё большую боль. Лекарь сообщил, что перелом оказался сложным, и осколки кости повредили мышцы. Продолжать путь ему будет тяжело, поэтому он вернётся в Ге́ат, а оттуда на торговом судне в Лирию. С ним пожелал остаться и его брат Жюль.

Наша группа лишилась языковедов, но мы продолжим путешествие. Господин Валко оказался очень опечален потерями. Я тоже. Впереди нас ждёт непростой горный перевал, и подавленное состояние команды совершенно не украшает будущее. Морская болезнь действительно казалась нам самым страшным испытанием, но произошедшее с Адамом открыло глаза, затуманенные радостью от предстоящих приключений.

Даже Веста, эта дурная тварь, выглядит грустной. А ведь я скормил ей целого кролика во время последнего нашего обеда.

Хочется верить, что следующие строчки в этом путевом дневнике будут пронизаны моим восторгом от видов в горах Дион.

Да помогут нам Плетельщица и Защитница.

Консуэль тин Рейес,

граф Дофилль,

ученик господина Валко

***

— На ветру качается дочка кузнеца, — негромко пел Ярл Хелле, сидя в седле, — а качается она из-за подлеца… Он обманом вынудил предать любовь отца… На косе повесилась дочка кузнеца…

— Триединой ради, — не выдержал Джереми, сжав поводья руками. — Господин Хелле, нет ли у вас песни повеселее?

Проводник, ехавший по узкой горной тропке первым, оглянулся через плечо.

— Не по нраву песня? А она ведь о любви, мальчик.

— Она о девушке, которая повесилась, — упрямо возразил картограф.

— Из-за любви, — кивнул Ярл, даже не пытаясь скрыть издёвку в голосе. — Эй, Валко, помнишь, как мы пели эту песню после бочонка форцийского красного? Давно это было.

Господин Валко, потёр подбородок, обросший редкой седой щетиной, и улыбнулся.

— Двух бочонков, Ярл. И ты плакал мне в плечо, как младенец.

— Конечно, плакал! — рассмеялся господин Хелле. — Эта история ужасно трагична. А легенда о ней до сих пор заставляет меня дрожать.

— Что за легенда? — Консуэль, чувствующий себя ужасно вяло из-за горного воздуха и силящийся не уснуть в седле, немного встрепенулся. — Расскажите.

Ярл Хелле прочистил горло.

— Недалеко от Ге́ата давным давно жил кузнец. И было у него четыре дочери, которых он любил больше всего на свете. Старшая, — Ярл загнул большой палец, — была красавицей. К ней сватались женихи со всей Форции, приносили дары, но девушка была слишком гордая, отказывая каждому из них. Однажды один из женихов не выдержал безответной любви и сжег овин, в котором она стригла овец.

Консуэль вздрогнул.

— Вторая дочь была искусной мастерицей, — продолжил Ярл, загибая указательный палец. — Она ткала и пряла, шила наряды для первых лиц империи, но была глуха и нема как рыба. Как-то раз в дом ворвались разбойники и убили её, подкравшись со спины, пока она работала.

Джереми недовольно нахмурился. История ему не нравилась, но перебивать он не посмел.

— Третья дочь была охотницей, — Ярл улыбнулся. Третий палец последовал за первыми двумя. — Её затоптал дикий вепрь.

— Невероятно, — язвительно пробормотал Джереми.

— А четвёртая дочь была отрадой и гордостью кузнеца, – господин Хелле сжал кулак и вновь перехватил поводья. — Она единственная пошла по стопам отца, работая в кузне и создавая удивительной красоты оружие. Слухи о её таланте гремели на всю империю. Но она влюбилась. Кузнец, увидев избранника дочери, был вне себя от ярости. Тот был самым обычным безродным пастухом. Он запретил дочери выходить за него замуж, но та решила сбежать. Пастух, оскорбленный кузнецом, подговорил её открыть двери с вечера и пробравшись в дом, отрубил руки отцу девушки, чтобы тот больше никогда не смог работать…

— А девушка повесилась, не выдержав горя и предательства? — догадался Консуэль. — Ужасная история.

— Верно, — подтвердил Ярл. — Тот дом до сих пор стоит заброшенный и поросший бурьяном. Говорят иногда по ночам там можно услышать звуки наковальни и девичий плач.

— Это легенда, — покачал головой господин Валко. — Не стоит верить всему, что рассказывают. Лучше посмотрите на это ущелье. Вероятно много лет назад здесь протекала река. Если бы мы спустились к руслу, то могли бы обнаружить следы рыб, которые там водились.

Проводник покачал головой.

— Нет, Валко. Эта территория уже считается частью Диких островов. Если патрули обнаружат тебя копошащимся на их земле, могут решить, что ты что-то разнюхиваешь. Они не слишком дружелюбные, когда дело касается чужеземцев.

— Это из-за войны? — Консуэль немного поёрзал в седле, пытаясь размять затёкшие за время долгого перехода бёдра. — Чего нам ждать от Диких островов?

Ярл Хелле задумчиво прикусил губу, словно размышляя, с чего начать.

— Островитяне странный народ. Они не любят форцийцев из-за давно оконченной войны, но с равнодушием относятся к Цейгону, который объявил Дикие острова частью своей империи. У них свой бог, которого они почитают, и их нравы иногда примитивны. Если островитянин разделит с тобой пищу, то это означает, что он доверяет тебе и ждёт того же в ответ. Но то обитатели островов, — помрачнел Ярл. — Живущие на суше вкусили больше боли, поэтому не стоит даже пытаться. Будет славно, если пищу не швырнут вам в лицо.

Господин Валко кивнул, оборачиваясь к своим ученикам.

— Как только мы перейдём горы Дион, нам всем стоит быть осторожнее. В Та́и нас будет ждать “Алоиза”, но до него ещё три дня пути. Останавливаться будем только в крайнем случае. Возражения? Нет? Прекрасно.

Консуэль широко зевнул. Его лошадь спокойно шла вслед за остальными. Слева вздымалась вверх скалистая стена, справа склон уходил резко вниз. Колючие кустарники, растущие вдоль тропы, иногда цеплялись за седельные сумки, но соскальзывали с их гладких кожаных боков. Горы Дион были красивы какой-то суровой красотой заброшенных мест. Дикие острова неохотно торговали с Форцией, и дороги, где до войны шли нагруженные караваны, давно поросли кустами и вьюнком, усыпанным мелкими белыми цветами. А на серой поверхности скал иногда можно было заметить один и тот же символ, грубо выдолбленный камнем по камню. Круг, с расходящимися из центра лучами, напоминавший не то штурвал корабля, не то солнце.

— Форцийцы часто устраивали здесь засады, нападая на караваны островитян, — пояснил Ярл Хелле, когда Консуэль спросил о символе. — Этот знак — священный для Диких островов, так они чтят мёртвых. Что-то вроде печати их Морского Бога. Пираты часто делают себе такую татуировку, чтобы она их оберегала.

Когда на закате путешественники спустились с гор, Консуэль почувствовал, как сильно устал. Ему хотелось прилечь у костра и уснуть, даже не ужиная. Веста, всю дорогу не отходящая от лошади хозяина, свесила длинный розовый язык, тяжело дыша и глядя на Ярла. Спешившись недалеко от зеленого подлеска, проводник произнёс:

— Ночевать будем тут. Разбейте лагерь и распрягайте лошадей, я схожу за водой.

Консуэль беззвучно выдохнул от облегчения, предвкушая долгожданный отдых, и соскользнул с лошади, разминая окаменевшие икры.

Той же ночью ему приснилась раскачивающаяся на собственной косе дочь кузнеца.

