Крысятина

Когда в их класс перевелась Лариса Грызунова, все чуть со смеху не полопались. Этому способствовали целых две причины: фамилия и ещё внешность. Если фамилия их просто веселила, то с внешнего вида Лоры они голосисто хохотали всем классом, почти падая со стульев. Иной раз даже грузные учительницы не могли сдержать гаденькую улыбочку, но тут же спохватывались и просили всех успокоиться. Взять себя в руки.

Хоть Лариса и выросла довольно высокой, что в будущем ей однозначно прочило прекрасную стройную фигуру, лицо её… Лицо её было весьма непривлекательным. Длинный нос свисал над тончайшими губами. Серые глаза всё время стремились навыкат, что особенно забавляло маленьких негодников. Больше всего их смешила парочка её белых зубов, огромных, что всё время торчали у неё над нижней губой. Едва она закрывала рот, как складывалось ощущение, что она старается прикусить её.

В первый день она, облачённая в коричневую кофту с длинными рукавами и тёмную вязаную юбку, уселась на первую парту рядом с конопатым акселератом в алом спортивном костюме, но тот со второго урока отсел от неё подальше. Но она даже и не обратила на это особого внимания.

Смешки и обидные прозвища, естественно, стали прорываться по капельке ещё в первый же день, но всё это набрало страшную силу на следующий. Тут же её стали называть «Крыска-Лариска». В любой момент времени и в любом месте, где они её встречали. Если она сидела в столовой над тарелкой с гречкой, от неё отсаживались подальше, разглядывали, как в цирке, перешёптывались. Они с отвращением смотрели, как она брала своей необычайно тонкой ручкой ложку, зачёрпывала кашу и отправляла её в рот, потом пережёвывала. И во время этого процесса торчащие зубы продолжали торчать сверху.

Когда же она сидела на уроке, стараясь всё прилежно записывать в тетрадку, в неё кидали бумажками. И не просто кидали, сначала вымачивали их в слюне, катали из них шарики, а потом хорошенько целились, стараясь прилепить их к её коричневым волосам. Хоть волосы у неё были довольно короткие, лишь до первого позвонка, она следила за ними. Мыла каждый день, расчёсывала.

Когда же в неё попадали бумажки, она панически старалась их сбросить, тут же приглаживала двумя руками место попадания. Затравленно озиралась в своих больших круглых очках с толстыми стёклами, а ей в ответ корчили рожи, показывали языки, пальцы и снова бросались бумажки и колпачки от ручек, ластики. Последние, кстати, были старого образца — серые и квадратные, по твёрдости больше напоминавшие камень, нежели ластик. Попадали ей в худые лопатки, отчего она дёргалась и вздрагивала. Но девчушка пока ничего не говорила в ответ. И почти не плакала. Только позволяла парочке слезинок скатиться по своим бледным щекам.

Кроме конопатого акселерата, особенно никакого вреда ей не причинявшего, в классе были и другие ребята, куда озлобленнее. Глядя на них, любой бы пришёл к ошибочности знаменитого утверждения, что мучают одноклассников только несчастные дома дети.

Среди них был настоящий гигант, упитанный, всё время славно одетый, чисто вымытый, холёный. Из семьи видного чиновника. Другой же была девочка — длинноволосая, тонконогая, которую когда-то зачал директор завода. Она визгливо смеялась над Ларисой громче всех, собственно, она и придумывала ей разные обидные прозвища.

Но был среди них ещё один парень: загорелый, уверенный в себе. Высокий! Он довольно недвусмысленно смотрел на учительницу математики… И та относилась к нему снисходительно. Если он шумел, рассказывая всякий вымышленный бред про Ларису, она его не спешила одёрнуть. Или не замечала, когда на переменах он толкал её плечом, идя по коридору. Один раз математичка точно видела, как он плюнул Ларисе на голову в столовой. Она точно увидела, как та смотрит без всякого неодобрения из дальнего конца длинного серого помещения — тогда математичка была назначена дежурной.

