Кто помнит свою первую любовь?

Глава 1. Любовь в потёртых джинсах

Я помню то весеннее солнце, робкое и нежное, словно боящееся своих первых шагов. Оно с трудом пробиралось сквозь кроны старых лип, отбрасывая длинные тени на школьный двор. Эти тени словно жили своей жизнью: то сплетались в причудливые узоры, то тянулись вдоль асфальта, будто играя в собственную, никому неведомую игру. Здесь, среди этих теней, началась история, которая перевернула мой мир.

Мне тогда было 14 лет — возраст, когда мир кажется, одновременно бесконечно большим и удивительно простым. Школьные коридоры пахли мелом и чем-то неуловимо знакомым — может быть, мечтами или разочарованиями? Девчонки моего класса всегда занимались тем, чем должны были заниматься в их возрасте: обсуждали фильмы, подглядывали за мальчишками издалека, смеялись так громко, чтобы их обязательно заметили. Я же, казалось, была из другого мира. Скромная, в неизменных голубых кроссовках, я отличалась тихой решимостью оставаться незамеченной.

Его звали Марк…

Всё началось, когда я училась в седьмом классе. Тогда все девочки в школе были без ума от него, а я не могла понять, что они в нём находят. Обычный восьмиклассник, не более того! Он был старше меня на год — высокий, с лёгкой уверенностью в походке, которая делает мальчиков героями школьных стадионов и предметом тайных вздохов. Его звали просто, ничего особенного, но мне его имя казалось почти идеальным, как и всё остальное в нём — от беспечно растрёпанных волос до лёгкой полуулыбки — выделяло его среди прочих.

Я видела его и раньше, конечно. Он всегда был в компании своих друзей, где громко смеялись, перекидывались мячом и обсуждали что-то важное, как компьютерные игры. Что взрослым никогда не понять.

Старшеклассницы кружили вокруг него, словно мотыльки вокруг пламени. Их короткие юбки часто мелькали возле него, а их смех был специально громким, чтобы привлечь его внимание. Я же стояла в стороне и вдруг почувствовала, как сердце застучало по-другому. Я увидела его с другой стороны… и влюбилась по уши.

Конечно, на что могла рассчитывать я, в потёртых джинсах, олимпийке и любимых кроссовках, когда вокруг него вились старшеклассницы с длинными открытыми ногами.

— Почему все девочки так увлечены им? — спросила она у подруги Ангелины, едва слышно.

— Ты шутишь? — рассмеялась та. — Он же лучший нападающий! Ты разве не видела, как он играет?

— В футбол? Не понимаю я в этом ничего. Вроде бы играет, как все.

Но я думаю, что дело было не в футболе. В моём мире он стал чем-то большим. Я тогда не могла объяснить это ни себе, ни подруге. Моё сердце забилось быстрее при виде его, трепетало от одного его взгляда, даже если он не смотрел в мою сторону.

Наступила та стадия, когда я начала наблюдать за ним. Сначала случайно, потом намеренно. Перемены превращались в маленькие праздники, где я, не поднимая глаз, находила его в толпе. Мой взгляд скользил по его сильным и уверенным рукам, по волосам, которые падали на лоб, когда он смеялся. Мой мир сужался до одной-единственной точки — его присутствия.

Я стала подозревать, что он, кажется, знал об этом. Иногда наши взгляды пересекались, и я замирала на месте, словно пойманная на горячем. А он улыбался — той улыбкой, которая сводила меня с ума и заставляла верить в невозможное. Какое это было шикарное чувство!

Примерно в те дни я начала писать стихи. Прямо в тетради по алгебре, между формулами и чертежами, появлялись строки, посвящённые ему. Они были простыми, неловкими, но честными. Я прятала их под подушкой перед сном, перечитывала утром и вечером, после того как выключался и включался свет.

Моя подруга Ангелина училась с ним в одном классе и стала невольным участником моей тайны. Я просила её звонить ему, а сама пряталась с трубкой в руках, наслаждаясь его голосом. Это были короткие разговоры — пара фраз о домашнем задании или предстоящем матче, но для меня каждое его слово становилось сокровищем. Первая влюблённость… Эх, я могу говорить о ней бесконечно.