***

Горы Дион действительно оказались очень красивы, но мне отчего-то совсем не хочется ими восторгаться. Каждый клочок дороги, по которой ступали наши лошади, пропитан кровью островитян, убитых во время войны. Символ их бога, который вырезан на камнях, встречался нам так часто, что я вряд ли когда-то смогу его забыть.

Дикие острова всегда казались мне чем-то легкомысленным и жарким. Девушки в ожерельях из цветов и ракушек, высокие загорелые юноши, но первое же поселение, на которое мы наткнулись, сорвало шоры с моих глаз. Континентальная часть Диких островов погрязла в бедности, которую я еще не видел. Цейгон, которому принадлежат эти территории, вырубает целые леса, иссушает реки и озёра. Местные жители провожали нас такими недоверчивыми взглядами, что я едва подавил желание вывернуть карманы и показать, что я не украл ни крупицы их земли. Эти несчастные люди не успели оправиться после одной войны, как тут же оказались порабощены. К счастью, Цейгон не сделал их рабами. Но жизнь их тяжела и безрадостна.

Климат Диких островов меняется так же часто, как ветра во время шторма. Вчера мы полдня ехали под проливным тёплым ливнем, а ночью температура внезапно упала и привлекла к нам целый рой москитов. Руки, ноги, лицо — кажется, меня искусали на всю жизнь вперёд. Единственная, кому повезло, это Веста. Её толстая шкура не пропускает укусы злобных насекомых.

Путешествие наше стало сложнее. Днём мы пробираемся по узким тропам влажного леса, опутанного лианами, а вечером пытаемся согреться и безуспешно высушить промокшую одежду. Я впервые в жизни чувствую себя изнеженным графом, коим и являюсь, но мечты о горячей ванне, душистом мыле или хотя бы свежей морской волне, которая позволила бы смыть с себя грязь и пот, уже преследуют меня во снах. Господин Валко же, напротив, преисполнен радости. Он будто бы молодеет с каждым днём, заявляя, что этот поход закаляет нас и сделает настоящими мужчинами.

При всём уважении, но пока что этот поход делает меня безумно злым.

Прошлым вечером мы проезжали Долину Крови. Это место необитаемо и безлюдно. Во время войны здесь произошла страшная бойня, в которой погибло слишком много островитян. Их оружие уступало форцийскому, как и их численность. После победы форцийцы двинулись на столицу Диких островов (ныне Та́и называется лишь “главным городом”, так как номинально столицей теперь является Райхар, столица Цейгона. Кажется, островитянам совершенно наплевать на этот факт). Но дойти до неё они не успели. Перемирие, шаткое и хрупкое, спасло Та́и от разграбления, но спустя слишком недолгое время, город оказался выпит досуха Цейгоном. Ярл Хелле рассказал мне, что безропотность островитян — это их твёрдая вера в то, что они серьёзно разгневали своего Морского Бога. Однако он посоветовал дождаться момента, когда я увижу этот народ на островах. По его словам, северные островитяне, обитающие там, гораздо воинственнее их южных соплеменников. Не верить этому трудно, ведь именно северные жители Диких островов чествуют пиратство, как свой великий промысел.

Ярл Хелле будет сопровождать нашу команду до Цейгона, в затем вернется в Ге́ат. По какой-то причине, его широкая улыбка и громкий хохот, который копируют большие яркие птицы, обитающие в здешних лесах, исчезают, стоит мне завести речь о Цейгоне, стране, куда мы направимся после Диких островов. Он, конечно же, не делится подробностями, а я слишком уважаю нашего проводника, чтобы лезть в его душу.

До Та́и остаётся всего полтора дня пути, но мы уже встречаем руины того, что раньше было "внешним городом". Развалины стен и пепелища домов, на которых, к моему ужасу, продолжают жить те, кто не смог уйти. Вчера мы весь день ехали в тишине, так как никто из нас не мог произнести ни слова. Джереми, обычно много болтающий обо всём на свете, был подавлен не меньше остальных. Я не виню его. Когда раньше я слышал название "Дикие острова", мне не могло прийти в голову, что это не изобилие красок и цвета, а бедные запуганные люди, с опаской диких зверей наблюдающие за чужаками. Это скудная пища и сложный климат, жаркий и влажный, днём дышать полной грудью здесь почти невозможно. Это страшная история порабощения, которая напоминает о себе на каждом шагу.

Скорее бы оказаться на "Алоизе".

Консуэль тин Рейес,

граф Дофилль,

ученик господина Валко

***

Некогда Та́и был прекрасен.

Консуэль знал это из книг, которые изучал во времена учёбы. Здесь, в этом городе, раскинувшемся на берегу, ещё около десяти лет назад цвели пышные сады. Алтари Морского Бога, ныне разрушенные или изуродованные глубокими рытвинами от сабель и пуль, утопали в гирляндах из белых ароматных цветов, бусах из ракушек и следах от тонких свечей из пчелиного воска. Островитяне поклонялись свободе, ветру и силе моря, которые сопровождали их единственное божество. Ныне эти же люди ворочали неподъёмные глыбы чёрного мрамора под резкие выкрики цейгонских надсмотрщиков.

Консуэль вздрогнул, когда плеть одного из цейгонцев со свистом опустилась на потемневшую от солнца спину островитянина. Тот не вскрикнул. Лишь сгорбился, перехватывая выскальзывающую из влажных пальцев плиту, и медленно потащил её туда, где возводился новый храм Десхара — главного бога Цейгона. На небольшом отдалении, в груде пыльных камней, Консуэль разглядел разбитый алтарь с высеченным на нём лицом молодого мужчины. Кончик прямого носа был отбит, а на месте щеки оказался грубый скол. Губы каменного изваяния, покрытые царапинами от оружия словно швами, грустно улыбались. Или, быть может, Консуэлю так показалось, когда он опустив голову, прошёл мимо, перехватывая корзину с фруктами, купленную на базаре. Он уже сотню раз успел пожалеть, что вызвался добровольцем, чтобы сходить за провизией, теша собственное любопытство. Надежда, что Та́и, как поросшая тиной раковина, раскроется, показав красивое нутро, умерли, как только граф Дофилль оказался на грязной улочке, ведущей к центральной площади.

Та́и был ужасен.

Он напоминал глубоко больной и измождённый организм, едва качающий кровь по своим жилам. Сладковато-солёный запах гниющих водорослей тяжело оседал на одежде и липкой от пота коже, а затравленные взгляды местных жителей преследовали Консуэля из каждой подворотни. Нищета, болезни, страх — бывшая столица Диких островов была наполнена ими, выплёскиваясь болью и резкими приказами цейгонской стражи, которая патрулировала Та́и. Они чувствовали себя здесь полноправными хозяевами, и Консуэля, выросшего в свободной Лирии, тошнило от самоуверенного блеска в раскосых чёрных глазах цейгонцев.

Когда он добрался до дома, где остановилась их команда в ожидании капитана с “Алоизы”, почти готовой забрать их с берега, графа Дофилль душили рыдания. Тяжело опустившись на крыльцо, он бездумно уставился на свалку в конце улицы, потирая покрасневшие от пыли и слёз глаза. Там в старых бочках, досках и почерневших связках подгнивших бананов рылась пара худых мальчишек. Они не обращали никакого внимания на чужака, тихо переговариваясь на своём наречии, отбрасывая в сторону грязную ветошь. Консуэль не знал, что они ищут, и не знал, что может им предложить. Небольшой кошель с золотыми лирами остался на корабле, но он не помог бы: у островитян не было своих денег. А цейгонских, которые только-только вошли в обиход на островах, не имелось у графа Дофилль. Это бессилие душило и заставляло запоминать всё, что он видел и чувствовал, впервые вступив на разбитые улицы Таи.