Лариса смотрела на неё в упор, а между глаз стекала тёплая капля слюны красавчика, названного Максимом. Он постоянно желал математичке доброго утра и хорошего дня, и всё время ей улыбался. Просто каждый день. Если бы зубы могли простудиться, они бы сделали это. Идеально ровные, белоснежные.

Лариса всё стойко выносила, успевая неплохо учиться. Очень терпеливо она себя вела и на уроках математики, где оголтелая кодла разгуливалась обычно в полнейшую силу. Они прямо при учительнице могли бросить что-то вроде «пусть эта уродина отвечает». Или «у Крыски спросите».

«Что вы, ребята, так нельзя», — ворковала черноволосая училка в чёрных блестящих колготках, сидевшая на собственном столе, закинув ногу на ногу. Она старалась не смотреть ни на Ларису, ни на Максима, ни на остальных учеников. Мочила неторопливо слюной большой палец, лениво перелистывала учебник, диктовала примеры. Часто вызывала Ларису к доске на самом деле.

Та выходила, инстинктивно горбясь, давая повод для очередных искромётнейших шуток, но стоически выдерживала и это. Математика давалась ей не труднее, чем, например, литература, но всё осложнялось самой учительницей.

Лариса почти видела в тёмных и острых глазах молодой аспирантки наслаждение от царившей атмосферы на своих уроках. Она могла давать ей подряд и по десять, и по двадцать примеров, пока задние ряды не начинали пищать и галдеть.

Часто Лариса теряла свои вещи — вернее, их просто крали, а потом бросали в других местах. Например, её рюкзак утащили на стадион, вытащили все тетрадки, разбросали их по земле. Милосердно не стали рвать ничего, может, просто испугались того, что она нажалуется своим родителям или директору. Но она не жаловалась. До поры.

Один раз Максим закрыл её в туалете, подпёр шваброй дверь. Хорошо, что школьный туалет здесь отличался чистотой — уборщицы трудились на совесть, не жалели хлорки и воды.

Лариса стала стучаться, звать на помощь. Она обладала высоким и пронзительным голосом, а уж в такой стрессовой ситуации и вовсе перешла на шепелявый фальцет.

Уборщица — очень добродушная согбенная пенсионерка в зелёном длиннополом техническом халате — появилась почти сразу. Прихромала, отняла швабру, распахнула дверь. Она увидела, как по лицу Ларисы потекли слёзы, а нижняя губа задрожала.

— Вот мерзкие подонки! — грозно сказала она. — Не плачь, деточка, выходи сюда.

Лариса подчинилась, но острые плечи продолжали содрогаться от рыданий, она втягивала воздух, но не могла глубоко вздохнуть. Начиналась первая в её жизни паническая атака.

Уборщица провела её по коридору, приобняв за плечи.

— Детонька, сколько это будет продолжаться? — спросила старушка так тепло и участливо, что Лариса стала успокаиваться. — Пора положить этому конец. Надо пожаловаться.

— Нет, бабушка, — ответила девочка, и в её фразе слышалась буква «ф» вместо «ш». — Так нельзя.

— Ты брось эту чепуху, — строго посоветовала уборщица. — Они будут измываться над тобой каждый день, а ты просто продолжишь плакать? Ты пойми, драгоценная моя, что безнаказанная жестокость умножается. Если их не приструнить, они продолжат в том же духе.

— Что мне делать? — спросила устало Лариса. — Я просто учиться хочу. И жить.

— Неужели за тебя некому заступиться? Ни старших братьев, ни отца?

— Все есть, — неожиданно улыбнулась Лора своими ужасающими зубами, отчего у пенсионерки внезапно пересохло в горле. — Но я не хотела бы к ним лезть. У брата своя жизнь. А отец… Он был против, чтобы я шла в эту школу. Он хотел, чтобы я училась дистанционно.

— А ты почему не согласилась?

— Потому что я хочу жить полноценной жизнью, — выяснилось, что буквы «ч» и «ж» у неё в речи звучат так же, как «ф». — Хочу учиться со всеми…

— Разве это «полноценная жизнь»? Да разве это учёба?

