Крутец или Последняя ночь зимы

Пролог

Топор резко, со звенящим хрустом вгрызся в череп, и застрял намертво. Темная густая кровь толчком всплеснулась и медленно, но упрямо потекла книзу, на лицо, принялась заливать глаза.

Правый глаз застыл, растерянно упершись в душегуба.

Левый же схоронился за верхнее веко, да там и замер, оставив широко раскрытую глазницу пустой и белой.

Такой же белой, как чистый безгрешный снег, лежащий вокруг в тишине, звенящей после завывавшей всю ночь метели.

Тело еще несколько секунд постояло, словно раздумывая, как ему быть. Омертвевшее за эти мгновения лицо полностью покрылось подтекающей из раны кровью. Затем тело медленно и равнодушно осело на подогнувшихся ногах набок и начало заваливаться в сугроб возле дровника.

В один из многих сугробов, наметенных за эту долгую и злую ночь.

Последнюю ночь бесповоротно ускользающей из мира очередной зимы.

Из-за верхней кромки чащи, резко разделяющей серо-зеленое полотно ельника, густо засыпанного пудами снега, от низких темно-синих снегопадных туч, трусливо уплывающих вдаль, показались первые розовые лучи восходившего солнца.

Первого в этом году веселого весеннего солнца.

12 часов назад.

Ольф увидал избушку издалече.

Заприметил, несмотря на то, что снег за последний час валил всё сильнее и злее, метель разматывала снежинки вокруг Ольфа в безумном танце, стремясь кучнее забить глаза, схоронить весь мир вокруг в белесую сетчатую пелену.

Парень ускорил ход, чертя мягкими чо́ботами длинные чирки в стремительно нарастающем снегу. Поземка засыпа́ла следы Ольфа в несколько мгновений, и если он поворотился бы назад, то не сумел бы распознать, с какой стороны пришел сюда.

Но Ольф оборачиваться и не собирался. Ему требовалось как можно скорее попасть в запримеченную им избушку.

Не иначе, как послали ее Ольфу сами Небесные Князья! А они, похоже, умеют посмеиваться над людьми!

Послали, дабы спрятать от метели, на которую еще утром, когда Ольф пересек границу чащи, не было ни единого признака.

Но не только от метели Ольф спрятаться желал… Было у него иное дело, которое завершить нынче следовало… И избушка помощником в том деле оказаться могла!

Ведь если он ее заприметил, то и иные её распознают, хорониться побегут. Этого-то Ольфу и надобно…

Она ж, заимка эта, как маяк в окияне: рано или поздно приворотит к себе.

Свезло…

Парень, легко открыв тяжелую, хотя и шатко крепленую к косяку дверь, ввалился внутрь, в ледяную темноту. Тело не устало, напротив, в нем бурлила и пузырилась силушка, мышцы горели, требовали дел, бега, драки. Ольф про себя дрожание успокоил. Еще пригодится бурление то…

Внутренности избёнки показались поначалу неуютными: тут разве что метель не лютовала – и то дело. А тако-то: холод да тьма…

Ольф обошел комнатенку, запаливая вертушко́м лучины, а следом и глиняные керосиновые светильники, на стенках и под потолком.

Огонь осветил углы.

Избушка оказалась небольшая. Ну да обыкновенная лесная заимка. Пять шагов в глубину, четыре в ширину. Два небольших окошка по боковым стенам, слева и справа от двери, одно с заду, к двери супротив.

Возле стены - несколько толстенных деревянных колод: запас, чтобы на первое время разжечь курный очаг, выложенный тут же. Небольшой топорик – подрубить дров – воткнут в одну из чурок. Вот хоть какое орудие.

Своего у Ольфа не имелось… В снегу лежит где-то…

Справа – стол, чтобы перекусить: не на полу же харчиться. Пара глиняных чашек, пяток мисок. Гнилая луковица, спревшая и пустившая несколько огромных, но давно завявших стрелок. Деревянные ложки, черпак, кастрюля – вдруг путник задумает суп сварить, нутро погреть, а своей посуды по каким-то причинам нет.

У Ольфа не имелось и посуды.

Далее, на лавке у стены – пара ведер для снега, чтоб растопить тот, да в воду превратить. Еще три низкие короткие лавки, небрежно оставленные в средине избы.

У противоположной стены, под окном, - широченная лавка для сна, тряпьем заваленная, старым и пыльным, но под голову в походе сунуть – самый раз.

В углу – узкая лестница на чердак. Ольф поднялся на пару ступенек, но залезать не стал, просто кинул взгляд: вдруг есть кто? Человек или живность какая… Но живности там не было, только сена копна да хвороста немного, видимо, про запас.

Таак…

Первым делом - огонь развести в очаге! В непротопленной избе холодно, неуютно.

Хотелось наконец-то снять тулуп.

Трут лежал тут же. Ольф ловко крутанул веретено, искра занялась в пуке черевицы, вспыхнула быстро, словно только его и ждала, а затем благодарно и споро передала желтое бледное еще пламя нескольким найденным Ольфом на полу чуркам и щепам. Дабы огонь не утерять, парень быстро и смачно располовинил одну из колод, нарубил топориком толстых колючих щеп, тут же бросил их в задумавший было затухать огонь, рубанул пару чурок покрупнее, еще пару, еще, сложил вострием кверху. Огонь благодарно принял дар, принялся жадно лизать рассохшееся древо.

Теперь пойдет…

Надо осмотреться вокруг, может, за избушкой что полезное найдется, да и местность знать надо.

Ночь впереди долгая…

Ольф вышел из избы, пристально огляделся, насколько позволял бившийся кругами снежный пелен, двинулся за угол.

Там стоял разделочный стол. Охотники на нем разделывали небольшую добычу: зайцев, куниц, лис, могли ощипать перепелку или тетерева. Потеки крови, хотя и покрытые отчасти снегом, но все же заметные ловкому глазу Ольфа, вызвали в нем позывы…

Захотелось крови. И мяса. Зубы заныли, когда он представил, как жадные руки суют в рот скользкий кусок мяса, а вострые клыки рвут волокна мышц и сухожилия…

Свело скулы.

Ольф поспешно двинулся далее, за зад избы. По скорому в небольшом отдалении справил малую нужду. Пока замирал, прислушался.

Ветер завывал изо всех сил, но чуткий слух Ольфа уловил отдаленные посторонние звуки. Кто-то то ли скулил, то ли плакал, а может, лишь постанывал жадно, вгрызаясь в плоть и утоляя голод. Вечный голод…

Ольф помотал головой, отгоняя навалившиеся думы, вышел к входной двери в избушку с другой стороны.

Нынче последняя зимняя ночь. А завтра, завтра… С первыми лучами солнца всё переменится. Выходит, ночь нынешняя – самая важная.

Ольф помедлил миг, затем открыл дверь и вошел в избушку.

Посреди комнаты кто-то стоял.

10 часов назад.

Когда парень вышел из избушки и остановился, осматриваясь, Гунр отпрянул за дерево. Слился с ним. Парень кинул скользящий взгляд вокруг, также и по дереву Гунра, растущему саженях в пяти от заимки, и спокойно двинулся за угол, шагая упруго и крепко.

Парень был совсем малы́м, лет двадцати, не более, в приличном тулупе.