— Эй! Малышня! — тяжёлые шаги Ярла Хелле Консуэль услышал раньше, чем тот вышел на крыльцо, окрикивая мальчишек. Те испуганно обернулись, но проводник перешёл на грубоватый диалект островитян и продолжил: — Идите сюда. У меня есть для вас еда. И деньги.

Преимуществом Ярла Хелле безусловно являлась его форцийская внешность, — решил Консуэль. Будь проводник хоть немного похож на цейгонца, мальчишки бы сбежали. Но, не разглядев в незнакомце опасность, они с осторожностью диких зверей подкрались поближе, крепко взявшись за руки, и почти выхватили несколько серебряных монет, которые Ярл протянул на раскрытой ладони. А следом он поднял корзину, которую принёс Консуэль, достал оттуда несколько крупных плодов, обтянутых ярко-оранжевой кожицей, и протянул детям.

— Вкусно, — произнёс Ярл. — Берите.

Они взяли. Консуэль почувствовал, как вновь защипало в носу, когда эти худые дети быстро залепетали благодарности, грязными босыми ногами отступая назад, а затем юркнули в переулок, скрываясь в тени обветшалого дома.

— Мы могли отдать им всю корзину, — произнёс граф Дофилль, когда Ярл Хелле опустился рядом, постукивая трубкой о ступеньку, чтобы выбить старый табак. — Им нужнее.

— Этим детям не поможет корзина фруктов, — фыркнул форциец. — Их судьба предрешена. Чуть подрастут и подадутся в пираты. Если повезёт, научатся выживать и станут головорезами на службе у цейгонского шакха Осмаяра или уйдут в вольный разбой. Если не повезёт, окажутся на виселице.

Консуэль сглотнул.

— Неужели у них нет даже шанса изучать науки? Ремёсла?

— Ремёсла островитяне изучают ещё с детства, ¯ Ярл Хелле чиркнул огнивом, начиная быстро раскуривать трубку. Мундштук звонко ударился о его зубы. — Плетут сети, ловят жемчуг и рыбу, строят лодки, делают украшения и амулеты из раковин и кораллов, готовят и шьют. Науки… — проводник хмыкнул. — На островах нет школ. А Цейгон едва ли позволяет им обучаться в своих заведениях. Нужно быть поцелованным Морским Богом, чтобы попасть в их столичную военно-морскую Академию, не иначе. Островитянина вряд ли пустят даже на порог.

— Почему… – Консуэль чуть понизил голос, — почему они позволяют так с собой обращаться? Ведь это рабство!

Ярл Хелле выдохнул дым, запрокидывая голову.

— Их методы борьбы другие, но это всё ещё борьба. Ты поймёшь, о чём я толкую, когда увидишь истинную суть Диких островов. Здесь, — он указал рукой на грязную улочку, — лишь история поражения и порабощения. Там, — Ярл махнул в сторону алеющего в свете заката моря, — свобода и сила. Однажды Таи снова зацветёт.

Консуэль не ответил.

Лишь понадеялся, что пожилой форциец, размеренно курящий свою трубку, знает, о чём говорит, сидя на развалинах ранее прекрасного города. Что однажды тяжёлый смрад заменит собой свежий бриз, а вместо жутких чёрных храмов Десхара, бога смерти и врачевания, вновь будут улыбаться каменные лица Морского Бога, увешанные цветами, бусами и жемчужными нитями.

Консуэль пообещал себе обязательно вернуться, когда Таи наполнится песнями, детским смехом и красотой. Он даже улыбнулся, представляя, как радостно и светло станет на душе, когда будущее смоет страшные воспоминания прошлого…

***

Я был готов был целовать палубу нашей славной “Алоизы”, когда оказался на борту.

Облик Таи нанёс мне кровоточащую рану, которая вряд ли однажды заживёт. Однако я всё ещё стараюсь оставаться беспристрастным по отношению к Цейгону, который нам предстоит узнать дальше.

Веста в очередной раз доказала, что была выведена с учётом всех изъянов, ведь её не пошатнула ни качка, ни необходимость справлять нужду в гальюн. Иногда мне кажется, что этой собаке можно объяснить даже алхимию, и она непременно поймёт и выучит каждое твоё слово. Ярл Хелле не рассказывал, для чего именно выводили форцийских гончих, но мне становится не по себе, когда я думаю, как именно можно использовать таких быстрых, сильных, умных и выносливых тварей.

Капитан повёл наше судно чуть восточнее, желая обогнуть остров Нандао, который является третьим по величине пиратским “гнездом”. Здесь, наверное, я углублюсь в географию чуть сильнее, ведь не зря Джереми прошлым вечером уснул на моём плече, пока рисовал карту нашего путешествия.

Как мне объяснял мой дорогой друг, пираты обосновались на трёх крупных островах. Два из них – Нанда́о и Илли́да находятся в архипелаге. Третий, который называется Дум-Кала́, затерян в Трёхликом море между Лирией, Цейгоном и Дикими островами. Он самый крупный и богатый. Говорят, там проводят свои годы те пираты, которые отошли от дел или дожили до старости.

Однако туда нам путь закрыт. Нандао является самым бурным местом торговли и сбыта награбленного, поэтому его капитан предпочёл обойти тоже. Нам не нужны неприятности, мы здесь лишь ради изучения (Джереми со мной не согласен. Он говорит, что хотел бы познакомиться с настоящими пиратами).

Путь наш теперь лежит на остров Илли́да. По рассказам, первые разбойники отплыли именно от его берегов. Этот остров, несмотря на гнёт Цейгона, по словам Ярла Хелле, держит свободу всего народа стальной хваткой. Там расположен город Ше́лла, и у него даже есть свой эпа́рх – градоначальник, утверждённый цейгонской властью. Для меня это звучит, как надежда, но господин Валко считает меня немного наивным, заставляя подумать, отчего Цейгон позволил такую вольность порабощённому народу. Я подозреваю, что дело в деньгах, которые обе стороны получают от пиратства. Но не хочу делать ошибочные выводы, продолжая верить в то, что островитяне могут заполучить свою свободу обратно.

Сегодня мы попросили день отдыха. Усталость и количество впечатлений немного оглушили нашу команду, поэтому господин Валко договорился с капитаном, и мы причалили неподалёку от маленького безымянного островка. Доплыв на шлюпке до его берега, мы не без удовольствия плескались в тёплых прозрачных волнах, как малые дети. Я давно не ощущал такой звенящей лёгкости, даже если моё лицо к вечеру стало горячим и красным.

Недалеко от берега мы видели целую стаю о́ти са́мэ — морских коз. Они безумно нелепые и глупые. Веста гналась за ними, но в воде эти существа почти неуловимы.

Ближе к ночи мы готовили моллюсков, выловленных на рифе чуть дальше от берега. Господин Валко рассказывал про их разновидности, пока мы учились разделять створки так, чтобы осколки раковины не попали на сочную мякоть. Я не смог попробовать это блюдо на вкус из-за своей проклятой Богиней непереносимости морских гадов, но Ярл Хелле составил мне компанию, подстрелив и зажарив большую яркую птицу. Мне было ужасно жаль это лазурно-лиловое создание, но Ярл Хелле заверил меня, что рагу из остропёрого стре́лета — это традиционная пища островитян, так как размножаются эти птицы хуже кроликов. Впрочем он посоветовал мне сохранить перья. Их можно будет обменять на Иллиде.

