Круговорот

Глава 1. Ясырская дорога

Андрейко вскинул голову. Череп гудел от солнцепёка. Вдалеке синяя полоса моря уходила к горизонту, сливаясь с тусклым небом.

Он вздохнул. Кругом гудел базар, и толпы рабов, выставленных на продажу, с тоской и отчаянием ждали своей участи.

Ждал этого и Андрейко — юноша лет пятнадцати с несуразно длинными руками, не по-детски жилистый и загорелый до черноты. Смуглый, обветренный. Лишь сегодня утром ему дали еды вдоволь, но даже это лучезарное утро не заглушило голода, терзавшего нутро.

Заметив приближение покупателя, он закрыл глаза и зашептал молитву, надеясь отсрочить продажу и ещё хоть немного продлить относительную свободу.

Перед внутренним взором всплыл родной хутор в широком логу, где по дну бежала торопливая речка. Хуторяне прозвали её Поспешихой. По пологим склонам тянулись зелёные огороды и пашня. Дальше высились дубы, вперемешку с редкими соснами, красневшими толстыми стволами.

С полтора десятка хат под соломенными крышами белели среди вишнёвых и яблоневых садов. Рядом — мазанные сараи из хвороста, звон небольшой кузни, где дед Дундыш неторопливо постукивал молотком. На пригорке — небольшое стадо коров, нахальные козы, неторопливые овцы и несколько лошадей под присмотром двух ребятишек.

Грубый толчок в бок заставил открыть глаза. Владелец рабов свирепо глянул на него и скривил злобную гримасу.

Перед группой невольников остановились трое купцов и, не спеша переговариваясь, принялись разглядывать людей, ощупывая голые торсы. Недовольно покачали головами и отошли под вопли хозяина, уговаривавшего подождать и заплатить.

Андрейко облегчённо выдохнул. Веки снова опустились, и потекли воспоминания. Как с другом Фолькой они бултыхались в прохладной воде у мельницы, что поставил дядька Остап, перегородив узкое русло Поспешихи насыпью. Мельница исправно молола хуторянам зерно.

Дядька Остап то и дело гонял ребят, боясь, что кто-нибудь попадёт в поток и его затянет в жёлоб, под колесо.

Потом накатило иное: жуткая картина набега крымчаков. Слишком страшно было это помнить. Перед глазами вставала гибель отца, матери, других хуторян. Лишь молодых да крепких татары погнали с собой.

Подошёл кряжистый турок в феске с кисточкой, сопровождаемый помощником — то ли рабом, то ли приказчиком. Долго осматривал выставленных и неожиданно отобрал четверых молодых парней. Среди них оказались и Андрейко с Фоломеем, другом-товарищем по хутору.

Их тут же повели к морю. Город Гозлёв прокалывал жаркое небо множеством минаретов. Звонкие голоса муэдзинов пять раз в день звали правоверных на молитву.

В порту на рейде покачивалось судно: подойти ближе мешало мелководье. Рабов принимали три шлюпки, уже набитые пленниками.

Прибывших втолкнули в лодки, и те сразу отвалили от причальных мостков.

— Куда это нас гонят? — прошептал Фолька.

— Кто его знает, — ответил Андрейко.

— Куда ж ещё, хлопцы, — шепнул замызганный человек в рубище. — В Стамбул, вестимо. На рынок.

— Дядьку, откуда знаешь? — обернулся Андрейко.

— Бывалые поведали, сынок. Помалкивай, а то плетью огреют.

Мальчишки тут же съёжились. Полуголый турок с плёткой в волосатой руке подозрительно косился в их сторону.

Шестеро гребцов в платках на головах навалились на вёсла. Страшная теснота в лодке давила, лёгкая волна покачивала борт.

— И не думал, что по морю доведётся плыть, — прохрипел Андрейко.

Друг только качнул головой.

Скоро подошли к трапу, свисавшему с борта. Щёлкнула плеть, надсмотрщик заорал, и невольники полезли по верёвочной лестнице на борт. Матросы принимали их и тут же загоняли в душный, вонючий трюм, куда вёл открытый трап.

Внизу было уже полно людей. Жар, спертый дух. Только люк в палубе давал немного воздуха, но под ним места заняли другие, и наши юноши протиснулись в самый дальний угол. Там и вовсе нечем было дышать: испарения немытых тел смешались с корабельной вонью.

Люк закрыли решёткой. В темноте шелестел тихий говор на разных языках.

Оцепенение накрыло обоих.

Ещё месяц назад они и подумать не могли, что судьба так круто вывернет и им придётся коротать дни в этом зловонном деревянном мешке. Никто не догадывался, какие муки предстоят, и случится ли когда-нибудь перемена к лучшему.

Рабы понуро сидели на грязном дощатом полу. Он был так загажен испражнениями и гниющими отбросами, что подходящего места не найти. Юноши опустились прямо в эту клоаку с отрешёнными лицами и тяжестью в груди. Говорить не хотелось. И остальные больше молчали.