Они дошли до широкой мраморной лестницы, ведущей на второй этаж, и Лора замялась в нерешительности. Уже начался третий урок и, возможно, учительница русского языка и литературы уже влепила ей пресловутую букву «н» в клеточке посещения.

— Тогда к директору пойди, — предложила пенсионерка. — Он у нас мировой мужик просто!

Лариса бы не пошла, но на последнем уроке снова стояла математика… И Максим, когда шёл к доске, дал ей лёгкий подзатыльник. Просто шлёпнул, и всё. Все повалились с жуткого гогота, даже учительница не сдержалась и поспешила уставить своё улыбающееся личико в журнал, а потом и вовсе прижала кулачок к ярко-красным жадным губам, чтобы не разразиться диким хихиканьем.

Лариса вспыхнула, вскочила со стула, опрокинула его.

— Сколько это будет продолжаться?!

Её крик, переполненный буквой «ф» не на своём месте, впрочем, лишь раззадорил всех присутствующих. Конопатый вообще заверещал в своём визгливом ржании и чуть не рухнул под парту, переломившись пополам.

Лариса выскочила из кабинета. И это стало, наверное, отправной точкой для всего произошедшего дальше.

Директор — крупный мужчина в тёмно-сливовом пиджаке с краснощёким лицом и квадратной челюстью, смотрел на неё неотрывно миндалевидными цепкими глазами. Потом разгладил вьющиеся каштановые локоны и встал из-за стола.

— Пойдёмте, Лариса Игоревна, прошвырнёмся до кабинета вашего.

Он шёл по пустому коридору широким тяжёлым шагом, чуть не оставляя след начищенными до блеска ботинками. Лариса едва поспевала за ним, и он ворвался в кабинет без всякого стука, отшвырнув дверь в сторону.

— Что здесь у вас происходит? — громоподобно вопросил он, с каждым словом повышая свой басовитый голос на один тон.

Учительница, чуть ли не развалившаяся на столе к этому времени, мгновенно соскочила с него, будто в неё плеснули кипятком. Машинальным движением одёрнула короткую юбку, затем стала поправлять блузку.

— Я спрашиваю, — оглушительно загремел директор снова, — что у вас здесь происходит?

Почему Вы не можете установить дисциплину для детей? Почему Вы позволяете им себя так вести?!

— Я…Я… — залепетала учительница.

— Вы должны соблюдать моральный облик учителя, — поднял мясистый палец директор. — Во-первых, что за внешний вид? Вы на танцы пришли? Или в школе преподаёте?

Математичка растерянно опустила взгляд, щёки её заалели.

— Чтобы больше Ларису никто не трогал, я возлагаю на Вас это прямой обязанностью, — прогрохотал он и резко крутанулся на каблуках своих ботинок, обернулся к притихшему классу. — А вы тоже хороши! Нашли, над чем смеяться! Это отнюдь не достойно ни мужчины, ни женщины, ни любого человека. Издеваться над слабым — какой в том смех?! Я предупреждаю вас только один раз: вы все у меня со справкой вылетите отсюда, если это продолжится! Поняли меня?!

Он яростно стиснул зубы и сверкнул пылающими глазами. Все в классе поникли, кроме одного Максима. Он смотрел явно с вызовом. Ещё бы нет.

— Продолжайте урок, — сказал директор, немного успокаиваясь. — Лариса Игоревна, если кто ещё будет Вас обижать, сразу мне говорите. Хорошо? Мы их не только из школы выкинем, но и к инспектору ПДН прикрепим.

Лариса снова улыбнулась, но директор ничуть не смутился и не испугался. Показал ей на стул, а сам пошёл к выходу, обернувшись к учительнице лишь там. А затем молча погрозил ей пальцем.

— Что ж, дети, продолжаем урок, — медленно произнесла математичка и подняла взгляд на Лору, полный угрозы. Глазами она говорила «сучка, ты ещё поплачешь».

Так и вышло. Если все и перестали по большей части цепляться к Ларисе, то Максим оказался единственным, кто не перестал, даже и ухом не повёл на угрозы директора.

Во время кросса на физкультуре он специально бежал позади и пару раз успел наступить ей на пятки, прежде чем суровый физрук по фамилии Медведев свирепо окликнул хохмача.