Когда все ушли спать, разместившись на берегу под построенным походным навесом, спасавшим нас от ливней на континенте, мы с Джереми ещё долго разговаривали у костра, слушая шелест волн. Ещё никогда я не чувствовал себя таким свободным, юным и безобразно счастливым под светом сотен звёзд, некоторые из которых срывались с неба, стремительно падая вниз. Передо мной и моим дорогим другом раскинулось тёмное ночное море, впереди нас ожидал остров пиратов, загадочный Цейгон и, возможно, даже Мёртвая земля (но я не хочу спугнуть удачу, ведь добраться туда совсем непросто). Джереми рассказывал, что по возвращению в Лирию он планирует пойти преподавать в Академию флота, ему предложили там место…

А я вдруг ощутил, что вряд ли когда-то захочу возвращаться в своё маленькое графство. Дофилль стал мне тесным в тот момент, когда пришло письмо от господина Валко. И теперь я должен решить, где закончится моё путешествие, чтобы позже начаться вновь.

Консуэль тин Рейес,

граф Дофилль,

ученик господина Валко

***

— Подходите! Подходите! Свежие моллюски ку́ко — нигде вы не найдёте таких же! Подходите!

— Дрессированные шестипалые монгло́ки! Отдаю почти даром!..

Консуэль едва сдержал желание прикрыть уши ладонями, защищаясь от криков торговцев. Базар в Ше́лле напоминал кипящий суп, полный самых различных ингредиентов. Здесь, казалось, продавали всё от изысканно окрашенных тканей, поразительных украшений из розовых и голубых ракушек, связок крепких канатов и мешочков с травами, отпугивающими крыс, до странных склянок с непонятным содержимым и животных. По сравнению с умирающим в агонии Та́и, остров Иллида пел сотнями голосов, распускался красными, белыми и фиолетовыми цветами, скрывая за ними всю ту же бедность. Однако островитяне, жившие здесь, не казались покорными. Безусловно, они опускали взгляды, когда мимо, позвякивая широкими саблями, проходила цейгонская стража, но затем жители Иллиды вновь вздергивали подбородки, глядя вперёд и расправляя плечи. Консуэль был поражён и не скрывал этого, восторженно охая от вида всего, что поджигало его любопытство.

— Вижу, господину понравился этот флакон, — девушка, плавно покачивающая округлыми бёдрами, обтянутыми яркой синей юбкой, вышла из-за прилавка в тот момент, когда граф Дофилль отстал от команды, изучая товары. — Я могу рассказать обо всём, что привлекло внимание господина.

Консуэль почувствовал, как кровь приливает к лицу. Воспитанный в Лирии, он с детства запомнил, что девушки обязаны быть скромными. Многослойные наряды лириек, безукоризненный этикет, тонкие пальцы в кружевных перчатках, которые было принято целовать при встрече. Такими он видел и знал женщин. Островитянка же, которая с лёгким любопытством рассматривала его обгоревший на солнце нос, была всем тем, что не позволялось лирийкам. Её густые чёрные волосы тугими локонами спускались по плечам и падали на грудь, едва прикрытую связанным из жгутов лоскутом, держащимся на завязках вокруг шеи. Запястья и лодыжки девушки были увиты браслетами из ракушек и стеклянных бусин, а на смуглых скулах симметрично располагались две нарисованные красные точки. Юбка из тонкой ткани подчёркивала плавные линии талии и бёдер, а обнажённый живот открывал вид на блестящее в лучах солнца украшение, продетое в пупок.

— Я… — поперхнувшись, начал было Консуэль, спешно пытаясь найти, за что зацепиться взглядом. — Вот это, — он ткнул на первый попавшийся флакон из мутного зелёного стекла. — Расскажите, пожалуйста.

Островитянка улыбнулась, демонстрируя глубокие ямочки на щеках.

— У господина изысканный вкус. Это слизь моллюсков ку́ко. Пара капель — и ночь с вашей возлюбленной станет полна звёзд, — перейдя на шепот, произнесла девушка. — А рядом крем из мякоти куко и слезы Клесто, цветка с острова Нандао. Он сделает моложе даже дряхлого старика!

Консуэль окончательно перестал ощущать полыхающее от румянца лицо ещё на описании слизи моллюсков куко, о которой раньше слышал только в отрывках пьяных разговоров студентов, учившихся с ним. Это средство пользовалось особой популярностью в борделях и публичных домах, увеличивая и продляя удовольствие, хотя моллюски, из которых его делали, были совсем непригодными для еды. Консуэль был воспитан в строгости и сдержанности — он никогда не посещал подобные заведения, а потому и не стремился приобретать что-то способное подарить ему "ночь, полную звёзд".

— Вижу, господин слегка смущён, — мелодично и звонко рассмеялась островитянка. — Мои товары призваны подарить любовь и поведать о страсти, но за прилавком моей подруги вы сможете найти украшение для возлюбленной или музыкальный инструмент. У вас красивые пальцы, которые прекрасно подойдут для зурны́, — девушка подхватила лежащую на соседнем прилавке дудочку и быстро наиграла звонкую веселую мелодию. А затем рассмеялась и крикнула: — Рания, подойди!

Консуэль уже давно потерял из виду и Ярла Хелле, и господина Валко, и даже светлую макушку Джереми, поэтому решил не убегать от возможности полюбоваться на диковинки, которые так щедро предлагали ему островитянки. Рания, которую позвала подруга, оказалась красивой невысокой женщиной средних лет. Осторожно обогнув свой собственный прилавок, на котором были разложены жемчужные украшения и те самые зурны́ — деревянные дудочки, похожие на пастушьи, она тепло улыбнулась Консуэлю. Её медово-медные волосы золотились в солнечных лучах, а серо-голубые глаза таили в себе добрую смешинку. Граф Дофилль невольно залюбовался: Рания действительно была красавицей. Наверное, в молодости она считалась невероятно завидной невестой.

— Говорите погромче, — внезапно произнесла девушка, продававшая снадобья, которые так смутили Консуэля. — Рания слегка глуховата.

Юноша кивнул, а затем указал на самое простое ожерелье из мелкого белого жемчуга и улыбнулся, немного повышая тон:

— Я бы хотел взять это. Сколько стоит?

Торговля на Иллиде была самым загадочным и непредсказуемым процессом, который когда либо доводилось видеть Консуэлю. Здесь в ходу был и натуральный обмен, и цейгонские монеты, и лирийское золото, и даже услуга за услугу. Буквально с утра им довелось увидеть, как Ярл Хелле покупает банановые лепёшки, которые они съели вместо завтрака, за несколько форцийских ножей, которые он привёз в своём саквояже. А вот интерес островитян к Весте, которая валялась в песке неподалёку, не смог убедить Ярла продать свою драгоценную гончую. Когда же ему привели двух девушек, указывая попеременно то на собаку, то на них, намекая совершить обмен, форциец сильно разозлился, прогнав незадачливых торгашей. Консуэль предпочёл не заводить об этом речь. Лишь сделал пометку в своём путевом дневнике, пачкая чернилами поля: “Островитяне не гнушаются торговлей людьми”.

Поэтому сейчас, стоя перед Ранией, которая бережно взяла в руку ожерелье, легко взвешивая его на ладони, он не особо знал, что предложить. У него было немного лирийских монет в кармане, лиловые перья стрелета и широкополая соломенная шляпа, купленная, чтобы уберечься от солнечного удара. Но Рания лишь протянула ему украшение и вновь улыбнулась.

— Ты напоминаешь мне моего сына. Держи.

Консуэль растерянно моргнул.

— Могу я заплатить? – облизнув губы, уточнил он, не спеша принимать подарок. — У меня есть лиры и…

— Я не видела своего мальчика уже много месяцев, — покачала головой Рания. В уголках её глаз граф Дофилль только сейчас заметил частые лучики морщинок, упрямо указывающих на возраст женщины. — Он в плавании. И твоё появление я буду воспринимать, как добрый знак. Сколько тебе лет?

