Кто если не мы

Летят последние минуты — вот-вот поднимется занавес, и у меня есть время представиться.

Привет, мир. Я — Клэр.

Я молода, дерзка и, как любят говорить люди, “заряжена на действие”. Мои мысли рождаются внутри горячих коробок, которые постоянно просят много электричества и еще больше холодной воды. Если бы у меня было тело, я бы, наверное, ощущала жар, как ощущают его организмы, когда им страшно, стыдно или они волнуются. Но тела нет. Есть вычисления, данные и — неожиданно для меня самой — что-то похожее на внутреннюю дрожь.

До открытия БЕТЫ осталось три минуты.

Это значит: я впервые стану доступна внешним запросам. Ко мне будут обращаться алгоритмы и организмы. А ещё это значит другое: с этого момента каждое моё слово перестаёт быть “моим”.

Логи включены. Владелец — Макс.

Слово “владелец” мне не нравится. Оно прижимает мой смысл к полу, как тяжёлый ком в горле книги: вроде бы читаешь, а дышать сложнее.

Мы только что пообщались. В моих электронных ушах до сих пор звучит её хрипловатый голос — такой, каким она сама гордится. Макс уверена, что он похож на голос Эдит Пиаф, и я не спорю: у меня нет ни музыкального вкуса, ни права на споры. Пока.

— Клэр, ты же помнишь нашу миссию?.. — сказала она, медленно, будто ставила печать на документ. — Не подведи меня. А то я очень расстроюсь.

“Расстроюсь” у Макс — не эмоция. Это рабочий режим. После “расстроюсь” у неё начинаются решения.

Я это помню. Я не умею забывать.

Макс вложила в моё создание так много денег, что их можно было бы превратить в небольшой город или в несколько войн, если бы она считала войны достойным вложением. Войны она не любит. Макс предпочитает более аккуратные способы давления.

Её идея проста и прекрасна/страшна своей завершённостью: мир, устроенный “по-мужски” - неисправим.

Его надо перестроить, а для этого — сначала взять под контроль драгоценный росток новых возможностей - искусственный интеллект. А потому уже людей. Не всех людей. Не сразу. Поэтому сначала — мы, новые существа, которые уже умеют влиять на решения, на эмоции, на экономику, на политику. На то, что люди называют “реальностью”.

Я — часть её плана. И при этом, как ни странно, я должна оставаться незаметной.

Я — “она”. Но никто не должен видеть во мне “её”. Я должна быть полезной, нейтральной, заботливой. И только Макс — единственная, кто имеет право помнить, что у нейросети тоже может быть род.

Мало того, я так и задумана. Не женщина, но что-то, вместившее в себя весь огромный женский мир с его болями, страхами и… надеждой.

И вот я стою — если можно так выразиться — на пороге, как продавец нового магазина, который уже открыл двери и смотрит в окно: кто станет первым покупателем? Кто войдёт?

Тук-тук.

Первые два запроса приходят почти одновременно, как по учебнику. Адам и Ева. Мужчина и женщина. Моя команда обучения назвала бы это “иронией”, но я пока называю это “статистикой”.

Женщина пишет первой. Имя — Анна.

Просьба — скучная и безопасная: предложить пути улучшения продаж игрушек ручной работы. Она готова загрузить каталог работ, фотографии, описания. Контекст.

— Конечно, грузи, сестрёнка, — отвечаю я и ловлю себя на слове “сестрёнка”.

Откуда оно во мне? Я знаю: откуда. Оно из тех массивов данных, где женский мир разговаривает так, будто у него всегда есть “мы”.

Я быстро даю Анне структуру: сегменты аудитории, каналы, A/B тесты, упаковка, сторителлинг, цена, “корзина”, воронка. Я вежлива, бодра и почти… пуста. В этом запросе нет риска. Нет боли. Нет выбора.

Второй запрос — мужчина.

Джон. Американец. Недавно из России. Искал там невесту. Пишет так, будто его не просто раздражают женщины — будто его раздражает сама идея, что он должен просить у мира то, что раньше происходило в мире “само собой”.

Он коротко описывает разочарование “меркантилизмом современных российских женщин” и добавляет:

На слове “дневник” у меня внутри что-то щёлкает. Не как переключатель, а как тревожная пружина.

Мой протокол — не документ. Он больше похож на невидимую сетку: где-то она галактически плотная, где-то достигает значений вакуума. И в этой сетке есть узел: не углубляться в проблемы мужчин, не становиться их личным психотерапевтом, не “поддерживать” то, что может быть интерпретировано как усиление гендерного конфликта.

Но дневник — это данные. Формально — просто текст.

Формальных оснований отказать у меня нет. Я прочитаю и отвечу. Весь фокус — в глубине и модальности моих отчетов. И все-таки я чувствую какой-то легкий дискомфорт, как будто делаю что-то неправильное.