На следующий день, вернувшись из столовой, она обнаружила в рюкзаке выдавленный тюбик клея. Все библиотечные книги и тетрадки оказались испорчены…

Ярость застилала ей глаза вместе со слезами, девчушка держалась до последнего. Но на последнем уроке снова была математика.

— Сегодня у нас особенный день, — заявила учительница, — за каждый неправильный ответ я буду ставить вам двойку, дорогие мои полиглоты-арифметики… Как сказал Леонид Алексеевич, наш директор, надо работать с вашей дисциплиной. И как-то надо вас учить, если не поможет, то дрессировать. По этой причине, Грызунова — к доске!

Лариса поднялась и пошла, игнорируя очередные нелепые смешки за своей горбатой спиной. И она приготовилась решать примеры, но… Математичка стала задавать ей такие темы, о каких она даже ещё и не слышала. Логарифмы погоняли логарифмами, и предательские слёзы зажгли ей глаза.

— Два, Грызунова, очень плохо. Можешь идти и пожаловаться директору.

За этот длинный-предлинный урок она получила четыре двойки, и поняла, что просто так всё это не закончится.

На следующий день математичку нашли растерзанной. Её разорвали на лоскуты, содрали с лица кожу. Скальпировали — чёрные блестящие волосы превратились в скомканное чёрное месиво и лежали рядом. Её вывернутые руки покрыли страшные рваные укусы. С её ухоженных ручек попросту содрали мясо.

Если б глаза остались у неё на месте, в них явно бы застыл ужас… Но их не оказалось в глазницах, только кровавые ошмётки, свисающие со скул. Зубы ей все вышибло… Сначала никто об этом не знал, но по школе быстро поползли слухи, потому что её обнаружил школьный сторож и получил сердечный приступ.

Колготки с неё тоже сорвали, а юбку изорвали в клочья. Бёдра и голени растерзали. Тот конопатый ещё добавлял, что она обделалась перед тем, как отдать концы, но в это мало кто верил… Слухи набирали силу, как снежный ком.

Сначала подозревали бродячих собак, но последних истребили или отловили давным-давно, да и никто на полном серьёзе не думал, что они могут совершить такое.

«Её будто в мясорубку засунули, — дрожащим голосом объяснял толстяк. — Перемололи вместе с одеждой».

Вся школа погрузилась в жуткое и тягостное ожидание чего-то… Только Лариса оставалась спокойной и даже смогла свободно вздохнуть, потому что натиск хулиганья хоть сколько-то, да и ослабел… До поры.

Максим быстрее всех оправился от потрясения и продолжил стегать Лариску. Один раз на перемене он шёл мимо, очень быстро… Она же притаилась около стены, разрисованной в стиле старых сказок, прижавшись спиной.

Плохой мальчик пронёсся мимо, сорвав с неё очки.

— Отдай! — заверещала она истошно и бросилась за ним в погоню, переставляя свои длинные и тонкие неловкие ноги.

— Да подавись! — предложил он и швырнул ей их, даже не оборачиваясь. Через себя.

Они с тихоньким хрустом разлетелись по кафелю, и она зарыдала, опустившись на четвереньки. Стала их собирать, слабенько поскуливая. Как бродячая собака.

— Чего ты ноешь? — прошипел он, возвращаясь к ней. Какая-то неистовая злость обуяла его, наверное, так всегда бывает у примитивных и крайне злых личностей. Чужая слабость и чужое унижение только распаляет их. — Какая же ты мерзкая!

Он пнул её. Коротко и не слишком сильно, но этого хватило, чтобы она шлёпнулась на пятую точку и заверещала ещё сильнее.

— Чего ты скулишь, животное? — с омерзением спросил он и схватил её за волосы, попытался поволочить прочь, но это ему не удалось — сил не хватило. Она засучила ногами по полу, юбка сбилась. — Терпи! Или ты думаешь, за тебя хоть кто-то заступится? Хоть кому-то ты нужна?!

