Крылья

Мы – хранители Источника Жизни. Пробиваясь из самого центра Терры, Источник напитывает энергией воду и почву, и всё произрастающее на ней. А через них, наполняет жизненной силой человеческую цивилизацию. Люди строят свой мир, горюют и радуются, выделяя энергию своих эмоций в пространство. Хранители бережно собирают эту энергию, вплетают в защитный купол или возвращают её Источнику.

Ну, собственно, я-то ещё не хранитель, я только ученик. Но разве это имеет значение? Всё равно я им стану! Хотя теперь…

До десяти лет дети хранителей ничем не отличаются от человеческих детей. Мы даже ходим в их школы. Говорят, это нам необходимо, чтобы уметь различать их эмоции. Чтобы, по поступкам, уметь предугадывать выброс какой энергии ожидать.

Собирать и различать оттенки энергии нас учат в спецшколах, почему-то прозванных людьми монастырями. Учат становиться незаметными в большой толпе или в маленькой комнате – а это совершенно разные умения. Учат аэродинамике. Потому что, в двенадцать лет у нас начинают расти крылья. Эх! Кто же знал, что теперь все мои мечты рассыпятся пеплом!

Хранители делятся на два клана – тёмные и светлые. Мы – тёмные. Наши крылья сливаются с темнотой, а на солнце отливают синим, зелёным, фиолетовым или бордовым. Всё лучше, чем скучные, однообразно-белые крылья светлых!

Распознавать светлых я научился ещё в человеческой школе. По их высокомерию и, без тени сомнения, уверенности в собственной правоте. Сколько же радости мне тогда доставляло размазывать эту спесь по их разбитым носам! Да и потом, в монастыре, мы с друзьями не раз перелезали через ограду, чтобы щедро разукрасить их шкурки. Драться-то они не умеют, любой спор норовят разрешить словами. Вот и получают. И при этом, жаловаться старшим считают унижением своей гордыни. Тьфу! Терпеть не могу этих самовлюблённых зазнаек!

А теперь? Теперь, даже самый хлипкий светлый сможет презрительно тыкнуть в меня пальцем! В меня и мою маму!

Мама! Я всегда годился ею, моей мамой. Самая красивая, самая добрая и самая умная! Недаром же она, уже два года, возглавляет Тёмный департамент.

Что же теперь будет с ней? Прости, родная, я невольно выдал твой секрет. Что же мне теперь делать? Как мне защитить тебя от чужого презрения?

Всего три дня назад я был так счастлив! У меня, у самого первого в группе, набухли и невообразимо чесались бугорки на лопатках. Как же я ждал завтрашнего выходного, чтобы похвастаться маме! А теперь? Неужели я стану её позором?

Стоит мне зажмуриться, и воспоминание подсовывает широко распахнутые, наполненные ужасом глаза Тиля, моего соседа по комнате и лучшего друга. Он так и не смог выдавить из себя ни слова. Так и стоял, глотая, как рыба, воздух, глядя на мои проклюнувшиеся крылья.

Наспех накинув на спину плащ, я помчался по коридорам монастыря, не обращая внимания на окрики наставников. Перемахнул через ограду на глазах у дежурного – плевать, самое страшное наказание для меня сейчас прячется под моим плащом. Долго бродил по городу, пока ноги не привели меня в департамент.

Не знаю, сколько времени я брел к кабинету мамы, и топтался под дверью, не решаясь войти. Но… Она должна знать. Я должен предупредить её.

А ещё… Маленький, противный червячок надежды настойчиво прогрызался в моё сердце. А вдруг, ещё не всё потеряно? Вдруг, мама что-то придумает?

Наконец, я заставил себя надавить на ручку и толкнуть дверь.

Хляби небесные! Да что же это творится?!!

Моя прекрасная мама стоит посреди кабинета, а её большие крылья нежно трепещут, сверкая в солнечных лучах тёмным фиолетом. Напротив неё, крепко вцепившись в нежные плечи, стоит светлый наглец, полыхая на всю комнату яркой бирюзовой аурой долгожданного счастья.

- Да как ты посмел?! – Не выдержал я.

