Крюгер наносит ответный удар (отрывок из книги)

Макс дружил с Олегом со времён университета. На начальных курсах высшую математику у них преподавал профессор Герольд Анатольевич Крюгер, немец, родом откуда-то с Поволжья. По понятной причине, в студенческой среде к нему намертво прилипла кличка от имени героя фильма ужасов. Профессор Крюгер прослыл педантом, эксцентричным чудаком и человеком устоявшихся ритуалов. Низенького роста крепкий старичок, войдя в аудиторию, он доставал из серебряного портсигара проспиртованную тряпочку, заботливо протирал сначала руки, затем стол и стул. Только потом он присаживался и неспешно начинал. На практических занятиях Крюгер требовал от аудитории полнейшего внимания. Стоило лишь беспечному студенту отвлечься и потерять ход мысли, как непременно тот попадал в просак. Вызвав жертву к доске, профессор начинал с шуточного вопроса:

- Господин Романов, вы член какой партии?

Единственно верным ответом было - ЛДПР, так как все прочие политические партии профессор, мягко сказать, презирал. Если студент по незнанию отвечал не правильно, профессор отпускал едкое замечание:

- В таком случае, вы не господин, а просто - член.

Потом он распоряжался:

- Берите в руки мел! Стучите!

Герольд Анатольевич больше всего уважал в студентах умение быстро решать математические задачи. Профессор мог в любой момент вызвать к доске, передать мел из одних рук в другие, и лишь сочувствие мог вызывать, кто в тот момент зазевался.

- Врубаетесь? - строго спрашивал Крюгер.

И тогда хочешь, не хочешь, а приходилось врубаться.

Не раз и Макс и Олег попадали в его лапы. В тех редких случаях, когда удавалось ответить достойно, Крюгер повторно награждал студента почётным званием - господин, и отправлял на место, но чаще всего происходило иначе.

- Плохо, очень, плохо, член партии Романов, - говаривал Крюгер и пририсовывал жирный минус напротив фамилии Макса, - Скажите, а вы выпили бы бутылку водки залпом?

- Конечно! - бравурно парировал Макс.

- Да какая водка, если вы трезвый городите на доске такую околесицу!

Или же:

- Вот вам простенькая задачка и шанс исправиться. Имеем треугольник, на одной вершине которого сидит таракан, на другой вершине - капля мёда, а на третьей - отрава. Вопрос: какова вероятность, что таракан поползёт к лакомству?

- Один к двум, - довольный собой отвечал Олег.

- А вот и не верно! - жёлтое морщинистое лицо старика расплывалось в ехидной улыбочке, - вероятность равна единице. Вы конечно же спросите меня, почему? Да потому, что таракан не такой остолоп, как вы! На экзамене за такое выступление я непременно поставлю - кык! (так профессор называл отметку неуд). Садитесь, Олег Саммуилович.

Ниже прозвища Саммуилович в ранжире профессора падать было уже некуда. Так Крюгер величал всех нерадивых, по его мнению, студентов кафедры автоматизации технологических процессов, где заведующим состоял Саммуил Лазаревич Большов, которого математик на дух не переносил. Вообще, Герольд Анатольевич судил не только об успеваемости, но и о личных качествах студентов по-математически просто: открывал журнал, приставлял деревянную линейку к нужной фамилии и внимательно рассматривал клеточки на жёлтой бумаге сквозь линзы очков в роговой оправе. Количество плюсов и минусов, которые заработал интересовавший субъект, определяли его дальнейшую судьбу. На основании такой нехитрой статистики в конце семестра Крюгер объявлял сколько и каких оценок он планирует поставить на предстоящем экзамене, чем приводил желторотых первокурсников в замешательство. Одевался профессор временами броско, временами достаточно просто: всё зависело от настроения. Повседневный его костюм состоял из потёртых кожаных ботинок, шевиотовых штанов без стрелочек, сапфирового цвета пиджака и ядовито-жёлтого галстука-бабочки. Такой петушиный наряд свидетельствовал о хорошем расположении духа. В противовес ему, пастельные тона в одежде не сулили для студентов ничего доброго. Одним словом, если завидел на профессоре бежевый пиджак в коричневую клетку и серый ворот водолазки, тут уж лучше и не суйся.