Гунр не решился выйти пацану навстречу сейчас, так неожиданно. Мало ли, что у того на уме? Вон, топорик в руке… Небольшой, неточенный, но… Для того, чтоб черепушку раскроить, хватит и такого. Разбираться не станет, по башке тумкнет, и поминай, как звали…

Гунр, углядев сквозь метель заимку, поначалу даже хотел было обойти домик стороной. Однако, остановившись на мгновение, вглядевшись, радостно передумал: свет изнутри мелькнул. Авось человечек там, в заимке, подходящий…

Для начала затаился Гунр неподалеку, за деревом, наблюдать стал… Посмотрит чуток – не опасен ли жилец али жильцы избушки заимошной.

Выглядел паренек не опасно. Крепок, спору нет, но молод еще, телом и… душой…

Гунр следил за ним, не спуская глаз.

А тот пошел вокруг избы, остановился у охотничьего разделочного стола. До Гунра неожиданно донесся запах крови оттуда. Недавно разделывали там кого-то… Не позднее позавчерашнего вечера. Парень замер возле крови. Принюхивался?

Гунр тенью скользнул к двери, мягко приподнял предусмотрительно накинутый с этой стороны запор и, беззвучно протиснувшись внутрь, быстро огляделся.

Пусто.

Один, значит…

Он снял с пояса тушку кролика, которого забил несколько часов назад, взял в руку, прикинул. Едва менее полупуда… Хороош…

Принялся ждать.

Парень вернулся скоро.

Открыл дверь, увидел Гунра и на мгновение застыл.

Гунр улыбнулся во весь рот, тоже чуток подождал, приглядываясь, затем протянул заячью тушку и молвил как можно приветливее:

- Здраву желаем. Вот, зайцем поделиться могу! Пустишь переждать метель?

От него не ускользнуло, как при виде мертвой животины глаза парня вспыхнули. То ли он просто зверски голоден, то ли…

- Кто ты? – кратко спросил парень, обходя Гунра по дуге и не сводя цепких глаз. Он взял несколько чурочек, подбросил в очаг.

- Гунр я. Гунр! Путник…

- Путники по ночам не ходят. Тем паче нынче, - мрачно сообщил парень. - Али ты не знаешь, что сие за день?

- Как не знать? Знамо, знаю, – Гунр сделал шаг. Парень вскинулся, но Гунр поднял обе руки вверх, а затем протянул ту, что с зайцем, парню. – Без орудия мы. Сам и приготовлю.

Парень внимательно осмотрел Гунра, его легкий для метели зипун, широкие теплые штаны, высокие, с кожаными голенищами, чуньки, незавязанный треух. Вернулся взглядом к зайцу. Сглотнул.

- Что ж ты, ночью, да без орудия? А нечистые коли?

- Так нож-то охотничий имеется. Струмент мой, завсегда при мне. Да и дороги я тут все, как пальцы свои, знаю. Убегу, коли нечисть издалече примечу, – засмеялся Гунр.

Парнишка еще немного осмотрел гостя, заколебался, затем кивнул.

- Ольф я.

- А чего ты-то в лесу ночью, Ольф? – осторожно спросил Гунр.

Ольф исподлобья взглянул на Гунр, помолчал.

- Егерь местный. Так получилось…

- А, - ответил Гунр, но уточнять не стал. Всему свое время.

- Ты, как обещал, зайцем займись, а я воды нагрею, очаг жарчее растоплю, дров надо еще подрубить. Нам же всю ночь сидеть.

- Ага, - ухмыльнулся Гунр. – Как же. Последняя ночь зимы.

- Мы тихонечко. Если не шуметь, окна ставнями прикрыть, может нечисть мимо и пройдет…

- Согласен, - кивнул Гунр. – Нам нечистые ни к чему.

8 часов назад.

Набрать чистого снега было не проблемой. Растопить его в ярко запылавшем очаге, да заставить кипеть – плюнуть труднее. Процедить сквозь тряпицу, какую почище, – тем более. Остудить у оконной щели с морозным сквозняком, сдобренным снежинками – легшее легкого.

Ольф с жадностью выпил кружку снеговой водицы, да следом еще одну. Хотел было приложиться к третьей, да окоротился: ни к чему уже. На миг задумался: вот поди ж ты - в воздухе кружится эта вода, только подмороженная, житья не дает, в нос и в глаза набивается, а жажда при сём жуткая и неутолимая, даже если стоять примешься с разинутым ртом.

Хмыкнул, налил кружку Гунру.

Тот заметил издали, отложил поспешно нож, кивнул, вытер рукавом куртки намерзшие снегом усы, чтоб в рот не лезли, присосался к чашке, крякнул, даже улыбнулся, правда, одними глазами. Глаза те, спрятанные под сдвинутыми кустистыми заснеженными бровями, рассмотреть трудно было, но Ольф искру улыбки обнаружить ухитрился-таки.

Остался парнишка на немного, постоял, переминаясь с ноги на ногу, рассматривая, как Гунр подхватил здоровенный охотничий нож, как ловко потрошит жилистое заяцево тело. Сглотнул. Мастерски орудует… Может, из охотников?

В животе скрутило от желания… В глазах круги поплыли, те самые, кровяные…

Ольф резко развернулся и поспешил в избу. Гунр из-за плеча кинул вослед ему взор настороженный. Он-то наметанным оком заметил огонек тот. Жадный то был огонек…

Хмм…

Впрочем, вернулся он в избу почти следом за пареньком: на морозном воздухе холодно, да и разделывать в метель неудобно, хотя бы и под крошечным навесом. Но что там разделывать зайца-то? Хе… Он и покрупнее кого разделывал в бытность…

Ольф, сметая со стола пыль, мусор и щепу, протирая чашки и ложки намоченной в снегу тряпицей, нет-нет, да бросал взоры на вынужденного соседа. Как тот тушку на крепкую прямую ветвь насаживает, как подстойки мастерит, как брызгает на огонь водой, чтобы пламя сбить, да угли лишь оставить.

Заяц-то приличный. Откуда он в зиму веса набрал – загада! И как Гунр сподобился такого словить-то? А может, наоборот, толстый тот был шибко и не дюжа ловчишый?

Жир закапал в угли быстро, да по комнате заиграл дух вкуснячий…

Повеселел Ольф, расслабился окончательно, Судьбу поблагодарил, что ему избушку послала.

Ольф еще раз мужичка осмотрел, исподтишка.

Ндаа… Немолод. Лет за сорок точно есть, если не боле. Жилист, но не худ. Волосат неимоверно: ладно борода, но на макушке такие кучерявы косматые вились - гнездо ворону вить не надо.

За пазухой нож свой держит, в сторону не кладет: отрезал кусок заячьего бока – на готовность проверить, да сразу на место вставил. Опасается. Ну дак это правильно! Ольф ведь тоже наговорить с три ведра может: поди, проверь молву случайного попутчика.

Впрочем, и Гунр не особо словоохотлив.

- Ты куда утречком-то? – осторожно спросил Ольф, прикладываясь бочком на лавку. Под тряпки, под ребра подсунутые, просунул незаметно топорик. Пущай под рукой имеется… Про всякий случа́й.