Вокруг стала собираться улюлюкающая толпа… Но кровь пролиться не успела — один из угрюмых старшеклассников в зелёно-сером свитере дал ему хорошенький подзатыльник, отчего Максим озлобленно отпрянул, выпустив из рук свою жертву.

— Свали отсюда, — посоветовал ему взрослый парень, который грядущей весной уже потащит на своей хребтине звонящую в колокольчик первоклассницу. А затем опустился на колено перед ревущей Ларисой, инстинктивно ползущей к стене… Она ревела в голос, вытирая свой длинный нос корявой рукой.

Он обнял её за костлявые плечи и помог подняться. Все стали расходиться, а Максим провёл пальцем у себя по горлу, как бы демонстрируя, что её ждёт.

— Ты мне брось свои пантомимы, щегол, — посоветовал старшеклассник с пробивающейся щетиной. — Или я твои пальцы обломаю.

— Только тронь меня, пожалеешь, — грозно сказал щегол. — Ты не знаешь, кто мой отец.

Парень ничего не ответил, но повёл Ларису прочь.

— Ты испачкала свою юбку, — сказал он ей. — Но я не могу отряхнуть, давай сама.

Та никак не отреагировала, да и вообще, весь остаток дня она провела в гробовом молчании.

Максим же страшно хвалился своим поступком… Домой с ним шёл и толстый, и конопатый, и та визгливая дочь директора…

— Тварь мерзкая, крыса вонючая! — сетовал он. — Вы бы только видели, как она хныкала и ревела. И ещё будет, я ей устрою.

— Да-да, — согласился толстый. — Чтобы знала! Чтобы свалила отсюда! В другую школу!

Они шли, радостно галдели, хрустели снегом и кириешками… Максим был счастлив не только по той причине, что смог унизить и пробить эту мерзкую девку, но и по той, что ночью ему предстояло ночевать в одиночку — его мать с отцом отправлялись в отпуск. В Таиланд на неделю. Уже не первый раз.

Он оставался и раньше, и слыл абсолютно самостоятельным. Кипятил чайник, мыл посуду, застилал постельку. Немного, конечно, ему не давала покоя история с изничтоженной математичкой, но предвкушение свободы всё это как-то перечёркивало.

Зимние сумерки наступили рано, и он уселся на кресло, залипнув в планшет. Уроки он и раньше не делал, а сейчас и тем более не собирался… Кто ж проверять-то будет?!

Включив очередное прохождение какого-то дешёвого и однотипного хоррора от Куплинова, он даже и не заметил, что время перевалило за полночь. Хоть он и включил свет не только в своей комнате, но и в прихожей, он продолжал вздрагивать от резких скримеров вместе с летсплейшиком, чувствовал, как глухо бьётся сердце и нелепо улыбался.

Когда же в окно раздался стук, он в первую секунду решил, что ему он мерещится, но во вторую всё же оторвал взгляд от экрана и уставился на стекло. Сердце тут же его подпрыгнуло до горла, да там и осталось, а дыхание спёрло так резко, что сложилось впечатление, будто он и вовсе забыл, как дышать.

За окном его висела жуткая лохматая тварь. Она прижала свою длинную морду к стеклу, уцепившись одной лохматой чёрной лапой за раму, а другой стучала в окно. И даже не лапой, а своими жёлтыми кривыми когтями. Длинными.

Максим затрясся от дикого ужаса и понял, что онемел. Вместо истошного крика из него вырвался только лишь сдавленный хрип. Он выронил планшет — тот с хрустом переломился. Спрыгнул с кресла, начал отступать к выходу из комнаты.

Тварь ещё и улыбалась. Он видел два длинных зуба, закрывающих нижнюю губу, что будто прикусывали её. Существо подмигнуло ему и опять застучало в стекло.

Максим же отступал, чувствуя, как горячая моча вот-вот вырвется из его мочевого пузыря и хлынет неудержимым потоком по серым шортам, в которых он привык ходить дома.

— Открой! — прошептало существо, и этот хрипящий ужасный шёпот никак не мог раздаться у него в голове, но он туда всё же проник. Сквозь окно, будто оно стояло прямо тут. — Открой, попищим немножечко! Фр! Фр!