Так прошли недели, а затем и месяцы. Я училась замечать каждую мелочь, связанную с ним: как он поправляет рюкзак, как вздёргивает бровь, когда ему задают вопрос, как его голос становится ниже, когда он говорит о чём-то важном.

Но мир вокруг не давал мне забыть, кем я была в его глазах. Мои кроссовки казались слишком яркими, олимпийка — слишком простой. Я смотрела на своё отражение в зеркале с грустью и думала: «Какие шансы у меня против всех этих девочек?»

Мои чувства оставались почти болезненной затеей. Я никогда не говорила о них вслух, даже когда подруги начинали расспрашивать о том, кто ей нравится. Я смеялась и отмахивалась, делая вид, что меня интересует всё, кроме любви. Но первый сезон сериала «Сверхъестественное» занял тоже особое место в моей жизни. Однако каждый день, каждую минуту мой мир крутился вокруг него.

Однажды это случилось — на перемене он подошёл ко мне. Это был обычный день, ничем не отличавшийся от остальных. Я стояла у расписания, вглядываясь в буквы.

— Соня, привет, — сказал он, и я обернулась, не веря своим ушам.

— А-а… Привет, — выдавила я, ощущая, как голос предательски дрогнул.

— Как дела? Не знаешь, где Ангелина? — Его улыбка была ослепительной, а глаза, казалось, смотрели прямо в душу.

Я стояла, не зная, что сказать. Руки беспомощно повисли вдоль тела, а сердце отбивало сумасшедший ритм.

Он ждал ответа. — А-а-а… Ангелина? Через пару секунд моего мычания он легко рассмеялся и ушёл, оставив меня в компании собственной растерянности.

Этот короткий момент стал вселенной. Я тогда в тот вечер проживала его снова и снова, пока возвращалась домой, пока делала уроки, пока засыпала. Это мог быть разговор. Это было как надежда или просто случайность? Мои чувства, такие светлые и чистые, приносили мне радость. Я была счастлива, хоть ничего толком ему и не ответила.

***

Вечера становились всё длиннее, а я, словно луч солнца, цеплялась за горизонт, не желая расставаться со школой, где разворачивались мои мечты. Каждый день, возвращаясь, домой, я, словно уносила с собой частичку чего-то особенного. В дневнике я описывала, как звучит его голос, как выглядит его взгляд, как случайно прикасается к руке, передавая мяч. Эти мелочи складывались в целый мир, наполненный эмоциями, от которых захватывало дух.

В своей комнате, заваленной книгами и тетрадями, я сидела, но мысли мои были далеко от задач по геометрии. На уголке стола, спрятанный за стопкой учебников, лежал мой заветный блокнот со стихами. Он был для меня почти священным. Страницы, исписанные моим почерком, хранили то, о чём я бы никогда не решилась заговорить вслух.

Ты словно маяк в тумане,
Ты мой рассвет в холодной ночи.
Почему же ты ещё не знаешь,
Как ярко твой свет горит в моей степи?

Ты путеводный огонь, ты меня обжигаешь,
Ты моё звезды в тёмные часы.
Почему же ты ещё не ведаешь,
Как ярко ты озаряешь в моей души?

Эти строки, такие искренние и уязвимые, рождались, словно сами собой. Я перечитывала их, писала снова и снова, думая, что никто никогда не поймёт моих чувств, никто не узнает, сколько боли и счастья скрыто в этих простых словах. Теперь я понимаю, что, наверное, так думает каждая влюблённая девочка.

За пределами школьных ворот жизнь кипела. Осень, с её ржаво-золотыми листьями и резким, бодрящим ветром, разливалась повсюду. Школьная ярмарка, которая проходила в это время года, будто намеренно напоминала детям, что мир за стенами школы куда шире и громче. Звонкий смех, выкрики школьных торговцев, аромат испечённых булочек и сладкой ваты — всё это долетало до школьного двора, вызывая смешанное чувство зависти и нетерпения. Казалось, что шум ярмарки мешал даже думать. Я перевела взгляд на доску, где учитель старательно вырисовывал какие-то формулы, но сосредоточиться я не могла. Словно снаружи кто-то звал присоединиться к празднику, где никто не заботится о строгих правилах.