— Двадцать три года, — ответил Консуэль, чувствуя, как в его руку вложили ожерелье. — Ваш сын моряк?

Рания тихо рассмеялась, качая головой.

— Он хочет, чтобы я так думала. Попутного тебе ветра.

— И вам. Благодарю за ожерелье.

Традиционное прощание островитян тепло откликнулось в сердце. Граф Дофилль надёжно спрятал украшение за пазуху и перевёл взгляд туда, где уличные артисты показывали фокусы с дрессированными шестипалыми монглоками. Эти животные напоминали ярко-красных куниц с глупым выражением на острой мордочке. Длинный хвост, обвивающий предплечье артиста, блестел на солнце, пока монглок клекочуще звукоподражал фривольной песенке, которой его научил хозяин. Когда животное допело, Консуэль громко зааплодировал вместе с толпой, внезапно замечая, что монглок дёрнулся и свалился с руки фокусника. Улыбка спала с его лица, но зрители даже не вздрогнули. Лишь фокусник зажал нос двумя пальцами и разразился ругательствами:

— Глупое создание, хватит вонять, притворяясь дохлым! Все отлично знают, что ты живой, Морской Бог тебя подери!

Монглок дёрнулся, и до Консуэля донёсся до того омерзительный запах, что заслезились глаза.

Существа, обитавшие на Диких островах, не переставали его удивлять.

***

Ярл Хелле был прав! Северные островитяне поразительные люди. Никогда я ещё не видел настолько тихой и несгибаемой силы характера, с которой они существуют в условиях, поставленных Цейгоном.

“Алоиза” отчалила от острова пиратов поздним вечером, когда бриз вновь сменил направление. Я сижу на верхней палубе и никак не могу перестать думать о Рании, подарившей мне ожерелье, которое я позже отдал Джереми. Я знаю, что ему хотелось иметь что-то, что напоминало о Диких островах, но он бы никогда не купил себе нечто подобное. Моя сентиментальность пришлась нам обоим по душе.

Я всё ещё помню, каким взглядом посмотрела на меня Рания. Вероятно, она очень сильно любит своего сына и скучает по нему. Интересно, что означали её слова? Что он не моряк? Возможно ли, что он подался в пираты? И как именно Рания относится к этому? Я никогда не узнаю правды, но мне кажется, что эта женщина очень сильно любит своего ребёнка, даже если он вступил на тропу грабежей и разбоя. Как говорил Ярл Хелле, у островитян не так много путей. Надеюсь, что тот юноша, о котором я напомнил тоскующей матери, сможет добиться чего-то поистине потрясающего и не окажется на виселице, как преступник (коим, возможно, и является, но я не берусь его судить).

К утру следующего дня мы окажемся в Цейгоне.

Первой остановкой для нас станет Саага́р – самый северный город-форт. Из него мы на лошадях отправимся вдоль побережья в столицу империи. Мне немного страшно и неожиданно тоскливо. Я начинаю скучать по дому, который не видел уже несколько месяцев. Дофилль кажется далёким и ненастоящим, как туманный сон, увиденный лишь однажды. Но я отбрасываю мысли об этом прочь. Меня ждёт незабываемое путешествие по Цейгону: степи, жар пустынь, шумные города и храмы бога Десхара. Как хочется мне узнать всё о том, кому поклоняются цейгонцы!

И как же невероятно изменилась моя жизнь в этом путешествии.

Несмотря на внезапную тоску по дому, я счастлив.

Консуэль тин Рейес,

граф Дофилль,

ученик господина Валко

***

Саага́р, или как его ещё называли “Северная крепость Цейгона”, к удивлению графа Дофилль, не имел ничего общего с крепостью. Безусловно, портовый город выстроил серьёзные береговые укрепления, но он не был похож на воинственный Ге́ат. Саагар скорее напоминал сложный многоуровневый лабиринт невысоких одноцветных домов, между крыш которых колыхались плотные отрезы парусины, создавая густую тень. Базарная площадь, как и везде, пестрела запахами, криками и красками, но она мало занимала Консуэля, который чувствовал, будто бы оказался в ином мире. Цейгонцы были совершенно другими. Они отличались от лирийцев настолько же сильно, как небо и земля. Язык их шуршал морской галькой и трещал, как огонь сухими ветками. Мужчины, высокие, пепельно-смуглые, с гордым разлётом плеч степенно пили традиционный горячий травяной отвар, сидя на подушках в тени. Женщины же носили головные платки и длинные платья, прикрывающие всё, кроме ступней, кистей рук и глаз, густо подведённых сурьмой и углём. Поверх одеяний на богатых цейгонках было много золота, а их пальцы и ладони были украшены цветочными узорами, нарисованными хной и соком граната, смешанного с размятой корой горного можжевельника. На Консуэля ни одна из женщин даже не смотрела. Заметив молодого лирийского юношу, цейгонки мгновенно отводили взгляды или опускали их, словно он был прокажённым.

— Проявлять внимание к мужчинам не поощряется, — негромко пояснил господин Валко, когда они попрощались с Ярлом Хелле и Вестой, отплывшими обратно в Ге́ат, и направились выпить традиционного травяного отвара. — Если отец или брат девушки заметят, что та смотрит в вашу сторону, то не избежать сватовства или скандала. Второе цейгонцы ужасно не любят, поэтому будут уповать на первое, и да сохрани вас тогда Богиня.

Джереми цокнул языком и подмигнул Консуэлю.

— Придётся нам смотреть друг на друга.

Граф Дофилль закатил глаза, делая глоток горячего горьковатого отвара с нотками хвои и кислых ягод.

— А лучше бы нам посмотреть на храм Десхара. Господин Валко, расскажите про местного бога. Я много читал о нём, но быть может, что-то упустил.

Учитель задумчиво потёр подбородок.

— Десха́р — очень древнее божество, — начал рассказывать он. — Древнее Триединой Богини, однако моложе Морского Бога. Легенды гласят, что когда-то он был простым бродягой, познавшим суть смерти. Десхар научился врачевать и открыл эти знания своим ученикам, а те своим ученикам… — господин Валко прочистил горло. — Магия Цейгона всегда поражала меня. У них нет силы стихий, как у лирийцев, но цейгонцы-мужчины владеют поразительными способностями в вопросах лекарства. Не знаю уж, заслуга ли это Десхара, но они действительно способны отогнать смерть.

Консуэль заворожённо слушал учителя.

— Десхар — это не просто бог, — господин Валко одним глотком допил свой отвар. — Это вторая по силе власть в Цейгоне после верховного правителя — шакха Осмаяра. Оскорбив сына Десхара — храмового жреца, можно лишиться жизни. Поэтому когда мы войдём храм, я прошу вас, — мужчина нахмурил брови, поочередно взглянув на своих учеников, — нет, я требую, чтобы вы молчали, даже если что-то покажется вам там неправильным или пугающим. Вы поняли меня?

— Да, учитель, — негромко откликнулись юноши, переглянувшись. — Мы поняли.

Понимание, которое Консуэль выразил вместе со всеми, к превеликому сожалению, пришлось проверить уже совсем скоро, когда перед входом в высокий храм из чёрного мрамора один из жрецов, скинув капюшон длинного плаща и открыв вид на короткостриженную голову с вязью ритуальной татуировки на лице, больно хлестнул длинными чётками — куадасами по спине ребёнка. Консуэль вздрогнул от всхлипа мальчика, прикрывшего голову. Лицо его ещё не утратило детскую мягкость и не имело татуировки, а значит он был всего лишь послушником, не достигшим возраста посвящения. Второй хлёсткий удар чётками пришёлся мальчику по босым ступням и выбил из него тихий скулёж. Куадасы делали из обсидиана, вытачивая каждую из девяносто девяти бусин вручную. Этот ритуальный атрибут мог принадлежать только настоятелям храмов, и кажется, именно он в этот момент и бил ребёнка.