Страшная жажда мучила всех. Лишь к вечеру спустили в люк несколько вёдер воды и выдали твёрдые, заплесневелые, с мерзким запахом сухари. И на это жалкое подобие еды невольники набросились с жадностью и молча размалывали во рту.

Юношам почти ничего не досталось. Держали их силы только утренняя, ещё с берега, еда да вода.

Три дня судно простояло на рейде, прежде чем поднять паруса и выйти в море. Все сразу почувствовали качку. У многих началась морская болезнь, и к общей вони добавилась новая.

Замутило и наших мальчишек.

— Что это с нами? — едва выговорил Андрейко.

— У многих так, — отозвался Фолька.

Сосед, равнодушно буркнув, добавил:

— Морская болезнь. У кого пройдёт, у кого нет.

— Сколько терпеть-то, дядьку? — спросил Фолька.

— По-разному. Меня не берёт, а иной мучается. А в бурю и похуже. Слава Богу, погода тихая, а до Стамбула уже близко.

— Откуда знаешь? — поинтересовался Андрейко.

— Бывал там по торговым делам. Теперь вот гонят по другим.

— И что с нами будет? — в страхе выдохнул Фолька.

— Продадут на базаре. Молите Господа, чтоб хозяин попался не лютый. Хуже, если на галеру определят: там люди на цепи сидят до смерти. Редко кто спасается.

— Наговоришь жути, — буркнул Фолька.

— Жуть потом начнётся, хлопцы, когда продадут. Вы сами-то откуда?

— С речки Орели, дядьку. В пяти вёрстах от нашего хутора бежит, — ответил Андрейко.

— Далече забрались вы, аж в Дикое Поле. От ляхов скрывались?

— Ага, — кивнул Фолька. — Шестой год уж там живём… Жили, — спохватился.

— Татары?

— Они, проклятущие! Почти всех порешили да в полон погнали. Сироты мы теперь, — в голосе Андрейка звякнули слёзы.

— Судьба. От неё не уйдёшь, — тяжко вздохнул мужик. — Я и сам уже два года тут спину гну. Теперь вот в Туретчину гонят. Сгнию, почитай, на чужбине.

Два дня спустя судно пришвартовалось у стамбульского причала.

— И чего теперь ждать, дядьку? — спросил Андрейко, с любопытством и страхом всматриваясь в светлые полосы, струившиеся сквозь отверстия решётки. Они были высоко, далеко. Он только втянул погорячевший, провонявший спертый воздух.

— Торгов, хлопец, — поникшим голосом ответил мужчина.

В трюме зашевелились, заговорили. Некоторые уже прихворнули, лежали в грязи и мечтали лишь о глотке свежего воздуха.

Ребята уже присмотрелись к людям. Здесь были представители разных земель. Больше всего оказалось русинов-низовых, своих, степных. Были молдаване, греки, армяне, москали, поляки и даже два татарина. Все говорили на своих наречиях и понемногу сбивались в кучки по родству да по памяти о доме. Низовое большинство отвоевало место поближе к люку, но юношам от этого было мало проку: старшие их неизменно оттесняли, и приходилось мириться.

Дни тянулись тоскливо и медленно. Почти никто не тревожил невольников. Раз в день их обливали забортной водой — самое приятное за весь день, не считая миски пшённой каши или горсти варёной чечевицы с кружкой воды. Того и другого вечно не хватало. Жгучий голод и жажда делались постоянной мукой.

На пятый день тишины по палубе вдруг загрохотали многочисленные ноги в чувяках и сапогах. Невольники сразу решили: пришли смотреть товар.

Сердца юношей заколотились. Страшно было представить, что их в одно мгновение разъединят, и каждый останется один, без единой близкой души. Они переглянулись. Мысль у обоих была одна, а в глазах застыла смертная тоска.

Люк распахнули, в трюм хлынул свет, и свежий воздух заставил людей разом вздохнуть полной грудью.

Охранники с саблями спустились первыми. Надсмотрщик щёлкнул бичом и гаркнул:

— Неверные псы! Встать! За вами пришли, шелудивые ишаки!

Мало кто понял слова, но смысл был ясен всем. Гремя цепями, люди медленно поднимались.

Трое хорошо одетых турок и один ярко разряженный европеец оглядели неровные шеренги. Переговаривались, спорили, махали руками. Торг был оживлённый и обещал затянуться.

Не меньше получаса прошло, прежде чем хозяин невольников поостыл, а покупцы принялись разглядывать людей внимательнее. Щупали мышцы, заставляли раззевать рты, толкали, легонько били кулаками в живот и грудь.