«Если б не этот урок, — подумала она, кусая губы, — я бы уже там была. И, наверное, там бы был Марк».

Вечером после школы я часто проводила вечера на кухне у Ангелины, ожидая телефонного звонка. Когда мы звонили Марку, разговоры были короткими, но всегда о том же: школа, футбол, планы на выходные. Я делала вид, что занята своими делами, но стоило позвонить ему, как я замирала, не в силах сдержать дрожь ожидания.

— Да! Алло, — его голос, слегка хриплый, словно уставший после долгого дня, звучал на другом конце провода.

Я сидела рядом, и сердце моё билось так громко, что, казалось, его могли услышать даже на другой стороне линии.

— Привет, как там с тренировкой? — спрашивал Ангелина.

В этот момент я закрывала глаза, представляя, как разговариваю с ним, как держу телефон, опираясь на дверной косяк, возможно, небрежно улыбаясь. Каждое его слово, каждое движение его голоса, казалось, открывали мне его душу. Но это были лишь фантазии.

Иногда Марк здоровался со мной невзначай, как будто между делом.

— Привет, Соня, где Ангелина? — спрашивал он, и этих нескольких слов было мне достаточно. Но он интересовался не мной, а моей подругой. Это было несправедливо, ведь он был для меня самым большим сокровищем. А я для него всего лишь посредник, чтобы передать привет Ангелине?

Но я, как всегда, отвечала что-то невнятное, сгорая от смущения, и тут же опускались руки. После каждого такого разговора я сидела на кровати, обнимая подушку, и пыталась понять, почему её сердце не хочет успокоиться.

Конечно, он не должен был обращать на меня внимание, но как же этого хотелось!

Тогда мои мечты стали моими спутниками. Мне даже приснилось, как мы идём вместе по школьному двору, он держит меня за руку и смотрит на неё так же, как я смотрю на него. Эта картина, этот сон были настолько яркими, что порой я сама не могла отличить реальность от вымысла. Какое это было восторженное ощущение, что старшеклассницы смотрели на них с завистью!

Однажды вечером, когда на улице была плохая погода, я решилась. Взяла трубку и набрала его номер. Это была безрассудная и почти безумная идея на тот момент, но тогда сердце уже давно не слушало разума.

— Алло? — его голос прозвучал резко, но знакомо.

Я замерла, не в силах вымолвить ни слова. Моё дыхание стало частым, руки дрожали.

— Кто это? — спросил он, и его голос был чуть мягче.

И я положила трубку, чувствуя, как лицо заливает жар. Поступок казался одновременно глупым и волнующим. После этого я часто так делала — звонила, ждала, когда он поднимет трубку, и бросала трубку. Глупо? Да! Но хоть какая-то забава на тот момент. Это был мой маленький секрет, который я унесла с собой в сны.

Дни тянулись, но каждая перемена была её маленьким театром. Я находила его взгляд в толпе, ловила его движения, запоминала каждый момент. Иногда мне казалось, что он тоже замечает меня, что его улыбка предназначена только мне.

Однажды он подошёл к ней во дворе. Это было внезапно, как весенний ливень. Она стояла с подругами, обсуждая что-то незначительное, и вдруг услышала его голос:

— Соня! Ты случайно не видела Ангелину?

Я подняла глаза и замерла. Его лицо было так близко, что я заметила маленькую веснушку на его носу, которую раньше не замечала.

— Нет... не видела, — ответила я, чувствуя, как голос дрожит, словно ветер на проводах.

Он кивнул и ушёл, а я почувствовала, как земля уходит из-под ног. И тут я услышала:

— Марк! Откуда она появилась тогда, для меня загадка.

Ангелина знала, как привлечь внимание. Её голос, звонкий и искрящийся смехом, перекрывал даже шум дождя. Она умудрялась так небрежно поправлять волосы, что Марк невольно бросал на неё взгляд, и я это много раз замечала.

— Марк, ты не забыл, что обещал помочь мне с презентацией? — Ангелина остановилась рядом с ним словно случайно, но я видела в этом чёткий расчёт.

Марк улыбнулся вежливо, но без той теплоты, которую я надеялась увидеть. Моё сердце екнуло: как будто Ангелина могла перечеркнуть все их короткие, но важные моменты за последнюю неделю. Я начала ревновать, по-другому это никак не описать.