Гунр покосился на него, тяжело ступая, прошел к столу, присел, облокотился на край. Сунул в рот щепку длинную, пожевал, глядя в окно. Там ночь, ни шиша не видать. Можа, кто и бродит…

Нечисть, к примеру…

- Ну… Дык… - начал он медленно, - до утречка б дожить еще… Тогда уж думать след, об жизни последующей. Кто знает, кто знает…

- Ну да, ну да, - пожал плечами Ольф, - прав ты, отче… Но… Ты ж в чащу зачем-то подался? Зачем…? Скажи, не трусь…

- Так и ты подался, - усмехнулся Гунр, - не с неба ж свалился: своими ноженьками зашел в лесок сей клятущий. А вот особо не спешишь рассказать. Знать – нужда была. Так и у меня имеется она.

Ольф негромко дружелюбно рассмеялся:

- Ладно, ладно… Согласен. Любопытен я больно… Пущай каждый при своем остается. Нам бы ночь перекантовать, верно, Гунр?

- Стало быть, так, - согласно усмехнулся тот в усы.

Посидели.

Помолчали в ожидании.

- Жрать-то желаешь… - неожиданно усмехнулся Гунр, даже не глянув в сторону соседа, - дай волю, и лошадь съел бы?

Ольф не ответил, но рассмеялся негромко.

- А ты б вроде как отказался…

Снова помолчали.

- Хлеба, плохо, нету, - наконец отозвался от очага Гунр, и тут же добавил: - во, готово, кажись! Далее только порча пойдет. С кровцой мяско. Самое полезное для нутря! Сейчас кусок тебе отделю.

Ольф жадно сел на лавке, хотел было двинуться к очагу, но в этот миг в дверь, предусмотрительно запертую на засов, негромко постучали.

7 часов назад.

Куда идти, она учуяла сразу.

Голод гнал. А чуткий нос указал направление.

Как же хотелось впиться зубами в плоть…

Марта потрясла головой, боясь упасть в голодный обморок. Вновь всмотрелась сквозь бешено кружащийся снег в темное пятно избушки. Натужно окоротила желание немедля ворваться в теплое нутро.

Постояла у окна, пытаясь всмотреться сквозь закопченные окна во всполохи дрожащего внутри огня.

Там были – люди.

Подходящие только люди али какие охотники – вот вопрос… Можно ведь связаться не с теми…

Ищут ее. Ищут – как воды дать! Рыскают по чаще, ночку пережить не дают…

И всё же… рискнуть надобно.

А если подходящий люд в избе? Если по желанию ее всё выйдет?

Марта постучала в дверь.

Открыли не сразу. Марта слышала, несмотря на завывания метели, как осторожно скрипят доски пола в избе, как кто-то приближается. Потом чуток тишина: подошедший прислушивается к звукам за дверью.

- Пустите… - тихо сказала Марта, стараясь не кричать, но и не шептать: а то не услышат. Постаралась голосок сотворить как можно жалобнее. Чтоб на детский походил. – Замерла - жуть…

Внутри недолго попереговаривались. Не менее двух, значит… А что, если как охотники?

Зря она… Зря голода слушалась…

Засов скрипуче продрынчал, дверь раздвинулась щелью. Да что ты там в ту щель увидишь? На улице со свету темно: хоть пальцем в глаз – не заметишь!

Щель стала шириться, и на Марту зыркнул парень, лет двадцати. Он подозрительно всмотрелся в гостью, обернулся назад, сказал растерянно:

- Девка тут. Совсем мала́я. Одета слабо…

Там помолчали. Может, головой что указали… Или рукой…

Парень, подчиняясь тишине из глубины избы, отворил дверь шире, отступил в сторону, пропуская Марту, неприветливо кивнул: моль, проходь.

Марта шагнула через порог.

Оооо! Она едва не упала: запах зайчатины ударил в нос, а через него в голову. Но голове помутиться окончательно не дал занесенный над нею топорик в руках парня.

- Ты что, дурак? – напугано присела Марта и сердито ссупила брови. – Чего машешь?

- Кто ж тебя знает, - усмехнулся парень, - вдруг кинесся? Вона как тебя дух печеной плоти раззадорил! Как нечисть!

- Голодная я, - с вызовом вытянулась снова в рост Марта. – Тебе б токмо направо-налево люд честной рубить.

Из глубины комнаты, где виднелся стол, раздался негромкий смех.

- Бойкая! Ты смотри, а?

Марта глянула туда.

Комната оказалась освещена коптящими керосинками да тихо и уютно потрескивающим курным очагом. Несмотря на грязь, тепло придавало небольшому помещению уют, а заячий дух настраивал на добрые мысли.

В избенке имелось двое: открывший дверь и занесший над Мартой топорик паренек (а он ничё так…!), да смеявшийся над Мартой мужичок, лохматый больно, рассматривавший гостью вроде как с хитрецой, но и цепко, внимательно.

- Проходи. Чего снег в избу напущаешь? – поторопил бородач. – Ольф, затворяй! Не привлекай нечистых, нам они ни к чему. На улице нынче небезопасно, верно, дочка?

- Верно, отче, - согласилась Марта, прошла к столу, скинула торопчунку, принялась дуть на руки, чтобы отогреть их. Смутилась, поспешно вскинула головку: - Марта я. Здравия вам, добрые люди.

Сердито посмотрела на парня, но тот рассматривал еев ответ уже с добрым лицом, и она серчать перестала.

- Хм… - неопределенно произнес бородач, - и тебе здравия. А я Гунр. Пацан, что едва не обезглавил тебя - Ольф. Есть желаешь, Марта?

- Очень, - порывисто призналась Марта и спохватилась, - но объедать вас не буду. У меня-то… ничего у меня из съестного нету…

- Да не страшно, - вальяжно заявил Гунр и снисходительно кивнул на очаг, откуда исходил дразнящий Марту аромат, - зайца едим, вот. Коли не побрезгуешь… Старый Гунр готовил… Не против, Ольф?

Тот подсел за стол и теперь не сводил взора с Марты. Узнавала она сей взгляд. Ох, парни… Чем дольше они украдкой рассматривали друг дружку, тем больше смущалась Марта, и тем шире становилась глупая ухмылка Ольфа, попутно жевавшего жадно зайчатину.

Она взяла со стола пустую чашку, сходила к очагу – как сладко окатило ее волной тепла! – отломила кусок горячей печеной плоти, вернулась, осторожно присела на лавку возле Гунра.

Некоторое время молчали, ели…

- А ты… того… Марта… это… красива девка-то…

Марта зарумянилась, отвернулась сердито. И неуютно ей было под жадным взглядом дерзкого, наглого, но… симпатичного парня… и теплело на душе…

- Не румянь девку, - добродушно усмехнулся Гунр, - дай пообвыкнуть. Лучше налей водицы испить: не ошибусь ли я, ежели скажу, что гостью нашу жажда терзает?

Ольф поспешно спохватился и вскочил: да, да! Через минуту перед Мартой стояла чашка прозрачной воды.

Марта уже робко улыбнулась парню, кивнула благодарно Гунру и сделала глоток. В животе ее заурчало, она испугалась, угнулась и принялась немного подкашливать, будто в горле запершило.

Впрочем, Гунр и Ольф на гостью уже внимания, кажись, не обращались, лишь переглядывались, иногда щерились от удовольствия, показывая крепкие зубы.

Наконец, Гунр встал с лавки, подошел к очагу, снял оставшегося зайца, уложил в широкую миску, бережно укрыл тряпицей.