От всех переживаний, голос мой осип и больше похож на карканье. Но, крепко сжав кулаки, я продолжал орать, наступая на светлого:

- Убери руки от моей мамы! Не смей к ней прикасаться! Убирайся отсюда! Не прикасайся к маме своими грязными руками и грязными мыслями! Пошёл прочь!

Аура светлого мгновенно погасла – он взял чувства под контроль. Осторожно разжал руки. Счастье на его лице сменилось удивлением, а затем застыло в обычном для светлых, и ненавистном для меня выражении заносчивой праведности. Кровь отхлынула от кожи, и его лицо сровнялось по цвету со светло-серой сутаной на его плечах. Он медленно поклонился маме, тихо, почти шёпотом, проговорил:

- Простите, мистресс. Кажется, я ошибся. Извините за невольную грубость.

Вышел не поднимая глаз. Но прежде, чем захлопнулась дверь, я успел заметить полыхнувшую алым ауру боли.

Серьёзно? Не гнев, не досада, а боль? Да что он знает о боли? Ну и шут с ним! Я повернулся к маме, продолжая хрипеть:

- Как ты могла? Почему ты впустила его? Тебе мало было одного говнюка? Решила еще раз обжечься? Почему опять светлый?

Нахмурив брови, мама молча считывала плещущие вокруг меня эмоции, потом потянула меня за руку, усадила в кресло. Села напротив, успокаивающе поглаживая тыльную сторону ладони.

- О моих мужчинах мы поговорим позже. Сейчас я хочу знать, что тебя так расстроило. Настоятель прислал вестника почти два часа назад. Твой друг выглядит сконфуженным, но ни в чём не признается. Что случилось, сын?

Все слова мгновенно вылетели из моей головы. Больше не хотелось ни ругаться, ни злиться. Я молча повернулся к маме спиной и медленно потянул с плеч плащ.

- У тебя прорезались крылья? Они восхитительны!

Что?!? В голосе мамы нет ни ужаса, ни презрения. Только искренний восторг.

- Разве ты не видишь? Они же…

Я вскочил с кресла, чуть не оттоптав маме ноги, подбежал к висящему на стене зеркалу. Завертелся перед ним, едва не сломав шейные позвонки.

- Да, правое крыло у тебя белое.

Мама принесла мне настольное зеркальце, чтобы я без труда смог разглядеть этот кошмар.

- Это должно было случиться, сын. Ты правильно догадался, твой отец - светлый. Присядь, и я расскажу тебе нашу историю.

Я вяло поплёлся к креслу. Ну что за историю мама может мне рассказать? Разве не слыхал я как наши, тёмные, наказывают зазнавшихся светлых? Соблазняют и бросают. А у светлых рождаются дети с тёмным правым крылом. Даже светлые их презирают и стыдливо где-то прячут. За всю жизнь я лишь однажды видел разнокрылых – двух подростков и их наставника, ожидавших своей очереди чуть в стороне от портального кольца.

Это что же? И я теперь стану таким же изгоем?

- Восемнадцать лет назад я закончила учебу и получила распределение в один южный городок. Ты наверное, помнишь его. Помнишь, как ты любил плескаться в тёплых морских волнах? Сейчас там всё спокойно, а пятнадцать лет назад, в городе и окрестностях, разразилась страшная эпидемия. Люди вымирали целыми улицами, и никто не мог найти лекарство.

Мы с напарником, светлым, сбились с ног, выкачивая ауры отчаяния и безысходности, навевая надежду и силу духа. Мы заманивали в городок лучших лекарей и алхимиков, побуждали людей делиться последним, ради успеха их работы. В конце концов, люди победили болезнь. А мы с напарником поняли, что любим друг друга. Что надежнее и преданнее никого не встречали. Что хотим быть вместе. У тёмных более свободные нравы. Мне достаточно было того, что он рядом.

Но… Он же светлый! Он настоял, чтобы всё было по правилам. Мы пошли к старейшинам, чтобы заключить брак, но нам отказали. Под предлогом, что такого ещё никогда не бывало, и союз между светлым и тёмной ни к чему хорошему не приведёт. Мне было наплевать на чужое мнение, но он настаивал. И тогда старейшины предложили нам испытать чувства. Если через три года страсть не истает, мы станем первой смешанной парой. Ты же знаешь, светлые очень наивны в своих убеждениях. Он согласился уехать на три года.