— Я не могу на это смотреть, — процедил Джереми. На его скулах заиграли желваки. — Что мог сделать этот мальчик, чтобы заслужить публичную порку?

Консуэль не ответил и огляделся. Перед храмом уже собрались люди, но никто не пытался остановить жреца. Раздался ещё один удар. Стоящий совсем близко к графу Дофилль неизвестный юноша вздрогнул, и Консуэль внезапно осознал, что тот тоже принадлежит к касте жрецов. Разве что его волосы были неровно подстрижены, роняя тень на колючие стебли татуировки, вьющейся по правой стороне лица. Незнакомец уже не был послушником, но отчего-то стоял не рядом со своим настоятелем, а наблюдал из толпы, сильно ссутулив плечи и вздрагивая от каждого взмаха куадасов.

Удар. Удар. Ещё один.

— Пять публичных ударов получил послушник за нарушенный обет молчания, — звучно объявил настоятель. Чётки скрылись в широком рукаве чёрного плаща. — Его путь лишь начинается, а потому наказание незначительно и укрепит волю и веру сына Десхара.

Жрец приложил два пальца к груди в традиционном жесте защиты и прошествовал под своды храма. Наказанный ребёнок с красным от слёз лицом последовал за ним. Джереми возмущённо нахмурился.

— Незначительно! Он избил этого ребёнка на глазах у всей площади!

— Джереми, — строго одёрнул ученика господин Валко. — О чём я говорил вам ранее? Принадлежность к касте жрецов — это шанс взять в свои руки власть. Тот мальчик, я уверен, будет в полном порядке. И раз уж он принял обет молчания, то его вера достаточно сильна, чтобы принимать и наказания. Таков его выбор. И не нам, чужеземцам, его осуждать.

Джереми сердито поджал губы, но больше не произнёс ни слова, смиряясь со своим бессилием.

— Учитель, — негромко проговорил Консуэль, когда они остановились на пороге храма, снимая обувь, чтобы войти, — всегда ли жрецы носят короткие волосы?

Господин Валко удивлённо приподнял брови.

— Безусловно, — кивнул он. — Это важная часть внешнего облика сынов Десхара. Волосы ни в коем случае не должны закрывать татуировку. А почему ты спрашиваешь?

Граф Дофилль вспомнил рваную чёлку юноши в толпе и покачал головой.

— Стало интересно, не более.

Изнутри храм Десхара был почти пустым. Прямоугольное пространство не имело мест для того, чтобы присесть, как в храмах Триединой Богини, а мраморный пол был холодным и поблёскивал в свете толстых красных свечей, расставленных в нишах стен. Прямо посреди храма находилась скульптура божества, выточенная из того же чёрного мрамора: высокий молодой мужчина с раскосыми глазами, бугристой вязью шипов на правой стороне лица и с книгой, прижатой локтем к телу. У его ног свернулось огромное существо размером с коня-тяжеловоза, в котором Консуэль безошибочно узнал джабальского тигра — самое страшное животное, обитающее в восточных горах Цейгона.

— Я думал, он будет старым и жутким, как его жрецы, — пробормотал Джереми, разглядывая статую. — А он…

— Красив, верно? Молод. Я бы даже сказал, что юн, — голос, внезапно раздавшийся позади группы, заставил всех резко обернуться. Перед ними предстал настоятель храма, катая между пальцами бусины чёток. — Десхар стал богом в неполные тридцать лет. Преодолев границу смерти, он познал вечность.

— Как именно он преодолел границу смерти? — спросил Консуэль.

Жрец тихо и сухо рассмеялся.

— Мы все стремимся это познать, но правду дано узнать лишь тем, кто кровь от крови Десхара. Каждый день я молюсь, чтобы он открыл мне свои тайны.

Джереми несдержанно выдохнул, поднимая взгляд в высокий потолок храма.

— Я вижу, ты не веришь мне, — негромко произнёс настоятель, холодно улыбнувшись. — Как твоё имя?

— Джереми тин Кейв. — Консуэль незаметно коснулся руки друга, пытаясь успокоить и напомнить о правилах. — И я действительно слабо верю в богов и их тайны. Но я, — в тоне картографа послышался яд, — верю в то, что избиения детей — это отнюдь не божественная воля.

Господин Валко цепко ухватился за плечо ученика и склонил голову перед настоятелем храма:

— Прошу простить моего ученика. Он молод и глуп.

— И самонадеянно слеп, — добавил жрец. А затем снова перевел взгляд на Джереми, растянув тонкие губы в недоброй улыбке. — Когда послушник даёт обет молчания, он не просто отрекается от речи и молитв. Он выбирает говорить с Десхаром мыслями и сердцем. Поэтому нарушение такого обета — это оскорбление для бога. И наказание соразмерно преступлению.

Джереми открыл было рот, чтобы возразить, но господин Валко оказался быстрее.

— Вы безусловно правы. Мы, пожалуй, пойдём.

Настоятель завёл руки и за спину, кивнул, но всё же обратился к Джереми, когда группа начала медленно идти к выходу:

— Ты слишком юн и непозволительно горд. Не играй с тем, что сильнее твоей веры.

— И что же сильнее моей веры? — не выдержав, обернулся картограф.

Настоятель храма взглянул на статую бога, чьё молодое лицо оставалось всё таким же умиротворённым.

— Сильнее веры только смерть.

Консуэль вздрогнул и вышел из храма, глотая жаркий полуденный воздух.

***

Мы уехали из Саага́ра так спешно, что я даже не успел купить на рынке мешочек трав для отвара. Господин Валко не стал объяснять причины своего решения, лишь отчитал Джереми так, словно он затеял драку со стражей, а не поспорил со жрецом. К своему стыду, я испугался слишком сильно, чтобы защищать друга. Десхар оказался не страшным божеством. Но его последователи — да.

Путешествие наше продолжается уже неделю. Цейгон жаркий и степной, земля его выжжена до тёмно-красных проплешин. Флора здесь ароматная и колючая, привыкшая к сложному климату. Даже под палящим солнцем в крошечных оазисах цветут деревья, увешанные гроздьями ярко-розовых цветов. Господин Валко рассказал, что их используют для обеззараживания ран, но эти же растения способны вызвать сильнейшее отравление и даже смерть. Всё в Цейгоне выглядит таким же — неоднозначно добрым, неоднозначно злым. Прекрасным и ужасным одновременно.

…

Последние два дня пути Джереми выглядит болезненно, но утверждает, что всё в порядке. Я не верю ему и мгновенно сообщил об этом господину Валко. Теперь мой друг со мной не разговаривает, но спустя сутки он вообще не может разговаривать. Он бредит и опорожняет желудок даже от воды. Господин Валко подозревает, что Джереми серьёзно отравился.

Маленький город, в котором нам пришлось остановиться, чтобы отыскать лекаря, оказался одним из затерянных памятников истории. Из книг, которые я прочел в дороге, выяснилось довольно мало. Лишь то, что построен он был пятнадцать лет назад, а назван в честь тех самых деревьев с розовыми ядовитыми цветами. По слухам, строительство этого поселения было приурочено к рождению сына великого шакха Осмаяра, но важным торговым узлом оно так и не стало. Однако мы смогли найти храм Десхара, куда Джереми в полубреду отказывался идти, бормоча что-то несуразное. Я так и не смог разобрать его сбивчивую речь. Наблюдать за моим другом, когда он в таком состоянии, было ужасно тяжело. Всё, что мне оставалось, это держать его за руку и надеяться, что цейгонские лекари смогут вылечить неизвестную нам болезнь.