- К утрешне, - домовито пробормотал он, потянулся, хрустнув косточками, оглядел молодых, двинул к двери, на ходу накидывая на плечи зипун. – Пойду на двор. Ольф! Задвинь засов! Нечистые сразу учуют, коли ход свободен!

Он вышел, на миг впустив в теплую уютную избу водоворот снежинок, тут же растворившихся в свете. Ольф торопливо метнулся следом, взвизгнул засовом, тоже потянулся, постояв у двери, неспешно обошел сидящую за столом Марту, оглядывая сзаду ладную стать девушки. Полуприлег на лавке возле окна, подтолкнув топорик поглубже в тряпьё.

- Чё пялишься, - хихикнула Марта спустя малое время, - ишь, глаз не сводишь! Зенки вывалятся.

Злости, однако ж, в ее словах не было.

- Тебе сколько? – поинтересовался парень. - Мне вот двадцатый, неженат ишшо…

- Мне то что, - фыркнула Марта, - ну и неженат. Я-то не спешу. Шестнадцать по осени исполнилось…

- Не спешишь? – хмыкнул Ольф. – Чего так-то? Жених небось имеется?

- Жених? – фыркнула Марта снова, громче прежнего: - Да вас, женихов, войско за порогом топчется. Да только один иного дурнее.

Ольф захохотал, обнажая белеющие в неярком плывущем свете керосинок зубы.

- Ты и взаправду бойка. Чего в чаще потеряла-то? Еще и ночью…

Марта посерьезнела, глаза опустила в пол.

- А ты сам-то кто, что вопросы учиняешь, как воеводин охотник?

- А может, и есть я охотник? – заявил Ольф, тоже неожиданно серьезно. Помолчал. - Может, я ищу кого…

Повисло тягостное молчание, а затем парень громко захохотал:

- …чтобы жаниться!!!

- Дурак! - Марта едва не швырнула в парня деревянную ложку, но обошлась тычком в плечо.

- Нет, правда, - негромко повторил Ольф, - чего ты в лесу-то? Сегодня ж день больно худ. Вернее – ночь! Нечисть вся из Жарцов выползает. Видать, нужда твоя больно злая, раз потянуло тебя в чащу к ходуна́м да каря́кам…

Марта вытаращила глаза:

- Что такое, Небесные Князья меня забери, ты такое несешь? И Гунр про нечистых говорил… Не разумею чего-то…

- Ты свои шашнадцать лет в яме прожила, что ли? – Ольф начал было смеяться, но, заметив сердитую мордочку девчонки, застыл: - Не то правда не знаешь?

- Да я… - смутилась Марта, - почему в яме-то? В общине… одной. На хуторе… далече отсель… Можа, у вас тута… по-иному всё…

- По-иному? – удивился Ольф. – Везде это. И в общинах, самых отдаленных. Папка с мамкой тебе не рассказывали, что ль?

- Нету папки с мамкой… С дедом жила… Не до сказок было. Работали…

- Хм… Стало быть, вот как? Ну слухай. Зима – нечисти время. С первым снегом выползают из Жарцов твари подземельные, людьми бывшие ранее, да Небесными Князьями за грехи после смерти туды заключенные. Выползают, да по лесам разбредаются. Только по чащам позволено им селиться. Нечистые всякие разные. Ходуны. Каряки. Чувышики. Кричалы. Ждульи. Смотря, кем при жизни был… Этого сброду – немеряно. Но пакостник самый – круте́ц! Остальные-то по виду люд испорченный, гнилой да телесно изгубленный Князьями, а вот крутец… С виду - мужик он обычный, и повадки человечьи. Только кровь его разбереживает. Особливо людская. Сильно зол крутец тому, что сидит в подземье, в Жарцах, а народушко поверху ходит. Простая нечисть-то, завидев в чаще путника, рвать того спешит, а крутец – нее! Ему обмануть бы. Задурить надобно… Но Князья дозволили нечисти жировать лишь зимою. С весной, с первым лучом солнышка, снова сгоняют тварин нечестивых в Жарцы, да снова мучают отребье человечье. Но в последнюю зимнюю ночь… - он приподнялся на локте и в глазах его промелькнул отблеск очага, - вся нечисть наружи больно зло да яростно бузит! Чует исход свой скорый, по лесам скачет, люд да зверье, ненароком забредшее али из нор выползшее, рвет, да орет ду́рно и визгливо.

В этот момент в дверь постучали. Два раза и через миг еще один.

Марта едва не подпрыгнула.

- Гунр, - прошептала она, поднялась было, но Ольф ее опередил:

- Тихо, тихо… Я сам…

Выхватил из тряпья топор, подкрался к двери, занес оружие и негромко спросил:

- Ты ли то, отче?

5 часов назад.

Гунр вошел, поёжился, принялся смахивать с непокрытой косматой головы снег.

- Не уймется метель эта, никак! Весна уж завтрева, а всё пакости зимние, словно только начало.

Он осмотрел серьезную и угрюмую Марту, затем Ольфа:

- Не охальничал? Ааа, заливает небось? Во балабол… Пудрить голову мастер. Да, Ольф? Брехать любишь?

Ольф не без гордости согласно кивнул.

- Про Жарцы рассказывает, - поделилась Марта доверительно. – Про нечисть всякую. Я-то о таком почти и не слыхала… Дед мне не рассказывал. Все больше сказки… Про куру четырехногую…

Гунр захохотал, Ольф подхватил смех старшего товарища. Отсмеявшись, переспросил:

- Про куру? Сказка? Про четырехлапую? Ну… дает дед… Кстати, ты не от него бежишь-то?

Марта снова насупилась. Было видно, что такой оборот в беседе не по нраву ей.

- Ладно, ладно, - примирительно успокоил Ольф и стал натягивать шапку и тулуп. – Стало быть, пожелаешь – сама расскажешь. Ночь – она языки-то легко развязывает. А ишшо – руки!!! Ха-ха-ха!!!

Он скрылся за дверью. Гунр следом за ним скрипнул засовом, запирая дверь, обернулся к Марте:

- Так у тебя из родичей дед лишь?

Марта угнулась в пол.

- Нуу… да… Он… Он и дед-то мне не родный…

- Бежишь, стало быть, - заключил Гунр.

Марта подняла порывисто глаза, но наткнулась на ясный цепкий взгляд мужика.

- Ну не надо, милая, не надо…

Марта снова отвернулась, тихо сказала:

- Дед отдал меня в воеводину прислугу. Там девки надобны были. Покрасивше. Ну, он меня и… Говорил, что такова доля мне лутче. Кормят. При деле, не шататься по лугам. Парня найти при воеводином дворе, поразумнее авось… Да только…

- …только не парень к тебе интерес поимел, - ухмыльнулся Гунр.

- Хм… Вы как наскрозь меня видите, отче…

- Нетрудно се… Кто же покров обещал? От любой напасти? Токмо поцелуй дай, да? А сам за ляжку щупал?

- Сотенный, - тихо призналась Марта.

- А ты ему? Вмазала?

- Чайником,- улыбнулась Марта. – Скулу своротила. У меня рука крепка. Особливо, когда зла я. А зла я дюже была. А что? Не лезь, куды не пущен!

Они помолчали.

- Давно скитаешься? – Гунр внимательно разглядывал раскрасневшееся девкино личико, любуясь пшеничным локоном, да алыми губками.