А перед его отъездом, мы дали друг другу клятву, что будем помнить о нашей любви. Кто же знал, что моя клятва воплотится в замечательного малыша с огромными, как вишни, глазами и мягкими кудряшками на макушке. Твое имя – Дамир – сложено из наших : Даниил и Мирелла. Это он придумал имя нашему первенцу. Хотя, вряд ли догадывался, что оно пригодится так скоро.

- Он не вернулся? Через три года?

- Через два года, неподалеку от того места, где он служил, случился прорыв. Огромный метеорит разорвал нашу защиту и упал на Терру, рассыпавшись на мелкие осколки. Эти обломки заражали почву и воду, травили растения и животных. Твоего отца, в числе лучших, отправили туда, очищать местность. А это дело не быстрое.

Нам запретили переписываться через вестников, а друзья, и его, и мои, были против нашего союза. Но он всё равно нашел способ, и однажды под моей дверью оказалось письмо. Со словами любви и просьбой подождать ещё немного.

- А потом?

- Было ещё письмо. С отчаянной мольбой простить и дождаться. А потом я уехала на стажировку. Затем меня перевели в столицу, в наш департамент.

- Вы потеряли друг друга?

Мама улыбнулась, тепло и радостно. А по комнате разлилась знакомая бирюзовая аура.

- Он нашёл меня. Этот светлый, на которого ты кричал и топал ногами – твой отец.

Злые слезы, словно бисер из разорванного ожерелья, брызнули из моих глаз. Я уже забыл, когда последний раз плакал, но теперь никак не мог остановиться. А мама, неправильно поняв, вытерла мне щёки и продолжила:

- Он добился перевода в столицу. Получил назначение заместителя главы Светлого департамента. Что поделаешь, карьера у светлых строится гораздо медленнее, чем у нас. Вовремя, правда? Теперь тебя никто не упрекнёт белым крылом.

- Он врет, мама. Он не может жениться на тебе. У него уже есть семья.

Мама отшатнулась, затем совсем откинулась на спинку кресла. Крепко сжала подлокотники.

- С чего ты взял?

- Два дня назад у нас была практика в городе. Я видел, как он вышел из портала. С ним были двое детей. Они называли его отцом. Именно так, не папа, а отец. Поэтому, я и обратил на них внимание.

Мама медленно встала и подошла к окну. Долго стояла, делая вид, что рассматривает площадь. Что там рассматривать? В такой-то час. Просто втягивала, прятала от меня протуберанцы алой ауры.

- Значит, он сделал свой выбор.

Когда мама отошла от окна и села за стол, её лицо почему-то напоминало светлую маску холодной праведности. Заговорила она скучным, как будто читает расписание уроков, голосом.

- Я поговорю с настоятелем. Объясню ситуацию. Тебе дадут время подумать, чего ты хочешь. У светлых есть специальные школы, для разнокрылых. Я смогу устроить тебя туда, если захочешь.

- Стать таким же изгоем, как они?

Мама удивлённо подняла глаза.

- Изгоем? Разве я предложила бы тебе такое? Наоборот, светлые очень ценят разнокрылых. Считается, что только они могут видеть одновременно и тёмную и светлую сторону поступков. И человеческих, и хранителей. Из них готовят судей, и их вердикты не оспариваются. Но… как у всех светлых, у них нет выбора. А у тебя есть. Ты можешь остаться и жить своей жизнью. Подумай, сможешь ли ты учиться с прежними друзьями, зная, что не все они смогут принять твою инаковость. Сможешь ли идти мимо них, не пряча глаза и не стыдясь меня? Я никогда не жалела, что у меня есть ты. Но… твоя жизнь – это твой выбор. Подумай. Взвесь. Надеюсь, недели тебе хватит?

Вот чего не отнять у светлых, так это благотворного влияния на растения. Где ни поселится светлый, там всегда щедро плодоносит сад, густо распускаются цветы и ломится от овощей огород.