То и дело во время сессии, на информационном стенде кафедры высшей математики неизвестно откуда появлялась распечатка с изображением профессора в образе Фредди Крюгера в шляпе и с растопыренной пятернёй острых, как бритва, пальцев-ножей. Портрет обычно венчала надпись, одна другой оригинальнее.

«Оставь надежду шедший на экзамен всяк,

Хоть будь во лбу твоём семь пядей без прикрас.

Всё тлен и суета, а вечен только мрак.

Квадратный корень Крюгер силой извлечёт из нас».

Герольд Анатольевич, завидев гнусный пасквиль, старался как можно скорее его уничтожить. Низкий рост математика не позволял свободно дотянуться до треклятой бумажки, тогда он вставал на цыпочки, судорожно тянулся вдоль стены, или подпрыгивал в надежде ухватить листовку рукой. Остатки белёсого пуха по бокам лысины беспомощно колыхались, Крюгер надсадно кряхтел. Наконец, заполучив распечатку, профессор рвал её в мелкие кусочки и неистово втаптывал в скрипучий паркетный пол. Ноздри его в бешенстве раздувались, как у быка при виде тореро, а лицо и глянцевую плешь накрывала густо-бордовая волна гнева. Тщетно преподаватели и лаборанты пытались убедить профессора не принимать к сердцу студенческие выходки. Герольд Анатольевич, положив таблетку валидола под язык, соглашался с доводами коллег, но в следующий раз всё повторялось по новой. Студенты приходили и уходили, а традиция сохранялась и, казалось, жила сама по себе, так что Герольд Анатольевич даже бросил вычислять хулиганов - уж слишком многим он перешёл дорогу.

Перед началом экзамена профессор ровными рядами раскладывал на столе картонные карточки с вопросами. Задача экзаменуемого состояла в том, чтобы одновременно и строго параллельно поверхности стола поднять два билета. Если студент вытаскивал билеты последовательно, один за другим, Крюгер без разговоров отправлял недотёпу на переэкзаменовку. Разложив карточки, Герольд Анатольевич уходил на кафедру за ведомостью, тогда в распоряжении отчаянных смельчаков появлялось несколько минут, чтобы подсмотреть расположение подходящего вопроса. Ответы принимались исключительно на специальных листах, которые профессор старательно изготавливал из старых обоев. Писать, разумеется, следовало на оборотной стороне, шероховатой, пожелтевшей от времени. Таким образом Крюгер боролся с хитрецами, которые норовили подсунуть крокодила, то есть заранее подготовленный ответ. Рисунок обоев повторялся редко, так что оставалось только гадать, откуда у математика взялась столь богатая коллекция. Кто-то из студентов пустил пулю: дескать во времена всеобщего дефицита жена Крюгера работала на обойной фабрике и даже продавала из-под полы неучтёнку, но как обстояли дела на самом деле никто доподлинно не знал.

Отношения с Герольдом Анатольевичем у Олега не заладились с первого дня знакомства. Однако худо-бедно, но он держался на плаву. Так продолжалось вплоть до финального экзамена по высшей математике, когда свобода от унижений сумасбродного профессора показалась перед носом, поманила прельстительной улыбкой и тут же капризно махнула голубым платочком. Спустя время Макс прокручивал в голове события тех дней, и на ум не приходило иного определения произошедшему, иначе, как - бредовый сон. Начиналось всё, на первый взгляд, достаточно безобидно. На консультации, которую по традиции проводили перед экзаменом в большой аудитории, Крюгер напутствовал студентов тирадой. Общий смысл её сводился к тому, как прекрасна и лаконична математика - царица всех наук.

- И запомните слова классика, - патетически завершил речь профессор,- в человеке должно быть всё прекрасно: и лицо, и одежда, и душа, и мысли.

Тут словно сам чёрт дёрнул Олега за язык. Звонким басом он негромко добавил:

- И фамилия.