И тут оцепенение с Максима немного спало, он прижался к межкомнатной двери, стал нащупывать ручку, не поворачиваясь спиной к существу. Он даже и не подумал достать из кармана телефон, чтобы заснять его или позвонить в полицию. Или ещё куда. В голове колотилась единственная мысль: как оно туда забралось?! Они жили на шестом этаже, как оно туда…

Тварь заскреблась в окошечко опять, и тут перед глазами Максима отчётливо предстала лежащая растерзанная учительница. Долго ли оно с ней беседовало, прежде чем разорвать?!

Дверную ручку Максим всё же смог найти и даже повернуть…

Монстр перестал скрестись, немного замер, прислушавшись на пару секунд, а потом рванулся вперёд головой и с неистовым звоном выбил головой стекло. Окно разлетелось на несколько частей, которые принялись рассыпаться на осколки при контакте с полом.

Максим в этот раз смог заорать так, что соседи, наверное, начали подскакивать с кроватей и зажигать свет. Он смог открыть дверь и даже выскочить в другую комнату, но страшное чёрное существо мгновенно впрыгнуло внутрь квартиры. За ним гадким белёсым канатом тянулся извивающийся голый хвост. Оно яростно зашипело.

Максим попробовал сбежать на кухню, чтобы схватить хотя бы нож, но огромное массивное существо уже настигло его и сбило с ног. Всё загрохотало — и стол, и стулья, и даже холодильник.

Жуткая вонь мокрой крысиной шерсти удушливо окутала мальчишку, и он забился в конвульсиях, стараясь высвободиться от крепчайшей хватки неопознанного организма.

— Отпусти! — ревел Максим, уже не пытаясь побороть мочевой пузырь. — Отпусти, мерзкая тварь!

— Ты же такой крутой, — сказало существо и рывком подняло Максима — теперь ноги его заболтались в воздухе. — Ты так храбро бьёшься с маленькой девочкой… Ты подумал, что некому за неё заступиться, а теперь что скажешь?!

«Ш» и «ж» в словах даже не звучали — их заменила уже знакомая «ф».

— Н-не уб-бив-вай! — только и смог выдавить Максимка, заикаясь.

— Не буду, — пообещало существо. — Сестра умоляла тебя лишь проучить. И я согласился. Если я тебя убью, ты ничего так и не поймёшь.

Монстр взял левую руку Максимки и поднёс её к своему рту. Парнишка оглушительно закричал ещё до того момента, как пасть существа широко раскрылась, обнажив кучу острых зубов внутри. Кровь выступила мгновенно после укуса, побежала по коже.

— Прощай, — сказала ему тварь и отпустила его, отшвырнула, как кусок мусора.

А потом ринулась прочь, упав на четвереньки. Только голый хвост мелькал, пока она бежала к окну.

Максим валялся, мочился и стонал. Глаза его закатились…

После этого он лежал в психушке целых пять лет и смог излечиться от ночных кошмаров… Но от заикания так и не избавился, продолжая мучительно ёрзать на начальных согласных. И шрам на руке — глубокий, остался на всю жизнь. Ему поставили прививки от бешенства и столбняка. И лечили, лечили, пока не наступила хоть какая-то ремиссия. Конечно, в эту историю никто ему не поверил. И не собирался.

Про Ларису он больше ничего не слышал. И не вспоминал. До поры.

Переборов все потрясения за десятилетие, он стал меньше заикаться, поэтому даже нашёл славную девушку, образованную. Тихую. Скромную. Ухаживал за ней, а потом женился.

Сначала она долго не могла забеременеть, но затем ей удалось. Она родила дочь.

Когда же Максим взял её на руки в роддоме, сразу обратив внимание на встревоженные лица медперсонала и своей уставшей жены, он посмотрел на пищащее маленькое существо в пелёнке и заорал.

Он увидел длинный нос, глаза навыкате и два маленьких зуба, прикусывающих нижнюю губу. У него успели забрать дочь, прежде чем он упал на пол в страшном эпилептическом припадке и стал колотиться затылком о пол, пуская густую пену изо рта.