Крысолов

КРЫСОЛОВ

Велик ли труд – игра на дудке?..

Л. Гинзбург

В самом начале Гражданской войны, в 1918-м, в Москве появился некий молодой человек. Позже ходили слухи, что прибыл он из Крыма пешком, имея при себе один саквояж крокодиловой кожи, невесть как ему доставшийся и чудом не отнятый на лихих дорогах смутного времени ни белыми, ни красными, ни зелёными. В портфеле были хлеб и стихи. Что делал молодой человек в Крыму – неизвестно, как попал туда из родного ему Переславля-Залесского, также тайна. Впрочем, Крым – это полуостров такой, благословенный тёплый край, где многие русские поэты отдыхали от сумятицы севера душой и телом. Царил там, несомненно, великий, ужасный и хлебосольный Максимилиан, привечал всех. Так отчего бы и Дмитрию Сергеевичу не посетить сии пенаты.

Что ж, имя названо. А фамилия его была Данилевич. Дмитрий Данилевич – ДД. Обосновавшись в Москве, он именно так и стал подписывать свои тексты, этим двойным инициалом. Все автографы того времени хранят сию сигнатуру.

Точна дата прибытия Данилевича в Москву неизвестна, но всё сходится на том, что в доме своих добрых знакомых, доктора Состина, работавшего, по слухам, с самим Преображенским, и его жены Леночки, он появился 29 февраля. Число запомнилось именно своей необычностью, косвенно его подтверждают строки Данилевича:

Восемнадцатый год високосный.

Так и просится пуля в висок.

Кривоватые русские сосны

Плачут кровью в тяжёлый песок.

Видно, вправду плохая примета

У тебя, восемнадцатый год.

Говорят, в високосные лета

Много смерти по свету идёт.

В Москве Данилевич немедленно завёл множество знакомств и связей, в первую очередь, разумеется, в поэтической среде. Есть упоминания о его общении с Есениным, Мариенгофом, Шершеневичем. Он вообще легко сходился с людьми. Был некрасив, сутуловат, но обаятелен тем располагающим к нему вниманием, что выказывают к другим людям личности, жадные до жизни, до всех её проявлений. «Я коллекционирую людей» - сказал он однажды. Глядя на собеседника исподлобья – не со зла, он был сильно близорук, но никогда не носил очки – своим разбегающимся взглядом, он умел в лёгкой беседе исподволь вытянуть из визави многие душевные тайны и травмы. И, вместе с тем, вытягивая людей на откровенность, сам оставался за стеной, которую сам заботливо выстраивал и лелеял, не допуская никого в свой внутренний храм. Наталья Ковалёва, женщина, с которой он долгое время был близок, та, к которой обращены строки:

Огню волос твоих молюсь –

Такой костёр едва ли сыщешь –

Но я не пламени боюсь,

Боюсь золы на пепелище.

вспоминала его порой отсутствующий взгляд, фразы, брошенные невпопад, но более всего – упрямый и своевольный, вспыльчивый, хотя и отходчивый, характер. «Его было трудно любить. Он требовал тебя всю, взамен же не давал даже надежды. С ним нельзя было жить, но можно было – пропасть». Эта женщина ещё появится в нашем повествовании, поскольку именно с ней связаны последние страницы жизни поэта, посвятившего ей, НК, знаменитый лирический цикл «Сирени».

Легко заводя друзей, Данилевич столь же легко наживал врагов. Возможно, именно этим объясняется то, что, за исключением нескольких публикаций в газетах, преимущественно эсеровских, – избежать обвинения в участии в июльском мятеже ему удалось чудом – он так и не издал ни одного авторского сборника. Одни ему завидовали и затирали, другие открыто ненавидели за ядовитую беспощадность к проявлениям чужой бездарности и брезгливость к «розовым соплям». Сам же он этого, казалось, не замечал, из чего рождались большинство неприятностей его жизни. Друзья предостерегали его – ты дошутишься – но он не воспринимал эти слова всерьёз, как, пожалуй, и всю окружающую действительность. Его интересовал только он сам. Однажды чуть было не попал под расстрел. В ЧК поступил донос, что Данилевич – белогвардейский офицер, и является участником контрреволюционной организации. Спасла его случайность. В числе почитателей его таланта был их общий с Есениным знакомый чекист Лев Кадин. Называем это имя, чтобы оно не затерялось в суете тех трудных дней, и ещё один хороший человек был помянут добрым словом. Кадин сам объяснялся перед Комиссией и сумел доказать непричастность Дмитрия Сергеевича ни к каким заговорам.

Везде, где ни появлялся ДД, чувствовалось его незримое влияние, как сказали бы сейчас, биополе. Он мог веселиться и шутить напропалую, или, напротив, сидеть молча в углу с книгой, лишь изредка подавая ядовитые реплики, но все, находившиеся в кругу его ауры, не переставали ощущать присутствие. Один из частых гостей в доме Состиных, впоследствии известный биофизик Андрей Петрович Малянов, сказал однажды: «Вы, Дмитрий Сергеевич, прямо гаммельнский крысолов. Дунете в дудочку – и все за вами». Данилевич поначалу обиделся, однако, впоследствии оценил и даже полюбил сравнение, написав, в частности:

И как за дудкой крысолова,

За строчкой тянется душа.

Он и впрямь был сродни пёстрому кудеснику из старинной легенды, только уводил в пучины не самих людей, а их доверчивые души.

По слухам, любил он легенды, сказки, сам знал их немало. Рассказывали, что ДД, упомянув как-то в сиюминутном разговоре о своём интересе к «бродячих сюжетах», не преминул проиллюстрировать идею рассказами о вариантах «Курочки Рябы» в японском, индийском, арабском и ещё нескольких вариантах.