Среди гробовой тишины амфитеатра его услышала, вероятно, даже старая университетская мышь в деревянном подполе. Ситуацию усугубляло то, что над столь тонкой шуткой от души рассмеялся один лишь Макс, сидевший рядышком. Остальные студенты хихикали едва заметно, уткнувшись в конспекты. Лицо Крюгера сделалось кипенно белым, на несколько секунд математик потерял дар речи. Только утром он сорвал со стены очередную студенческую поделку и едва успел отойти от приступа пароксизма. Бледно-лиловые губы профессора нервно подрагивали, налитые кровью глаза злобно сверлили Олега. Без сомнения, Герольд Анатольевич лицезрел живое воплощение многолетних насмешек.

- Вы, оба! На экзамен можете не являться!

Крюгер ткнул острым концом указки по направлению товарищей, словно накладывал на них страшное заклятье.

По первости, ни Макс, ни Олег не придали большого значения случившемуся: узнай их близорукий профессор, как пить дать назвал бы пофамильно, да и пометку в журнале непременно сделал, а значит, и переживать нечего. Однако, если после первой неудачной попытки сдать экзамен ещё теплилась какая-то надежда, после второй стало понятно, что профессор совершенно точно затаил обиду и жаждет крови. Не помогли даже извинения. После третьего захода, перед друзьями открылась вполне реальная перспектива начать карьеру на поприще военной службы. Отчаяние овладело Максом. Олег же казался одержимым маниакальной идеей проучить зловредного профессора, и уж только потом, со спокойной душой, отбыть в армию. Он предлагал Максу разнообразные варианты мести, один другого гениальнее - прожужжал все уши, как навозная муха. Сначала Олег задумал проколоть колёса на машине Крюгера, да вот незадача - старик ездил на автобусе. Потом предлагал пропитать снотворным салфетку, которой математик протирает стол, но, как оказалось, безопасную дозировку хлороформа рассчитать крайне сложно, да и подобраться к серебряному портсигару не так-то просто. Идею со слабительным в еду Олег также отмёл: профессор, крайне щепетильный в вопросах питания, не обедал в столовой и не принимал подарков. Наконец, Олег вспомнил, что у Крюгера жуткая аллергия на кошек и в голове его созрел новый замысел.

Герольд Анатольевич с середины мая и до конца лета вместе с супругой жил за городом, в дачном посёлке. Проследить преподавателя до дома не составило особого труда, стоило лишь незаметно запрыгнуть в старенький пазик, а потом сойти на конечной, что Олег и проделал. Макс колебался до последнего. В нём теплилась надежда: оставался мизерный шанс договориться полюбовно. Олег не отставал, уговаривал проучить профессора, размахивал руками, доказывал, что по сути, рисковать ничем не придётся, конечно, если всё делать аккуратно, по плану. Вот насчёт этого «если» Макс как раз сильно сомневался: слишком хорошо он знал своего товарища, но Олег умел убеждать. Поздно ночью, добравшись до посёлка на велосипедах, они пробрались на участок Крюгеров и обильно намазали валерьянкой забор, коврик у входа, дверные косяки. Под конец, смочив остатками раствора хозяйский веник, Олег, на прощание, как батюшка прихожан, окропил кусты чёрной смородины. На всё про всё ушло сто флаконов настойки, две малярные кисти и несколько дней подготовки. Самым сложным оказалось собрать по аптекам нужное количество валерьянки. Расходы в несколько тысяч полностью оплатил Олег, во-первых, как идейный вдохновитель предприятия, а во-вторых, у Макса больше ста рублей в кармане никогда не водилось. Что с него взять? Вечером следующего дня, чтобы в полной мере насладиться плодами своих трудов, друзья тайком следили за профессором. Крюгер, под стрёкот кузнечиков, возвращался из города по тропинке, поросшей подорожником. Когда старик приблизился к бревенчатому замшелому мосту над речкой, у Олега неожиданно возникла дерзкая мысль. Скороговоркой он зашептал что-то Максу на ухо. Не дожидаясь ответа, ухватил товарища под локоть и потащил вперёд, в атаку.