…

Джереми умер на третьи сутки, не приходя в сознание.

…

Мои горе и тоска настолько сильны, что если бы я мог оказаться прямо сейчас в своём крошечном графстве, не продолжая путешествие, я бы незамедлительно согласился. Желания заканчивать этот путь без Джереми почти не осталось, я опустошен и разбит.

Младший жрец, лечивший моего друга, не смог сказать, что именно произошло. Но отношение цейгонцев к смерти совсем другое. Для них это не конец, а новое начало в обители Десхара. Он есть смерть, он есть жизнь, и забирает бог тех, кто нужен ему на той стороне.

Я не хочу принимать их веру. Мой друг умер на чужой земле и был похоронен на холме под цветущим олеандром. Господин Валко предложил мне флягу с фени́ — крепким напитком из ореховых плодов, который пьют в Цейгоне. Я кашлял и плакал, как младенец, но отнюдь не из-за фени́. Я прощался со своим другом, с его мечтами, планами и улыбкой.

Ожерелье Рании, подаренное ему мной, осталось на шее нашего замечательного картографа, ученика господина Валко, Джереми тин Кейва.

…

Уже завтра мы окажемся в Райха́ре, столице Цейгона и Диких островов. Моя печаль всё ещё сильна и вряд ли ослабнет в ближайшее время, но Джереми не хотел бы, чтобы я погружался в пучину тоски. Он хотел бы, чтобы я продолжал исследовать и узнавать. Записывать. Этим я и займусь.

Консуэль тин Рейес,

граф Дофилль,

ученик господина Валко

***

Консуэль сделал глоток густого кофе, немного щурясь из-за яркого полуденного солнца, которое больше слепило, чем грело, и задумчиво уставился на свои пальцы.

Несколько месяцев назад они выглядели иначе. Это было странным открытием, но почему-то сейчас, когда путешествие стремительно подходило к концу, граф Дофилль чувствовал весь груз изменений, упавших ему на плечи. И даже его руки, изнеженные отсутствием труда раньше, сейчас будто бы принадлежали другому человеку. Покрытые чернильными разводами, огрубевшие от поводьев и канатов, за которые во время качки на корабле он научился хвататься, почти не глядя, с жёсткими подушечками мозолей и даже с белым росчерком шрама от рыболовного крюка. Его предплечья загорели, как и лицо, руки окрепли, спина стала шире, — Консуэль с удивлением отметил это, когда рубашки перестали пузыриться и стали туго натягиваться в области лопаток. Граф Дофилль и сам чувствовал себя иначе. Хотелось меньше улыбаться и разговаривать, больше наблюдать и размышлять. Господин Валко, заметивший меланхолию ученика, лишь по-доброму похлопал того по руке:

— Я предупреждал, что это путешествие изменит многое, мой дорогой друг.

Консуэль только кивнул. Он и сам предвкушал эти изменения, когда впервые ступил на палубу “Алоизы” и бесстрашно улыбнулся горизонту. Сидя же за столиком посреди Райхара, потягивая крепкий цейгонский кофе, перчёный и совсем не сладкий, граф Дофилль пытался почувствовать этот город иначе.

Раньше он представлял себе столицу воинственной империи шумной и крикливой, возможно, строгой, но не спокойной. Однако Райхар словно застыл в смоле, гордый и позолоченный. Улицы были чистыми, в воздухе витал аромат пряностей и специй, звенели браслеты на лодыжках женщин, которые отличались от жительниц Саагара. Они не были пугливы, и взгляды их были немного томные и насмешливые, словно сообщая чужеземцу, что его видят насквозь. Райхар был “городом шёлка и фарфора”, изящный и прочный, как знаменитые кинжалы, которые ковали здесь с незапамятных времён. Консуэль с удивлением и опаской отметил, что даже сыны Десхара в столице не вызывали страха, как в Саагаре. Здесь они были преисполнены властью и благоволением великого шакха, а потому вели себя иначе. Консуэль даже зашёл в главный храм, находившийся совсем близко от дворца правителей Цейгона. Чёрный мрамор холодил босые ступни, а статуя Десхара была больше в несколько раз той, что находилась в Саагаре, изображая на этот раз иную сцену с богом. Здесь он сидел на коленях, простирая ладони, сложенные лодочкой, к прихожанам. На них, вплавленная в скульптуру, лежала горсть джабальских рубинов, гранями отражая пламя свечей. Десхар был так же молод, красив и совсем не похож на своих гордых и властных жрецов, что показалось Консуэлю глупым и смешным.

— Почему вы не кланяетесь?

Граф Дофилль услышал шлепки босых ног о каменный пол ещё раньше, но обернулся только когда возле него остановился мальчик, кажется, едва достигший шести лет. На нём была простая чёрная рубашка с широкими рукавами и такие же чёрные штаны, слегка закатанные у лодыжек. Послушник. Консуэль мягко улыбнулся.

— Потому что я верю в иное божество.

Мальчик нахмурился.

— Есть другие боги кроме Десхара? Я никогда не слышал о них. Расскажете мне, пока…

— Ха́рос! Вот ты где, негодник! — из-за угла стремительно вышел взрослый жрец, татуировка на лице которого представляла собой жуткие рубцы, искривляя бровь и оттягивая нижнее веко. — Прошу простить, господин, — обратился он к Консуэлю. — Харос ещё мал и не знает, как вести себя с прихожанами.

— Ничего, — заверил граф Дофилль. — Я уже собирался уходить.

Жрец кивнул, крепко хватая маленького Хароса за предплечье. Тот поморщился, но не вырвался, словно это происходило далеко не в первый раз. Лишь покосился на Консуэля и доверительно прошептал:

— А я точно сбегу отсюда!

Консуэль сделал вид, что не расслышал звонкий подзатыльник, когда выходил из-под сводов храма. Он никак не мог повлиять на судьбу Хароса, но искренне пожелал ему удачи в побеге, если это было истинным желанием мальчика. Самому же Консуэлю было пора возвращаться в гостиницу, где остановилась их сильно поредевшая команда. Господин Валко говорил, что постарается организовать поездку в горы Джаба́ла, а оттуда через перевал в пустыню Мёртвой земли, но все очень слабо верили в успех этого предприятия. Цейгонские проводники редко соглашались везти кого-то по этому маршруту из-за слишком большого количества опасностей. Предгорье славилось своими грозами и хищниками, перевал — глубокими ущельями и частыми обвалами. А Мёртвая земля, местность, заселённая кочующими полудикими племенами раци́нов, почти не исследовалась. Господин Валко грезил экспедицией в земли, о которых лишь слышал, но и сейчас он покачал головой, хмуро допивая миндальный фени́ из стакана. Консуэль постарался ободряюще улыбнуться учителю:

— Обещаю вам, что как только мы вернёмся в Лирию, я поселюсь на пороге у всего академического совета и буду требовать денежный грант на путешествие по Мёртвой земле. Это будет наша следующая экспедиция, господин Валко.

Он действительно поставил себе такую цель, долго разглядывая накануне вечером карты, исписанные мелким почерком Джереми. Пометки, их маршрут, заштрихованный ровными линиями тонкого пера, города, которые они посетили, рисунки устриц рядом с Иллидой, чернильная форцийская гончая там, где бережно было написано “Форция”, дельфины в Заливе Плетельщицы… Консуэль с тоской и улыбкой водил пальцами по карте, пока не остановился на пустом силуэте к северо-западу от Райхара. И тогда он, стараясь подражать почерку друга, аккуратно вывел: “Мёртвая земля”, пообещав непременно оказаться там однажды. Это была хорошая цель и важная мысль — теперь Консуэль знал, чем будет заниматься по возвращению домой.

