Крысы Стонущего Корабля

В коттедже капитана Игоря Лаврова витал аромат не табака или и пороха, как у Асмаловского, там присутствовал запах морской соли, старого дерева и чего-то далёкого — ладана, джунглей, пряностей. На столе, среди морских карт и ракушек, стоял графин с темным ромом. Капитан, человек лет пятидесяти с короткой бородой, улыбался.

— Так значит, твой лес, Коля, — говорил Игорь, прихлёбывая. — А моё — море. И знаешь, что в нём общего? Приметы. У тебя — заяц дорогу перебежал к худу. У нас — крысы с корабля бегут.

Асмаловский хмыкнул, разминая пальцы, прежде чем взять стопку:

— Это я слыхал. Крысы чуют, что судно обречено, и спасаются. Хитрые твари.

— А то, — согласился Лавров, и в его глазах вспыхнул огонёк бывалого рассказчика. — Но это присказка, а сказка дальше. Слыхал ты про то, что крысы не только с тонущего корабля бегут? Бывают еще крысы «стонущего корабля».

Асмаловский приподнял бровь.

— Стон? У кого-то болят животы от солонины?

— Не болят, — капитан откинулся на спинку кресла. — От работы крысы стонут. И судно тоже не простое. Контрабандистское. И оно уже стонет не от ветра в снастях. Тоже стонет от крыс. Вернее, из-за них.

Лавров начал рассказывать историю, которой позавидовал бы любой егерь. Не про северные леса или реки, а про южные моря, у берегов Западной Африки.

Там, на ржавых, видавших виды сухогрузах и танкерах, встречается особая порода крыс — гамбийские. Крупные, с умными, темными как бусины, глазами и феноменальным нюхом. Контрабандисты, перевозящие запрещенку, спрятанную в трюмах среди мешков с кофе или каучуком, их ненавидят пуще таможенников.

— Представь, — говорил Игорь, и его голос стал тише, доверительнее. — Идёт такой левый «груз» по спокойному морю. Всё тихо. И вдруг — начинается. Сначала в одном углу трюма — шорох, возня. Потом в другом. Потом этот шорох перерастает в сплошной гул. Десятки крыс бегают по переборкам, скребутся, пищат. От… азарта. Они ищут. Они чуют. У них нюх, Коля, не хуже, чем у твоих лаек на медведя. Они чуют тот самый, особый запах, закатанный в пластик и спрятанный за двойным дном.

— Пристрастились? — решил Асмаловский.

— Интерес — парировал капитан. — Они находят запрещенку и начинают грызть.

— Чтобы добраться до источника запаха?

— Нет. Просто потому что он им… нравится. Как кошачья мята.

— Значит и правда пристрастились — кивнул егерь.

Асмаловский слушал, не отрываясь. Лесные крысы, грызущие провода у фермера Пустышкина, были жалкими воришками по сравнению с этими морскими ищейками.

— И что же? — спросил он. — Весь груз портят?

— Порой — да. Но дело не в порче. Дело в шуме. Этот всеобщий крысиный ажиотаж — он слышен по всему судну. Трюм гудит и стонет, будто в нём живой, свистящий ураган завёлся. Опытный капитан или, что чаще, кто-то из команды, услышав этот «стон», бледнеет. Потому что знает: крысы нашли тайник. И если они нашли, то и таможенная собака в порту найдёт. Значит, пора в панике что-то делать — выбрасывать за борт, менять курс, подкупать досмотрщиков. Корабль «стонет» — значит, он проклят для контрабандистов. Отсюда и примета у этих ребят: «Если крысы застонали — груз погибал».

Игорь достал старый, потёртый смартфон, покопался в нём и протянул Асмаловскому. На экране была фотография: палуба ржавого судна, а на ней, не боясь людей, сидела крыса. Да, крыса как крыса, только раза в полтора крупнее обычной пасюка, с огромными ушами и спокойным, оценивающим взглядом.

— Гамбиец, — сказал капитан. — Прирождённый таможенник. Работает за еду и право жить в трюме. Этот ручной, у таможенников был. А люди потом удивляются, откуда взялась поговорка. Думают, от страха. А она — от вины. Корабль стонет от крыс, которые выдают тайну. Вот и вся магия. Ну, это я так думаю.

Асмаловский долго смотрел на фотографию. Егерь представлял тёмные, душные трюмы, запах мазута, специй и древесины, и этот всепроникающий, металлический шорох тысячи когтей.

— Значит, и тут, и там, — медленно проговорил он, возвращая телефон. — Всё одно. В лесу барсук по следу идёт, на море крыса по запаху. Природа против обмана. Только барсук — солому себе на лежанку добывает, а эта тварь… просто потому что не терпит, когда что-то не так пахнет. Интересно.

Капитан Лавров налил ещё по стопке.

— Вот и я говорю. Мы, моряки, суеверны. Но самые верные приметы — у тех, кто имеет зубы и когти. У гамбийских крыс. Так что выпьем за них, за безымянных таможенников морских глубин. Без ордеров, без жалованья. Работают честно.

Мужчины еще посидели. Асмаловский вышел на крыльцо подышать. Ночь была звёздная, тихая. Асмаловский представил себе гамбийских крыс за тысячу километров, где по волнам качались железные острова, в чреве которых шла своя, вечная война между людьми, прячущими запретное, и зверьём, этот запрет обличающим. Егерь думал о своих лесных делах, о ворах-браконьерах, которых выслеживал. И чувствовал странное родство с теми далёкими, незнакомыми крысами. Странно, те были, в каком-то смысле, коллегами. Служителями своего, странного, но неотвратимого закона.

— Крысы стонущего корабля, — повторил он про себя, закуривая. — Хорошее название. Точно. Не бегут, а заставляют выть металлическую посудину от своей работы. Вот ведь как бывает. Жаль нельзя крыс заставить браконьеров ловить.