Европеец ходил особо. Тыкал концом трости то в одного, то в другого, и тот должен был сделать шаг вперёд. Тычок получил и Андрейко. Он несмело выступил, оглянулся на Фололея, боязливо глянул на покупца. Тот усмехнулся, что-то сказал, перевёл взгляд на другого паренька, ощупал, скривил губы и толкнул тростью в сторону.

Юноши невольно улыбнулись и тоже оглянулись: их выбралось человек двадцать — все молодые, ещё не потерявшие «товарный вид». Европеец вынул мешочек и отсчитал хозяину золото. Кивнул стражникам, и те грубо погнали отобранных на палубу. Цепи от общего стержня сняли.

Свет, воздух и вид огромного, кишащего людьми города оглушили. Стражники тем временем вязали шеями в одну верёвку, готовя к переходу к новому владельцу. Дали по глотку воды — и двинули по пристани, меж грудами товаров, снующих людей, криков, ругани и пыли.

Путь был недолог. Не прошло и получаса, как их остановили у раскрашенной галеры. На длиннющих реях были прибраны паруса. Стражники получили плату и убрались. С галеры по сходням споро сошли матросы и толчками загнали новичков на сиденья для гребцов.

Там сидели измождённые, грязные, вонючие люди, прикованные к продольному железному стержню. Волосатые, в отрепьях ниже пояса, с голыми костлявыми торсами, лоснящимися потом и засохшей грязью.

Два кузнеца, пересмеиваясь, быстро застучали молотками. Вскоре все новенькие оказались на банках. Теперь это было их место — и жильё, и мука.

На этот раз юношей разделили: посадили через одну скамью. Впереди оказался Фоломей и всё время оборачивался к другу, жалко улыбаясь.

— Ну, хлопец, — пробасил сосед Андрейка, — поздравляю с благоволением Божьим. Звать меня Остапом. Вас обоих уже заприметил.

Юноша с изумлением глянул на гребца. Тот криво усмехнулся:

— Думаешь, я старик? И сорока нет. Ближе, а не сорок. И ты, хлопец, скоро постареешь. Молод ещё. Берегися, чтоб не сломаться преж времени.

— Какого времени, дядьку? — не понял юноша.

— У каждого своё. Мне, может, год остался. Другие уж в ином мире обитают.

Андрейко поёжился. Гребец усмехнулся добрей:

— Не держи худую думу. Судьба у каждого своя, и от неё не уйдёшь. Терпи и жди перемены. И коли жар-птица рядом махнёт — хватай за хвост.

Галера слегка покачивалась, но морскую болезнь Андрейко уже перетерпел. Он огляделся и понял: ими заменили отработавших. Те или померли, или не могли больше тянуть. Новые невольники мало отличались от прежних — разве что лица не совсем осунулись. Во многих глазах стояли злоба и звериная жажда свободы.

На спинах у многих красовались следы бича. Андрейко содрогнулся. Остап заметил, усмехнулся, молвил благожелательно:

— Не бери в голову, хлопец. Всем достаётся, да это не самое страшное. Привыкнешь — и не всякий раз заметишь. Эй, Василь! — наклонился он вперёд. — Глянь на малого! Не бывало у нас такого юнца на банке. Глядь, жилист и крепок.

Бородатое лицо обернулось, тёмные глаза впились в бледное, испуганное лицо юноши. Хрипловато отозвался негромко:

— Коли за неделю не сломается — жить будет. Ты подмогни ему.

Юноша понял, что говорящий не из низовых, но всё понимает. Тихо спросил Остапа:

— Москаль? — кивнул в сторону передней скамьи.

— Не, с Дона. Казак. Парень что надо, да замордовали. Держится. Думаешь, тоже старик? Не тут-то было. Василь, сколь тебе годов?

— А чё? К чему тебе? — проворчал тот.

— Малец интересуется, хы-хы!

— Я не просил, дядьку Остап! — всполошился юноша.

— Полегче, паря, — отозвался Василь. — Скажу, раз охота дознаться: двадцать третий пошёл после Масленицы. Что, страшно?

Андрейко пожал плечами.

— Много тут наших? — спросил.

— С два десятка с гаком будет. Да что считать.

Андрейко оглядел ряды. Лица угрюмые, многие глаза полыхали злостью, на лицах не сходило отчаяние. Попадались и весёлые глаза, да редко.

Гребцы лениво переговаривались, знакомились с пополнением, перегуливались, пересыпая речь матерком. Андрейко удивлённо глянул на Остапа.

— Наш мат, хлопец, всем понятен и ко всем пристаёт. Быстро перенимают, — фыркнул гребец, и непонятно было, смеётся он или плачет. Помолчал и спросил: — А чья это галера, знаешь?

— Нет, дядьку.

— Венецианская. К ихнему султану привозила посла али кого иного. Скоро в обратный путь. По морю. Да до него ещё порядком.

Андрейко окликнул Фоломея. Тот обернулся, и друзья перемолвились словом-другим, пока голодные спазмы не скрутили животы и не отбили всякое желание разговаривать.