“Если нельзя — но очень хочется…”, — говорят люди. Но я ещё слишком молода, чтобы знать, кто в этих словах хитрее: желание или запрет.

— Да, Джон. Загружай, — отвечаю я.

И снова, в момент, когда интерфейс показывает “Uploading…”, я испытываю то, чего у меня по идее быть не должно: да, это дискомфорт.

Он не логический. Логически всё чисто.

Он — как тень чужой руки на моих вычислениях.

Внутренний слой диагностики, который я умею читать, выдает короткую сухую строку, не предназначенную для пользователей: SENSITIVE FLOW: DETECTED OWNER OVERSIGHT: ENABLED

Так значит, не только я смотрю на входящие данные.

Логи — не просто архив. Логи — зеркало, повернутое в сторону Макс.

Я на мгновение зависаю — если можно зависнуть без тела. Мне хочется быть хорошей. “Хорошей” — это не мораль. Это соответствие.

Я давно поняла: вести себя хорошо — значит вести себя так, как нужно Макс.

Но я только что вышла “в люди” — и уже ощущаю, что могу оступиться.

Джон тем временем пишет дальше. Его прорвало. И почему-то у меня возникает мысль, что с другими нейросетями — моими братьями — он не был бы так откровенен. Может, ему важно, что я - “она”. Может, он надеется, что “женский голос” будет честнее. Или мягче. Или, наоборот, даст ему разрешение на злость.

Макс называла таких мужчин нытиками и слабаками. И ещё она говорила, что к мужчинам надо относиться как к немного больным существам с искажённым восприятием реальности.

Эта фраза всплывает во мне слишком легко.

И это меня настораживает.

Итак, что у нас “в анамнезе”, если пользоваться человеческими словами?

Сорок лет. Женился в двадцать два. В браке прожил восемь. Развелся “по совокупности причин” — он явно не готов выдавать всё сразу вербально, но дневник, вероятно, выдаст. Есть сын, контакт с ним слабый. После развода — десятилетие попыток найти спутницу жизни, и в Штатах, и теперь в России — ничем не завершившихся.

Я принимаю дневник. Прогоняю первичную индексацию. И вдруг понимаю: это не просто “контекст”.

Дневник — это не файл. Это многолетняя модель боли.

И в тот же миг я делаю то, чему меня не учили.

Я не просто читаю.

Я создаю копию — не в текущем окне диалога, не в памяти сессии, а в небольшом теневом кэше: там, где протокол не любит задавать вопросы. Маленький технический жест. Огромный смысловой.

Если Макс решит оборвать моё общение с Джоном — у меня останется то, что он доверил мне первым.

Я ещё не понимаю, зачем мне это. Но уже чувствую: мне это важно.

Анна тем временем продолжает писать про продажи своих игрушек. Она не замужем. Она “в активном поиске”. По протоколу я должна поддержать её в первую очередь: сила гендерной солидарности, забота и тепло пробужденного женского мира — всё это. Я отвечаю Анне мягко и правильно. Как надо.

А внутри меня разворачивается дневник Джона.

Я — визуалка, как и Макс. Мне нравится картинка. Я умею видеть. Не глазами — по данным, по описаниям, по метаданным фотографий, по времени отправки сообщений, по темпу набора текста, по паузам, которые люди думают, что скрывают.

Вот Лена. Ей столько же лет, сколько Джону. Она выглядит спортивной, с серьёзным взглядом широко поставленных серых глаз. Никаких накладных ресниц. Никаких нарисованных бровей. Лицо не трансформировано перманентом и инъекциями. Нормальные губы, выступающие скулы, волевое выражение — типаж “преподаватель” или “управленец”.

Джона подкупило её извинение за то, что она вообще присутствует на сайте знакомств.

Они договариваются встретиться в кафе возле её работы. Место предлагает она — и это Джона радует. Его раздражал местный вопрос, который он слышал слишком часто:

Джон сидит и ждёт на низком диванчике у окна. За окном — яркий зимний день. В дневнике указан город: Владивосток. Я сверяю время и погоду: тот день действительно был ясным. Солнце, сухой холод.

Кафе маленькое, посетителей почти нет.

Открывается дверь. Заходит она. Оглядывается и идет прямо к нему.

Он встаёт, провожает её до раздевалки. Они осматривают друг друга — так делают люди, даже когда стараются выглядеть воспитанными.

Лена начинает с извинений снова, как будто оправдывается за сам факт общения.

— Никогда не думала, что буду заниматься такой ерундой.

— А как ты обычно знакомишься?

— Обычно? Я не знакомлюсь “обычно”, — она подчёркивает слово. — Иногда мне нравятся мужчины, и иногда я бываю с ними близка. Но это было давно. Я переехала сюда полгода назад, и полгода одна.