Я поудобнее устроился на раскидистой сливе. Надо бы привести сюда Тиля, он любит такие…

Тиль! В груди больно ударило сердце. Два дня назад я встретил Тиля в городе. Хотел подойти, как всегда, лицо привычно растянулось в улыбке. Но Тиль вдруг растерянно забегал глазами, стал испуганно озираться. Я плюнул под ноги и ушёл. Шут с ним! Обойдусь! Есть дела поважнее.

Вру, конечно. Очень больно осознавать, что тот, кого ты привык считать лучшим другом, своим вторым «я», оказался зависимым от чужого мнения. Ладно, переживу. Как говорит мама – мы не светлые, наша жизнь не строится вокруг чувства долга. Мы уважаем свободу выбора.

Тем более, что дело, поважнее, у меня есть. Я не я буду, если не вытяну все жизненные силы из новоявленного папашки. Раньше мама всегда говорила, что отец занят важным делом и скоро приедет к нам. Так убежденно говорила, что я верил и молча ждал. Дождался. Вот уже пятый день, как я наблюдаю за этим семейством и удивляюсь.

Папашка, будто рак-отшельник, забрался в раковину, прячет свои эмоции, не давая мне уцепиться, хотя бы, за краешек ауры. Как будто, это не он светился счастьем в мамином кабинете. Как будто, не его энергия заполнила всю комнату. Хотя, кажется, мама тогда тоже светилась...

Мальчишка, мой ровесник, тревожно посматривает на него, будто не решается о чем-то спросить. Впрочем, девчонка, лет семи, даже чересчур живая. Вон, опять трещит языком, пересказывая отцу все свои новости: о подружках, об учителях и старшеклассниках, о том, что сказал молочник и кого они встретили в булочной. И как только язык не отвалится? Ведь всего пару часов назад, она уже рассказывала всё это брату. Без булочницы и молочника.

Пацан, пользуясь случаем, ускользнул в сад. Устроился прямо под моей сливой, тренирует крылья. Ещё короткие, как у меня, но оба белоснежные. Вчерашнего урока тебе мало было? Я сплюнул в руку косточку, достал рогатку, прицелился – хрясь! Чик-в-чик, между крыльев! Как и вчера, пацан завертел головой, но ничего не увидел. Ха! Зря, что ли, у меня по укрывательству – отлично?

Пацан отошел подальше и опять занялся крыльями. Это он правильно. Взлететь, конечно, и пытаться не стоит, малы. Но мышцы натренировать не помешает. Я опять прицелился.

- Тима, Тима! Дядя Даниил спрашивает, куда ты хочешь пойти в выходные? – Маленькая егоза неожиданно выскочила из-за дерева.

Дядя? Опс! Косточка сорвалась и громко щелкнула по камню у ног мальчишки. Я же своими ушами слышал, как она говорила: «отец»!

- А что это за мальчик у нас на дереве?

Вот проныра!

Мальчишка проследил за пальчиком сестры, увидел меня, рогатку, и тут же набычился.

- Что ты делаешь в нашем саду?

И что он хочет услышать?

- Да так, сливы у вас вкусные.

Я спустился на ветку пониже, чтоб удобней было разговаривать, наклонился к девчонке.

- Слышь, пигалица, а этот светлый, - кивок в сторону дома, - он тебе отец или дядя?

Девчонка застыла, глупо хлопая ресницами. Такой сложный вопрос? За семь лет не разобралась?

- А мама ваша скоро приедет? Или у неё своя жизнь?

Девчонка шмыгнула носом, дугой скривила губы. Пацан шагнул к ней, обнял за плечи прижал к себе. Всё так же, глядя исподлобья, ответил.

- Мама не приедет. Когда наши родители погибли, дядя Даниил взял нас к себе. Он наш опекун, но сказал, что мы можем называть его отцом… Не как папу, но чтобы помнили, что он нам не чужой.

Я присвистнул. Ну и дела! Спрыгнул на землю.

- Слышь… Тебя как зовут?

- Тимофей.

- А меня – Настя! – Пигалица высунула нос из подмышки брата.

- Угу… Вот что… Позови отца. Нам поговорить надо.

- А с чего ты взял, что он захочет с тобой говорить?

- Захочет, - кивнул я, стянул со спины плащ, и пошевелил крылышками. – Скажи ему, что меня Дамир зовут.