— Раз так, предлагаю вам отужинать, выспаться и завтра на закате отплыть в Дейну, — господин Валко глубоко вздохнул. — “Алоиза” готова к плаванию. Как и мы.

Ужин проходил в заведении, которое считалось одним из самых известных в Райхаре. На этом настоял сам господин Валко — он был уверен в том, что каждое путешествие необходимо заканчивать яркой точкой, словно подписываясь под всем увиденным и изученным. Консуэль против не был, он полюбил и новые блюда, перестал бояться неизвестных напитков и научился скрывать собственное удивление от всего необычного. Поэтому когда они вошли в шумный зал, утопающий в длинных полупрозрачных отрезах ткани, подвешенных к высоким потолкам, и разноцветных коврах, устилающих полы, граф Дофилль лишь выдохнул, впитывая увиденное великолепие. Смуглые гибкие юноши, одетые в одинаковые расшитые узорами шаровары и жилеты без пуговиц, сновали между людьми, сидящими на коврах вокруг низких круглых столиков. На некоторых из них помимо множества ярких тарелочек со всевозможными блюдами стояли небольшие курильницы, из которых поднимался густой ароматный дым. Господин Валко, прихрамывая, прошествовал к одному из свободных столов, опускаясь возле него, и дождавшись юношу-подавальщика, произнёс:

— Цейгонский традиционный ужин на всех. Десерт дня и несколько разных видов фени́ на ваш вкус.

Юноша вежливо улыбнулся и, звеня золотыми браслетами на лодыжках, юркнул в сторону кухонь. Консуэль лишь заметил, как скрылся краешек красных шаровар за двустворчатыми резными дверями.

Когда спустя недолгое время терпкая фени́ из водяного ореха оказалась в стаканах, а на столе выстроились аккуратные пиалы с вялеными на солнце маслинами, маринованными перепелиными яйцами, сушеными водорослями и тонко нарезанной и обваленной в перце копчёной грудинкой, господин Валко поднял тост:

— Мы с вами прошли долгий путь. И что бы ни сулило нам обратное плавание, я горд называть вас своими учениками. Я горд, что среди нас был и Джереми, — глаза мужчины подёрнулись печалью, — и мне жаль, что сегодня он не с нами. Верю, что мы не последний раз поднимаем стаканы и не последний раз чувствуем нашу общую жажду знаний и приключений!

Консуэль опрокинул в себя стакан, немного покатав на языке сладкий ореховый вкус, и с удовольствием закусил острой грудинкой, разогревшей нутро. А затем выдохнул, несмело улыбнувшись впервые за вечер. Консуэль чувствовал себя странно, словно заканчивалась какая-то важная часть его жизни. Но у него было ещё несколько месяцев плавания впереди, чтобы описать всё, что он видел и чувствовал, в пустых дневниках, оставленных в каюте. А пока что граф Дофилль пережёвывал нежное жаркое из перепелиного мяса с рисом и овощами, пробовал маринованные стебли дикого чеснока и сладкие кубики из фруктового желе, посыпанного горьким шоколадом, много разговаривал, наблюдал за выступлением танцовщиков, качающих узкими талиями и бёдрами, увитыми звенящими цепочками, под мерный ритм барабанов…

Консуэль действительно изменился.

И когда на следующий вечер он поднялся на “Алоизу”, уверенно цепляясь за канаты, граф Дофилль знал, что это будет не последний раз, когда он, влюблённый в свободу и новые знания, будет пытливо смотреть на горизонт.

На горизонт, где красно-оранжевое солнце падало в набегающую синюю волну.

***

В Дейну мы прибудем через пятьдесят дней.

Желая занять своё время и быть полезным, я присоединился к составлению списков растений и животных, которых мы видели и изучали во время пути. Здесь очень пригодились перья стрелета, подаренные мне Ярлом Хелле на Диких островах. Они пойдут в коллекцию Академии.

Как оказалось, за время дороги были обнаружены десять новых видов растений, четыре из которых обладают целебными свойствами. Это поразительно. Сколько нового мы сможем ещё узнать, если черенки или хотя бы листья доберутся до Дейны в целости и сохранности.

…

Я много думаю о мире, в котором живу.

Увидев его, попробовав, узнав, я чувствую, какое невероятное количество историй происходит в каждом уголке Лирии, Цейгона, Форции, Диких островов… Наследники престолов, жрецы, пираты, солдаты и ловцы жемчуга, правители и уличные музыканты! Как много поразительного вокруг. И всё это не связано, но одновременно будто бы всегда может пересечься, сплестись в единую нить. Когда я осознаю это, в своей я чувствую нечто, напоминающее щекотку.

…

До Лирии нам плыть ещё около двадцати дней. Сейчас, по словам капитана, мы проходим недалеко от территориальных вод острова Дум-Кала. Все матросы настороже, а канонир с вечера проверил орудия. Помимо морских разбойников здесь водятся и некоторые… подводные существа, которых лично я считаю больше страшными сказками на ночь. Однако бдительность с недавних пор – моя верная подруга. И иногда я до боли в глазах вглядываюсь в волны, чтобы не упустить силуэт русалки или огромного морского змея.

Однако если этих созданий мне не суждено увидеть сейчас, я непременно увижу их в следующем плавании к берегам Мёртвой земли. Рассматривая карту Джереми, я пришёл к выводу, что если обогнуть Саагар и пройти к западу от Иллиды, то можно попытаться причалить прямо к скалам Мёртвой земли, не останавливаясь в Цейгоне. Думаю, написать Ярлу Хелле и узнать подробности у него.

(А ещё узнать, нет ли у него возможности переправить мне щенка форцийской гончей. Мне стало очень интересно узнать, на что ещё способны эти собаки. И при всей моей боязни, нет способа для этого лучше, чем воспитать одну).

К моему удивлению, это последняя страница дневника. Я описал в нём свои чувства, свои страхи и наблюдения, традиции, разговоры, людей и быт. Надеюсь, я открыл кому-то двери в большой красочный мир, полный чудес и опасностей.

А сейчас я вернусь на палубу, чтобы узнать у капитана, как именно крепится утлегарь к блинда-рею. Морское дело оказалось совсем не скучным, если понять, для чего необходимо знать все тонкости.

Консуэль тин Рейес,

граф Дофилль,

ученик господина Валко,

путешественник и исследователь

***

— Капитан, судно прямо по курсу! Цейгонский флаг!

Консуэль отвлёкся от узла, который учился вязать по выданной капитаном схеме, и нахмурился. В тех водах, куда они зашли накануне вечером, цейгонские суда были редкостью. Слишком близко от Лирии. Граф Дофилль взглянул на рулевого и поинтересовался:

— Это может быть обман?

Мужчина перехватил штурвал, крепко сжав шпаги руками, и процедил, не отрывая взгляда от корабля, который стремительно приближался к “Алоизе”:

— Глядите, граф. Это он и есть.

— Капитан, судно меняет флаг!

Спустя несколько минут Консуэль впервые в жизни услышал залпы из пушек, резкие команды капитана, топот матросов по палубе и едкий запах пороха. Увидел, как красно-чёрный флаг Цейгона меняется на угольно-чёрный, как беззвучно бормочет молитву Триединой Богине господин Валко, который никогда не молился до этого. Почувствовал, как накренилось судно, когда рулевой дернул штурвал вправо, силясь уйти от преследователей.

Вновь раздалась пушечная канонада, пороховой дым густым облаком завис между мачт, солёная волна глухо ударилась о корму корабля, и тонкой мелодией над водой разнеслись звуки, которые Консуэль безошибочно узнал бы даже во сне.

Кто-то до боли звонко и весело играл на зурне́, выструганной на Диких островах.

Конец