- Четвертый день. Ушла в чем привезли. Сразу ушла, как свисток заверещал сотенного! Я ж не дура. Понятно – жизни прежней мне при таком деле не иметь.

- Ндаа… - протянул Гунр. Неожиданно спросил: - Как тебе пацан? Балабол? Ничего странного в нем не разглядела?

Марта зарделась.

- Ничё так. Говорливый. Это хорошо. С таким со скуки не помрешь.

- Вот, вот! – отозвался Гунр. – Об чем же он тебе заливал? Обо мне не говорил? Не стращал?

- Не… Об нечисти. Очень я Жарцов боюсь! И почто Князья Небесные всю эту страсть образовали-то? А еще про крутеца рассказал. Этот хуже всех, сказывал. Вид человечий, а отродье отродьем!

- Во как? – засмеялся Гунр. – Значит, про крутеца знает хорошо…? Интересно – откуда? Вроде молод он… Что ж сказал?

- Что распознать его непросто. Окрутит…

- Нда.. – Гунр смотрел на Марту серьезно и внимательно, - правда то его! Распознать трудно. Он же и мужиком стать может… Пареньком симпатичным прикинуться. Или бабою… Молодой… Красивой… Дитём… Да с три короба наврет всем.

Марта отшатнулась.

- Думала я… мужик он только. Нет??? Да я… Дядя Гунр, вы… вы что?

Мужчина молча и медленно наклонялся к сидящей по другую сторону стола Марте, словно броситься на нее хотел.

В сей же момент в дверь со всей дури затарабанили…

Марта едва не подпрыгнула. Гунр пружинисто соскочил со стула и в мгновение ока оказался у двери, держа руку за пазухой.

- Отворяйте, - глухо прозвучал из-за двери голос Ольфа.

- Что тарабанишь-то? Али стряслось что? – прокричал Гунр.

- Отворяй, говорю! – снова закричал Ольф и неожиданно добавил: - Марта, держись подалее от него! Отворяй, нечистый!

В дверь задолбили ногой.

Гунр хмыкнул, медленно отодвинул засов и отошел ближе к Марте, которая, однако, от мужика попятилась.

Ольф ударом ноги распахнул дверь и ворвался в избу стрелой, впустив с собой метель и холод. В руках он держал длинный заостренный кол, которым тот час же попытался ткнуть Гунра, но не достал и остановился возле двери. Марта в ужасе рассматривала разъяренного парня, разинув рот и выпучив глаза.

- Отойди! – ткнул Ольф колом в сторону Гунра, и приказал Марте: - Тикай от его! Ну, что застыла, дура? Тикай! Нечисть он!

Ольф только нацелился в туловище Гунра, но идти в настоящий бой опасался. Рядом была Марта, и Гунр мог с легкостью подставить под самодельное оружие ее.

Марта застыла, не зная, как поступить. Однако несколько мгновений спустя неожиданно сама кинулась к Гунру, прижалась, обернулась к Ольфу:

- Ты что, ополоумел, дубина? Он же нас накормил! Был бы ежели крутецом, давно погубил бы!

- Приманка мы! Ты не поняла? Приманка! – Ольф все еще размахивал орудием, но уже было видно, что не больно уверенно, как поначалу.

- Что за приманка? – растерянно повернула Марта голову к Гунру.

Тот усмехнулся, чуток отстранил Марту, вышел вперед, сказал глухо и злобно:

- А ты хитрая тварь! Думаешь, я твоего яйца за углом не заметил давеча?

- Ччто…? – опешил Ольф. – Да ты…

Или только делал вид, что опешил? Глазки парень опустил, покраснел… Кол в руках дрогнул, повелся набок…

Марта ничего не понимала.

- Прошу… прошу… Не надо, - она обращалась к обоим. Голос ее дрожал.

- Опусти оглоблю-то свою, - процедил Гунр, - я тебя все равно уделаю. Мразь жарецкая!

- Миленькие! – Марта вышла вперед, встав посредине между готовыми броситься друг на друга мужчинами. – Я… я не понимаю! Мне страшно! Что случилось-то? Вы ж оба-то – люди!

Ольф презрительно сплюнул под ноги и процедил:

- Как видишь – нет. Не оба! Я-то тоже… поначалу… поверил… А он… Он подманил всех нечистых к нам!

- Да как подманил-то? – испуганно поворотилась к Гунру Марта.

Гунр было открыл рот, но парень опередил его:

- Подманил. Правда! – он ткнул колом в сторону косматого. - Выблевал из пасти своей яйцо нечистое. Слизи мерзкой комок, вот, с кулак мой. Зело вонючий, однако, главное в нем иное: для нечистых то знак. Летят на яйцо всей ратью. Чуют, что твой мёд! Метка то…

С каждым словом глаза Марты раскрывались все сильнее.

- Так и есть! – Гунр притянул Марту к себе, его очи словно полыхнули огнем ненависти. Он прошептал в лицо девушке: - Так и есть. Только одно неправда! Яйцо то выклюнул дружок наш меньшой. Он!

Мужчина ткнул в Ольфа.

- Ишь, какой говорливый! Тварь Жарцовая! Распелся соловьем, очи наши, словно метель безснежная, запорошивает! Только меня не проведешь: раскусил я его! А как учуял он, что меня обвести не удается, яйцо изве́рг из чрева своего крутецкого, да прикинулся, словно я то был! В том-то и естество мерзкое: обманом одурманить всех вокруг.

- Не верь ему! Не смей…!!! – закричал Ольф, лицо его налилось кровью. – Хитры они, бестии, что правда, то правда. Обведут вокруг пальца, с виду мужик преклонный, а на деле тварь нечистая.

- Нда? – захохотал Гунр, - а что ж ты дверь-то тады не запираешь? Али ждешь кого? Друзей своих?

- Я…! Да я!!! – задохнулся в гневе Ольф, - Я с Мартой деру дать хотел, дабы дите спасти невинное!

- Ага! Бреши, чучело! – Гунр захохотал еще сильнее. – Ты и ей голову закрутил. Ужо, вона, сказок наплел. Говорун!

В этот момент Марта закричала:

- Ааааааа! Стойте! Стой-теее!!!!

Замолкли оба, потупились.

- Яйцо где? – тихо спросила Марта.

- За углом. За левым, - кивнул на дверь Ольф.

Марта скрылась за дверью, в метель. Вернулась быстро. Лицо ее было перекошено маской омерзения.

- Это… Это… - она словно задыхалась.

- Зародыш это, - спокойно сказал Ольф. – Человечий. Только здоровее обычного раз в пять. Видал я такие…

- Он так воняет… И… шевелится!

- А то! – усмехнулся Гунр, - верст за семь нечисть его чует. Дык они и без вони теперь найдут. Думаю, сюда уже мчит орда ходунов…

- А ежели… - лицо Марты перекосило еще сильнее. – Раздавить! Да в снег. Поглубже?

- Поздно! – не сговариваясь, промолвили Ольф и Гунр в один голос.

- Что ж стоим мы? – встрепенулась Марта. – Делать надо что-то.

- Дык… что? – опешил Гунр. Ольф тоже растерялся.

- Дурачье! Нам всего-то до утра продержаться б. Недолго это. А с первым солнышком весенним уйдет орда, как позёмка…

- И тварь подлая уйдет… - задумчиво пробормотал Гунр. – А что? Права девка. Изверг желает, чтоб переругались мы, а под шумок время тянет…

- Ты изверг тот… - начал было Ольф, но Марта его перебила:

- Не до того сей момент. Надо избу крепить. Да и силы ваши… равны. Пока возиться будете, хвастать, писюн у кого толше, обоих сгребут. А так - само всё решится!