Герольд Анатольевич ещё утром услышал необычный и в то же время знакомый приторно-сладкий запах, но грешил на новые цветы, что жена посадила на клумбах вдоль палисадника. Сейчас, когда профессор возвращался домой, необъяснимое беспокойство охватило его.

«Надо сказать Люсе, чтобы выкопала с корнем эту вонючую дрянь», - с раздражением думал он о цветах. Вдруг неведомая сила подхватила Герольда Анатольевича под мышки и понесла, как пёрышко на ветру. От неожиданности профессор издал тонкий протяжный писк. Всё произошло стремительно быстро. Ещё недавно он беспомощно перебирал в воздухе ногами, а буквально через мгновение стоял по пояс в болотистой речке среди жёлтых бутонов купальницы. Страх сменился бешенством. Профессор сыпал проклятия, махал кулаком хулиганам, которые скрылись так же внезапно, как и возникли. Чертыхаясь, он с трудом передвигал ноги в вязкой грязи. Со дна речки поднимался едкий сернистый запах. В попытке выбраться из ловушки, профессор хватался за всё, что попадалось под руки. Жирный рогоз у берега выглядел внушительно, но стоило только за него потянуть, как раздался чавкающий звук и стебель вместе с белым корневищем выскочил наружу, а профессор по макушку погрузился в зловонную жидкость. Когда, наконец, удалось выбраться на сушу, вид Герольд Анатольевич имел весьма жалкий. Мокрый грязный костюм покрывал зелёный налёт болотной ряски, раскисшие башмаки громко причмокивали, а всё тело его сотрясала мелкая дробь, то ли от злости, то ли от холода, а скорее от всего сразу.

Словно в беспамятстве профессор добрёл до дома. У самой калитки Герольд Анатольевич топнул на рыжего кота, но тот даже усом не повёл. В исступлении толстый котяра то тёрся мордой о заборный столб, то, как суслик подобрав передние лапки, опрокидывался на спину белым брюшком вверх. Профессор в негодовании фыркнул и прошёл во двор, где его ждал новый сюрприз. По всему участку то тут, то там торчали хвосты и уши. Кошки всевозможных мастей валялись на морковных грядках, подпирали боками дверные косяки, трепали самотканный коврик у входной двери. Двор со всех сторон оглашало ласковое многоголосье кошачьих распевов. Супруга Крюгера в переднике и с веником в руках, как угорелая, носилась по огороду. Она во все стороны размахивала своим орудием, но к удивлению Герольда Анатольевича, обезумевшие кошки нисколько не страшились, а напротив, самоотверженно кидались на веник.

- Гера, ну сделай же что-нибудь! - крикнула жена, даже не взглянув на него.

Вместо ответа, профессор от души чихнул. В носу у него хлюпало, а лицо и кисти рук покрылись красными зудящими пятнами.

Неизвестно, чем могли обернуться для Олега и Макса их выходки, если бы в дело не вмешалась мать Олега. Битую неделю женщина упрашивала профессора, извинялась, плакала, доказывала, умоляла, обещала, клялась. Наконец, за неё вступилась супруга Крюгера:

- Гера, пожалей ты бедняжку, - говорила она, усадидив незванную гостью в кресло, - бог с ними с этими оболтусами. Молодые ещё, ума не нажили.

Мать Олега, тем временем, всхлипывала, громко сморкалась в носовой платок, снова срывалась в плачь. Под натиском с двух флангов, старик уступил.

- Ну, раз не нажили ума, и сил молодецких девать некуда, пусть-ка вьюноши потрудятся у нас по хозяйству, а то дел накопилась уйма и маленький возок. Дальше посмотрим.

На том и порешили. Всё лето, вместо каникул, Олег с Максом вкалывали на участке Крюгеров: копали, пололи, таскали, перебирали, косили, прибивали, поливали. Профессор не давал им спуску ни на минуту - строго следил, чтобы работники не прохлаждались без дела. Надо отдать должное, в конце августа он поставил обоим отметку удовлетворительно и они разошлись с миром. Макс только тогда выдохнул с облегчением, посчитав, что ещё легко отделался.