Мог, по словам, страницами читать «Калевипоэг», «Илиаду», «Одиссею», чуть не «Песнь о Гайавате», в переводе, разумеется, к сожалению, Бунина, врали, поди. Известно, что его отец, Сергей Александрович, служил преподавателем классической литературы в Переславльской мужской гимназии. Он и научил сына любить Слово.

Часто вспоминал ДД свою матушку, Надежду Михайловну. Она была одной из первых русских женщин-врачей с высшим образованием, отличалась, по воспоминаниям поэта, глубочайшей интеллигентностью и бескорыстием, лечила не только сельчан и детей их, но и мелкую дворовую скотину – псов, котов и прочих тварей, не гнушаясь, мзды же не брала.

Интересно, что Данилевич-старший также сочинял стихи. Были это в основном поздравления родственникам и друзьям, в том комично высокопарном стиле, в коем и пишутся все сочинения этого рода. Сын, войдя в возраст максимализма, неоднократно и довольно жестоко дискутировал с батюшкой о самом праве существования подобных вещей и причисления оных к поэтическому рангу.

В его собственных виршах жили совершенно отличные образы и мысли. Всегда, будь то ёрнические «Интеллигентские частушки» или высокая лирика «Сиреней», проглядывало жадное его внимание, стремление увидеть и не забыть картину сиюминутной жизни.

Итак. Чета Состиных занимала в ту пору несколько комнат в старом доме на Шаболовке, 20-24. «Несколько» полагалось Андрею Александровичу как ценному сотруднику Богданова, обивавшего пороги Совнаркома с идеей Института крови, и кое-что демонстрировавшего из наработок лаборатории с отличными результатами на практике для отдельных товарищей. Состин занимался проблемами межклеточного мембранного обмена, и это было одним из самых прорывных направлений Богдановского дела.

В гостях у доктора бывали самые разные люди. Кроме вышеупомянутого Кадина, приходил ещё один чекист, Поздняковский, в прошлом поручик царской армии, после Революции перешедший на сторону большевиков. К сожалению, данная лояльность не спасла его. Талантливый умный офицер, мастер разведки, попал под машину террора по «делу Агранова». Захоронен, если верить документам, в той же «Коммунарке». Суровые были времена. Впрочем, тот же Малянов счастливо пережил «лысенковщину», и стал впоследствии директором одного из отделений ВАСХНИЛ. Умер в 1981 году. Увы, большинства из тех, кто собирался в странноприимной квартире, ныне нет в живых, и мы не сможем услышать от них свидетельства о Данилевиче, хотя и без этого известно катастрофически мало.

В жизни поэта есть одна страница, которую не обойти. Вновь, простите за банальную рифму, любовь. Имя Натальи Ковалёвой уже возникало на этих страницах. Она появилась в доме на Шаболовке в августе того же года, приехав из Самары в Москву поступать по декрету СНК «О преимущественном приёме в высшие учебные заведения представителей пролетариата и беднейшего крестьянства» МГУ на биофак. Данилевич сперва подшучивал, что только провинциалочке могла прийти в голову идея в это время учиться. Тут надо отметить, что Ковалёва не только поступила, но и окончила МГУ с отличием в 1924 году.

С Данилевичем они сошлись не сразу.

Удивительно, но сначала имела место взаимная стойкая неприязнь и подколки. А вот через год их связало чувство. Именно ей Данилевич пишет:

Все звёзды в августе горят

На чёрном платье мирозданья,

Когда, снимая свой наряд,

Ты сердце манишь ожиданьем.

Невозможно уточнить точную дату написания этих стихов. Известно лишь, что именно в августе 1919 произошло решительное объяснение Натальи Анатольевны и Дмитрия Сергеевича.

Жили они порознь: он по-прежнему у Состиных, она сняла комнатёнку где-то на Благуше. Пожалуй, объединяй их быт, не было бы такой любви, страсти, слишком уж обои не были приспособлены к рутине семейного очага. Непостоянство в связях Данилевича раздражало Наталью, а её взбалмошность и капризы не выдержал бы ни один муж. Но, живя порознь, эти двое искренне любили друг друга нежно. Любовь эта была странной для сторонних людей, даже близкие им не всегда понимали эту связь. Легко увлекающийся пожт при Наталье ухаживал за другими женщинами, мог во время прогулки бросить её одну посреди улицы, желая побыть один. Пожалуй, только она одна, столь же непостоянная, могла выдерживать эти выходки, не оправдываемые ничем, и неизменно возвращала его к себе, к своей душе.

Однажды, зимой 1923-го, Данилевич и Наталья вышли от неё на улицу. Была уже ночь, падал снег, редкие фонари тлели сквозь завесу. Дмитрий шёл впереди, обернувшись к подруге лицом, и декламировал только что сочинённое:

Пусть будет лик твой нарисован

На всех иконах на Руси.

Тебе, тобою зацелован,

Молюсь – Пресветлая, спаси!

Нет, не в церквах, в окладе медном,

Сияя скорбной красотой

Твоё лицо, от страсти бледно,

Горит в ночи передо мной.

Что может быть прекрасней мига,

Другой едва ль представит жизнь,

Когда, распахнута как книга

Передо мною ты лежишь.

Ты и царица, и рабыня,

Мильон и грош тебе цена.

Навеки, присно и отныне –

Моя Любовь, моя Жена.

Читая последние слова, Данилевич вышел на середину улицы, снял шдяпу, широко распахнул руки и закричал «Люблю!!!»

Из-за поворота вылетел грузовик с красноармейцами.

Наталья успела закричать.