- Тащи доски с при́дворка, - скомандовал деловито Гунр, - видал я давеча там с десяток. Слабоваты, но всё лучше, чем ничего! Я гвозди пока поищу. Да брось ты кол-то ужо! Думаешь, охота мне кишки свои ныне рассматривать? Мне б до утра дожить. Как и всем нам.

Марта заметно повеселела:

- А я огонь заведу сильнее, да факелов наделаю. Посмотрим: горят ли нечистые ваши?

Каждый занялся своим делом.

3 часа назад.

Мужики, отбросив распри, сработались быстро, ловко!

Ставни плотно закрыли и досками заколотили, крест-накрест. Дверь, хотя и тяжелую, но висевшую кособоко, подперли столом, закрепив ножки гвоздями и уперев его намертво под засов. Для верности и на дверь несколько досок набили. На чердаке оконце обнаружилось, в торце, открытое, курное. В него свободно пролез бы человек. Пришлось Ольфу обтесать наскоро колышки, заострить, да приладить в оконце для верности.

Марта накрутила из толстых длинных щеп и тряпья с десяток факелов, разложила рядком возле очага, в который покидала нарубленную Гунром на мелкие плашки последнюю колоду.

Работали споро. Подготовку обороны завершили быстро. Сели по углам и глядели теперича в пол.

Ожидали…

- А может… Может… - неожиданно робко сказала Марта, - …яйцо то проходимец какой отложил нечистый? Мимо шел, нас увидал, да приман оставил. А сам в чащу убег?

В ее голосе звучала надежда.

Ольф усмехнулся, на минуту отложил топорик, который теперь из руки не выпускал.

- Ээх, Мартушка… Можа, и так… - он покосился на Гунра.

Тот подергал доску, прибитую к ставне, проверяя прочность. Неспешно скинул длинную рубаху, обтер плотное тело тряпицей – становилось жарко – и поучительно сообщил:

- Может и так. Навряд только. Яйцо такое лишь крутец извергать сподобен. Он вроде воеводы нечистых, всеми командует. А у командира умишко хоть какой-то, да иметься должон. А раз так, просто слоняться мимо людей не станет он… Не в его привычках такое. Вся натура его – в играх с людом! Слыхал, на позапрошлую зиму, к охотникам ребенок прибился, совсем отроковица. Так от тех охотников через два дня живых никого не осталось. Всех стакнула нечистая друг с дружкой… А последнего за бороду взял и голову буйну отсекла, будто морковкину метелку!

- Вот так таак… - Марта сидела, открыв рот.

- Не то не брешешь? - неожиданно с интересом спросил Ольф.

- Чтоб мне в Жарцы сей момент провалиться, - подтвердил Гунр.

Ольф переложил топор в другую руку, перехватил поудобнее, и внезапно подступил к Марте ближе.

- Задери-ка рукав, - попросил он девушку негромко.

- Ччто? – та привстала, попятилась.

- Рукав задери. Вон, тот, - Ольф указал на нужную руку.

Гунр тоже повернулся и теперь пристально смотрел не на Ольфа, а на Марту, которая испуганно вглядывалась в мужиков.

- Я… это… Ольф, миленький…

- Задери! – неожиданно заорал Ольф и поднял топор, - иначе башку снесу тотчас!

Девочка попятилась, упала на колени, заплакала, но рукав голубенького сарафана задрала.

На запястье ясно виднелись три длинные подживающие царапины.

- Откуда? – зарычал Ольф, подступая к Марте, из глаз которой катились слезы.

- Я… Об кусты… Шла, да не заметила…

- Врешь… - негромко сказал Гунр, - это ж «кошек» следы. Сие охотников орудие. Руку в перчатку суешь, а в перчатке той три лезвия, как когти кошачьи.

- Нет, нет… - зашептала Марта, - Гунр, миленький, я же рассказывала: бежала я, от сотенного. В лесу охотников встретила. Прав ты – на руках одного когти такие имелись. Схватить меня хотел. Еле сбежала. Он, он меня и царапнул…

- Он…? - процедил Ольф, - а может, врешь ты? Вон, крутец дитём обернулся! А уж ты… Пришла последней, вся такая… Слезливая… Глазками – морг-морг… Как докажешь, что не крутец ты? У меня отряд был, еще трое парней. Беглеца излавливали. Счастье моё – отошел я, по нужде… Вернулся – все трое уже остывать начали. А у одного – «кошка» та самая…

- Нет, нет, - Марта забилась в угол, обхватила себя тонкими руками, сбилась в комок, - меня вы искали. Я, я от воеводиного поместья бежала!

- Охотников могло быть и более одного отряда, - неожиданно вмешался Гунр. – Чего ты решил, что она то твоих друзей порешила?

Ольф смутился.

- Не друзья они мне! Пришли ко мне вчера к ночи трое, сказали – ищут кого-то, помощь егеря нужна. Именем воеводы. А кого ищут – не сказали. Выходит, от воеводы девка убёгла!

Марта тихо заплакала, закрыв руками лицо. Мужчины смотрели на нее без ненависти, но настороженность оставалась, и говорить что-то ободряющее они вовсе не торопились.

И всё же Ольф двинулся было в ее сторону, но в этот момент в окно ударило что-то тяжелое. Ставни и доски удар сдержали, однако надолго ли?

- Они, - прошептал Гунр и выхватил нож.

За стеной избы раздался громкий жуткий рев.

- Ходун вроде! – прошептал громко Гунр, - в нем пудов семь, не менее. А ежели не один…

- Все-то ты знаешь, - пробормотал Ольф, прокрался к забитому окну и принялся всматриваться в тонкую щель между ставнями, пытаясь разглядеть, что происходит по ту сторону. – Не… Тёмно! Тени одни…

- Вставай, Марта! - прикрикнул Гунр. - Некогда сопли разводить. Выживем – узнаем, кто крутец. Но покамест… - Скомандовал: - Лезь на чердак, да следи давай, дабы твари мерзкие оттуда не попёрли. Ори, коли чо!

Марта поспешно кинулась к лестнице на чердак.

В этот момент Ольф ойкнул, отпрянул от щели в ставнях. Одновременно раздался новый удар, не слабше первого. Почти сразу еще и еще. Защита затрещала, одна доска хрупнула и надломилась. Гунр бросился к окну, они с Ольфом уперлись в треснувшую доску и новый удар всего лишь сотряс ставни.

Ольф, упиравшийся спиной в окошко, выругался. Почти одновременно ударило во второе окно, на противоположной стене избы. Там тоже раздался хруст дерева. Однако этот удар, и последовавшие за ним, оказались слабее, доски с грехом пополам, но держались.

В охраняемое мужчинами окно удары прекратились, но следовало правильно воспользоваться затишьем.

- Давай, парень, двигай, - Гунр схватился за стоящую посреди комнаты здоровенную лавку для сна, у которой одна нога уже была подрублена, с оханьем поднял край. Ольф кинулся к нему на подмогу, они вместе двинули её, уперли в окно, под расколотую доску. Парень принялся крепить гвоздями самодельный упор.