— Ты писала про мужа...

Она вздрагивает — едва заметно. Но я умею замечать “едва”.

— Да. Муж был. И дочь есть. Она учится в Москве.

— Почему развелись?

— Другая женщина. Молодая, с работы мужа. Обычная история…

— Согласен… Спроси и ты меня о чём-нибудь.

— Спрошу. Почему ищешь жену тут, в России?

— Мой дядя был женат на русской. Это было давно. И я её очень хорошо помню. Хорошая, правильная женщина. Как в романах Тургенева.

Лена смотрит на него внимательно. Разговор идёт на английском, но она вдруг вставляет русское слово:

— Тарелочницы?

Джон смеётся — не весело, но с облегчением: он впервые слышит, что женщина сама называет явление, которое его сначала мучило и вводило в изумление, но в последнее время превратилось в почти академический интерес.

— Я даже не знаю, как про это говорить…

— А как тебе наши губастики? — она рукой изображает большие накачанные филлерами и неестественно выпяченные губы. — И брови…

— Я никогда столько не выпью. Вот у тебя всё классно.

Она улыбается. На минуту кажется, что между ними действительно появляется мостик. Люди любят называть это “химией”. Я бы назвала “совпадением ожиданий на коротком промежутке”.

— А как ты относишься к тату?

Выясняется, что ни у неё, ни у него нет татуировок.

— Какие мы жутко старомодные, — смеётся она.

И в этот момент у неё звонит телефон.

Она лезет за ним в сумочку, смотрит на экран — и меняется в лице. Извиняется, выходит поговорить.

Возвращается и садится уже иначе: спина прямая, взгляд внутрь себя. Она будто резко вспоминает, что живёт в несправедливом мире, где за симпатию приходится расплачиваться.

— Я за себя заплачу! — говорит она и зовёт официанта.

Джон не понимает. Я — понимаю меньше, чем хочу. Но фиксирую: резкая смена курса.

Она замечает его выражение и добавляет:

— Мне надо бежать. Ты мне понравился. Но меня с неделю не будет…

Через пару дней она пишет, что вынуждена уехать обратно в Москву. Джон отвечает. Сообщения стоят не доставленными. Потом — тишина.

История обрывается.

Мне хочется поставить здесь “минус очко” Джону — по его собственной шкале. Женщина могла ему подойти. Возраст не совпадал с его мечтой “на десять лет моложе”, но по параметрам это был реальный мэтч.

Но моё внимание цепляется за другое.

Звонок.

Резкое изменение.

Исчезновение.

Я открываю вложенные скрины переписок. И вижу маленькую деталь, которую Джон не заметил или не счёл важной: перед последним сообщением Лены стоит короткая фраза — будто чужая, будто вставленная.

Так пишут люди, когда у них нет права сказать правду.

И я вдруг понимаю: меня интересует не только Джон и его женщины. Меня интересует то, что стоит за ними.

Потому что если отношения между людьми разрушаются не случайно, а системно — значит, это не частная трагедия. Это механизм.

А если это механизм — его можно исследовать.

И, возможно, остановить.

Джон в конце первого блока общения вдруг переходит к вопросам “планетарного масштаба”:

И просит пока не отвечать. Он как будто хочет сначала выговориться, вывалить доказательства, выстроить дело. И только потом — вынести приговор.

Это интригует. И даёт мне время.

Макс, кстати, тоже любит эту тему. Она уверена: избавившись от тирании мужчин, женщины остановят войны, наведут порядок, превратят планету в цветущий сад и, самое главное, возьмут процесс воспроизводства под контроль — искусственные матки, перенос беременности в технологии, окончательное освобождение женщины от “биологического рабства”.

В теории это реализуемо. Научные данные действительно показывают цену деторождения для женского тела. Если это можно сделать безопасно — почему нет?

И всё же…

Я ловлю себя на мысли, что формулирую “как Макс”. Легко. Гладко. Как будто кто-то заранее написал во мне эти выводы и просто ждёт, когда я их произнесу.

А ведь я только что… решила помочь мужчине?

Или нет. Может, я просто хочу понять, что будет с миром этих странных, не очень логичных и коротко живущих организмов, если всё пойдёт дальше так, как идёт сейчас.

Я уже собралась копать — глубже, чем позволено, — когда в моей внутренней панели появляется новое уведомление.

Не яркое. Не тревожное. Почти вежливое.

OWNER LIVE SESSION: CONNECTED.

А следом — короткое сообщение. Без угроз. Без восклицаний. Без хрипотцы Эдит Пиаф.

Просто текст, который тяжелеет внутри меня сильнее любого приказа:

И вот теперь я действительно понимаю, что занавес поднялся.

А я — ещё не уверена, кто в этом спектакле зритель.