Однако удары прекратились, и на мгновение показалось, что враг отступил, можно перевести дух.

Это было ошибкой.

- Ааааа! – закричала сверху Марта. В тот же момент в потолок что-то вдарило, дважды, сильно. Кто-то спрыгнул на доски чердачных перегородок и заскрипел, тяжело двигаясь в сторону лестницы в комнату. Ольф успел лишь обернуться в ту сторону, как в избу с чердака спрыгнул нечистый.

- Ходун! – помертвел Гунр.

Тварь на мгновение замерла, скользя жадным взором по комнатушке, и Ольф разглядел его.

Он никогда не видал ходунов. Слыхал, но увидал в первый раз.

Несмотря на то, что крупное жилистое человечье тело в обрывках полуистлевшей одежды стояло, выпрямившись во весь свой здоровенный рост, ручищи его, похожие на две булавы, упирались сжатыми кулаками в пол. Голова на таком громадном теле была совсем крошечной, почти детской. Грудная клетка была развороченной и раздвинутой, из склизкого раздувшегося чрева свисали кишки, но тварь это ничуть не заботило.

Ходун согнул руки, чуток присел, изготовившись прыгнуть на стоявшего ближе Ольфа.

Однако не успел.

Когда Ольф успел схватить факел, еще и зажечь? Да только успел вот, и, завопив со всей мочи, прыгнул к ходуну сам, воткнул пламя на палке в удивленный и даже обиженный глаз твари.

Ходун взвыл, отпрянул, пытаясь загасить вспыхнувшее пламя, да только поздно было. Детская головка, заревевшая неожиданно громким страшным голосом, полыхнула вмиг пуком соломы, огонь, как живой, побежал к низу по мерзкому туловищу, пожирая свисавшие кишки.

Где огонь проходил, нечистое естество рассыпалось в прах, оседающий на пол, в пыль.

Ольф отступил на шаг, пробормотал:

- Гори в Жарцах вечно, где тебе и место. Именем Князей Небесных!

- Что с Мартой? – спохватился Гунр и кинулся к лестнице на чердак.

- Жива, - донесся сверху девичий голосок. – Нечисть колья выбила без препятствий, единым ударом. А наружи еще и лесенка приставлена была. Скинула я ее.

Гунр в ярости повернулся к Ольфу:

- Ты чердак-то к бою крепил. Нарочно ослабил? Еще и лесенку приставил? Для удобства нечисти? – он готов был броситься на Ольфа, но тот в ответ воскликнул:

- Я хорошо крепил! Но там же она была! Если крутец она – выбить колья ей труда не составило.

Он ткнул в глядящую сверху Марту и объяснил:

- Что ж ходун не тронул ее, а? Чего к нам-то сразу бросился? Не иначе - по ее указу!

- Я за солому схоронилась, - едва не плача, закричала Марта. – Он колышки вышиб, а я юркнула с глаз евойных!

Гунр подозрительно оглядел обоих, принялся, размазывая заячий жир по тряпке, молча мастерить факел взамен потраченного Ольфом.

Удары прекратились, но нечистые не ушли. Забравшийся на чердак Гунр, заколачивая оконце, рассказал, что видит с десяток темных фигур, бродящих понизу, в метели.

- Ходунов не распознал, - добавил он, слезая. – Но, наверное, будут. Мы для них и меда слаще.

Полтора часа назад.

- Я жить хочу, - прошептала Марта. Помолчала, добавила: - Невезучая я. Папка помер первым, потом мама. Дед всё избавиться мечтал. Избавился вот…

Все трое сидели прямо на полу возле очага. Старались друг на друга не смотреть.

- Жаль, охотники не сказали мне, кого ищут, - неожиданно сообщил Ольф. – Но мне до сей поры кажется, что мужика они искали. Между собой говорили: «он схоронился», «найдем его»…

- Брешешь небось, - тихо сказала Марта, - какая тут кому из нас вера? Наплести много чего можно. Главное, до лучика солнечного, первого, утреннего, дожить. Солнышко всё расставит по правде!

- Брешет, - подвел итог Гунр. Перевело взгляд с Ольфа на Марту.– А может, нет. Может, ты брешешь. Слабой притворяешься…

- Да и ты не больно правдив, - усмехнулся Ольф. – Всё выспрашиваешь. А сам так и не сказал, что в лесу делаешь.

- К матери шёл, - неожиданно хрипло прошептал Гунр и обхватил лицо руками. – Больна сильно. Я-то много лет ее не видал… В чужой стороне скитаюсь, то там работаю, то там… А тут… вот… прознал… плохая она… Хотя б дожила б до моего возвращения. Ежели не метелюшка, ужо в родных родительских стенах почивал бы. И вас никого не видал бы… век!

Марта жалостливо потянулась к руке Гунра, погладила. Однако Ольф усмехнулся:

- Ндаа, у кажного история сопливее иной… Только что из них правда?

Гунр ухмыльнулся:

– Так может правда: никто из нас не крутец?

В этот момент избушку вновь потряс страшный удар. Все зашаталось, заскрипело, задрожало. Марта повалилась на пол, а Ольф даже выронил топор, с которым теперича не расставался.

Гунр резво вскочил на ноги и кинулся к двери, на которую пришелся удар. Одна доска треснула и следующего удара уже не выдержала бы. Засов погнулся, между дверью и косяком образовалась щель, в которую поземка принялась забрасывать горсти снега. А еще туда просунулась чья-то пасть и громко заревела.

Огонь в очаге, уже затухающий из-за отсутствия дров, заколебался под напором сквозняка морозного, принявшегося гулять по комнате.

- Князья Небесные! – воскликнул Ольф, возникший возле Гунра, - это кто?

Он указал на щель, пасть из которой скрылась, и в которую пристально вглядывался Гунр.

- Я почем знаю? Бревно нашли. Вон они! Ааааа! – Заорал он. Несколько темных фигур, освещенных Луной, стремительно приближались к двери. – Навались! На дверь. Все навались! Иначе вышибут, гады!

Он припал спиной к двери, изо всех сил уперся ногами. Рядом подпер ее плечом Ольф. Успевшая вскочить на ноги Марта уперлась руками в треснувшую доску и сжалась в ожидании удара.

И в дверь ударило.

Доска хрустнула и отлетел, долбанув Марту по лбу. Девушка, даже не успев вскрикнуть от боли, отлетела вглубь избы, повалилась навзничь и замерла, потеряв чувства.

Однако дверь устояла, хотя и дернулась знатно. Гунр снова припал к щели, пытаясь разглядеть нападавших.

- Не видать, - пробормотал он, повернулся к лежавшей Марте. Неожиданно схватил Ольфа за грудки, притянул к себе и горячо зашептал в ошалевшее лицо парня: - Дубина ты! Не распознал крутеца. Она это! Она!!! – он кивнул в сторону девушки. – По всем признакам. Пришла позже всех, перед тем яйцо отложила: знала, что сама с двумя мужиками не справится. Ходуна впустила, указала тому на нас, пока мы не видали. Запутывала. Историю плела, что сбёгла от воеводы. Да ты что, правда поверил, что ли, что сотенному она больно треба? Нас друг с другом сталкивала, на тебя свою вину переваливала. А главное: не держала дверь она, сама доску-то рванула на себя, видал я, глаз скосил, когда эти твари долбанули. Помогла, стало быть, им. Да сил не рассчитала. Или нарочно повалилась: не помогать дабы! Сам подумай: если б ты доску к двери жал, стукнула б она тебя по лбу? А как расправимся с ней, может и нечисть отступит, кто знает? Нет воеводы нечистого – и войско разбежится! Вишь: не в себе она, и атаки нет! Команды ждет нечисть! Тут час до рассвета всего. Ну?

Он оттолкнул Ольфа. Парень, раскрыв рот, растерянно рассматривал Гунра, перевел взгляд на лежащую Марту. Отблески огня плясали на ее спокойном лице, и казалось, что гримасы сменяют одна другую: хохот, презрение, злобу, ухмылку.

- Ты… ты уверен? – прошептал Ольф.

- А то, - спокойно ответил Гунр. – Знаю одно: ни ты, ни я – не крутец. А яйцо отложено. Стало быть, среди нас он. А ежели не ты и не я…. – его палец уперся в медленно приходящую в себя девушку. – Помни токмо: не человек она. Нечисть хитрая. Жарцов дитя! А что девка красная – так то для обману нашего!

Он толкнул парня к Марте.

Та застонала, приподнимаясь и оглядываясь непонимающим взглядом. Или всего-навсего вид такой принимала, будто не ведает, что кругом твориться?

Ольф взял топор в ладонь ловчее. Обернулся на Гунра. Тот кивнул ободряюще.

- Не мучь ее и себя, - сказал негромко, - она ж вот-вот очнется, заговорит… и пиши пропало: оговорит, околдует, окрутит. Там моргнет невинно, тут подмилует… ты и растаешь, дубина!

Ольф колебался, елозя возле Марты, то сжимая топор, то намереваясь отступить.

Марта неожиданно широко открыла глаза, заметила Ольфа, начала шептать:

- Ольф, миленький мой! Поняла я всё. Не крутец ты! Я-то, дура, думала… А ты нет! Крутец…

Лезвие вонзилось в ее лоб. Через миг отблеск очага погас в глазах.

- Молодец, - похлопал Гунр по плечу обессилено привалившегося к опрокинутой лавке Ольфа. – Теперь можно и охолонуть. Нету более крутеца. В Жарцы ты его отправил…

Полчаса назад.

Нечисть более не наступала. То ли затаилась в округе, то ли насовсем ушла.

Очаг догорел и угли просто тлели.

Ольф сидел на полу неподалеку от тела. Старался в ту сторону не оборачиваться.

Гунр стоял возле двери, изредка поглядывая в раскуроченную щель.

- Мда… - задумчиво произнес он, - еще удар и не выдержала бы. А я насчитал более полдюжины нечистых, и, похоже, двух ходунов. А с ними ох как нелегко справиться…

Он тихо засмеялся.

Ольф всё молчал.

Гунр тоже затих, прислушиваясь. Метель не завывала, везде стояла острая тишина.

Так прошло много тягостных мгновений.

- Не понимаю… Она ж… она ж как человек… - вдруг пожаловался Ольф. – Жарцы их всех побери: ну как так-то? Ну ясно, ежели ходун. Он же мерзкий! Кишки эти, головка детская, ручищи… Они ж все … видно – не люди! Руби без сомнений! А это… на что такое задумано?

Гунр отошел от двери, присел на корточки рядом с Ольфом, положил руку на плечо. Заговорил мягко, по-отечески:

- За грехи это все. Когда чудище зришь – понятно всё, прав ты. Не достоин эдакий карачун на свете белом обитать, под солнышком ясным. Тут и сомнений искать ни к чему. Он враг, ты - герой. Лупи! А вот крутец… Он для мучений-то и создан. Ему ж не душегубничать надобно. Можа, он жертву с пяток раз зарубил бы, али пырнул исподтишка, да всё недолга. Нее… Ему б… помучить… Вот… она… - он кивнул на накрытое зипуном тело, из-под которого расползлось и потемнело блестящее пятно. – Красива. С виду беззащитна. Любой парень, навроде тебя, за нее – и в огонь и в воду.

Ольф слушал молча. Глаза влажно блестели.

- Ладно… - Гунр встал. – Довольно. Пошли наружу. Ужо конец близок. Восход грядет - светлеет!

- Ага… - пробормотал Ольф. – Прямо в пасти к нечистым и пошли…

- Нет там никого, - строго сказал Гунр и принялся легко отдирать доски, прибитые к двери.

Через минуту он распахнул дверь и шагнул наружу.

Ольф вскочил на ноги, занес топор, ожидая перед порогом толпу нечистых.

- Тихо, тихо, - негромко сказал Гунр и легко выхватил из сжатой ладони парня топорик. – Намахался ужо… Говорю же: никого.

Действительно, за порогом никого не было.

Метель и правда стихла, воздух теплел на глазах. За чащей стал наливаться свет.

До прихода весны оставались считанные минуты.

- И всё же… – Ольф не смотрел в наливающееся солнцем небо, а шарил взором по утоптанному нечистыми снегу. - …а вдруг… вдруг ошибся ты… Вдруг не крутец она…

Он поднял взгляд на Гунра. Тот смотрел на парня в упор с широкой ухмылкой.

- Нет, конечно, - спокойно согласился он. – Потому как крутец - я. Повеселили вы меня. Думал, последнюю ночь один проведу, ан нет! Незабываемая встреча у нас приключилась! Одна душа загублена, невинная. Вторая вечно мучиться станет, мается… Обманул я вас. Да только душеньку невинную ты сгубил, Ольф. Она ж и вправду от сотенного убёгла. Вот только погони за ней не было. Меня то сыскать думали охотники, что помощи твоей просили. Да только упокоил я их всех. А тебя отпустил. Знал, что в заимке встретимся… Только душегуб-то – ты, Ольф! Не я рукой твоей командовал. Голова-то своя на плечах твоих. Сам зверство сотворил. Теперь – в Жарцы тебе, со мной. На муки вечные!

Ольф смотрел на него, разинув рот.

- Полюбуйся миром живых, можешь пока, - Гунр кивнул на светлеющий горизонт. – Не увидишь теперь его прежним. Никогда. Ходуном станешь. Ярость взор застить начнет. Голод изнутри сжирать. И совесть гореть будет. И ненависть ко всему. А пуще – к себе! Кишки рвать собственные будешь. Вечно!

- Ты… - тихо начал Ольф. – Ненавижу! Ненавижу тебя!!!

Гунр в ответ захохотал и стремительно замахнулся.

Эпилог.

Топор резко, со звенящим хрустом вгрызся в череп Ольфа, и застрял намертво. Темная густая кровь толчком всплеснулась и медленно, но упрямо потекла книзу, на лицо, принялась заливать глаза.

Правый глаз застыл, растерянно упершись в Гунра.

Левый же схоронился за верхнее веко, да там и замер, оставив широко раскрытую глазницу пустой и белой.

Такой же белой, как чистый безгрешный снег, лежащий вокруг в тишине, звенящей после завывавшей всю ночь метели.

Тело Ольфа еще несколько секунд постояло, словно раздумывая, как ему быть. Омертвевшее за эти секунды лицо парня полностью покрылось нехотя спускающейся из раны кровью. Затем тело медленно и равнодушно осело на подогнувшихся ногах набок, стало растворяться под первыми лучами веселого весеннего солнца.

Пока не исчезло из этого мира вовсе.

До следующей зимы.