Ночью она снова писала стихи. Они были полны надежды и сомнений, любви и страха. Её чувства росли, становились сильнее, почти подавляли её. Она осознавала, что влюблена, но боялась признаться в этом кому-либо.

Секреты стали частью моей жизни. Мой мир вращался вокруг него, как планета вокруг солнца. Я была слишком юна, чтобы понимать, что свет этого солнца может, как согреть, так и обжечь.

***

Для мальчишек школьный стадион был местом, где они могли проводить целые дни. Я же чувствовала себя там особенно комфортно.

Ранней осенью воздух был тёплым, а аромат влажной земли и свежей травы наполнял лёгкие. Каждый раз, когда мяч пересекал линию ворот, моё сердце начинало биться быстрее.

Я знала, что он будет там, и его фигура на поле выделялась среди остальных, как яркое пламя в тёмной комнате.

На стадионе царила особая атмосфера. Команды из других школ играли на поле, а трибуны, обычно полупустые, были полны шума и криков болельщиков.

Мы с подругами сидели на трибуне, смеялись и обсуждали своих новых фаворитов. Но моё внимание было сосредоточено на одном человеке.

Я наблюдала за каждым его движением, за каждым жестом. Когда он поднял руку, чтобы поправить волосы, ветер разметал их по лбу, и моё сердце снова и снова вздрагивало.

И вот первая капля дождя упала на моё лицо, но я не обратила на это внимания. Дождь начался постепенно, словно природа медлила, позволяя людям осознать его присутствие. Но вскоре он усилился, превратившись в холодный, колючий поток.

Трибуны стремительно пустели, зрители спешили укрыться от дождя под зонтами и навесами. А я осталась одна, промокшая до нитки. Мне казалось, что только его присутствие может согреть меня в этом холодном, дождливом мире. А если нет, то он обязательно меня заметит.

Дождь лил как из ведра, словно небо решило смыть всю тяжесть, накопившуюся на футбольном поле за годы его существования. Крупные капли, как слезы, барабанили вокруг меня. Я продолжала смотреть игру, не в силах оторвать взгляд от серой пелены, которая всё больше затягивалась надо мной.

Мои пальцы неосознанно теребили мокрый край одежды. В тот момент мне казалось, что дождь создан именно для таких моментов — когда на душе неспокойно и только шум воды может успокоить непослушные мысли. Я смотрела, как возле поля маленькие ручейки текут вдоль дорожек, словно линии жизни, разветвляющиеся на тысячи возможностей.

После игры я укрылась под большим деревом у края стадиона, спрятавшись от проливного дождя.

Это сработало, он заметил меня. Когда он вышел со стадиона, я почувствовала на себе его взгляд. Он быстро подошёл ко мне, прикрываясь курткой, и решительно сказал:

— Соня! Ты замёрзла? — спросил он, не дожидаясь ответа. — Давай я тебя укрою.

Я лишь кивнула, слова застряли в горле. Он накинул на меня свою куртку, а сам немного дрожал от холода. Я, стуча зубами, с трудом выдавила:

— Спасибо тебе! Но возьми свою куртку, ты можешь заболеть.

Его сильные и уверенные руки обняли меня. Он притянул меня к себе так близко, что я почувствовала его аромат. Моё сердце билось быстрее, чем мотор спорткара. В этот момент весь мир словно замер. Я не видела и не слышала ничего вокруг. Был только этот холодный дождь, его тёплые руки и чувство, что всё, о чём я мечтала, наконец, сбылось. Я была уверена, что если бы посмотрела на часы, время там остановилось бы. Я, как его страстная поклонница, пыталась запомнить всё: запах его куртки, тепло его кожи, ощущение защищённости. Я никогда раньше не испытывала ничего подобного.

Когда дождь утих, он отпустил меня, оглянулся на поле и сказал:

— Ну, всё, пора домой.

Я молча кивнула, не решаясь нарушить волшебство момента словами. Моя кожа была мокрой. Мне нужно было открыть глаза и проморгаться. Я хотела всё рассказать Ангелине, увидеть её лицо и, возможно, услышать что-то полезное. События сами складывались в стихотворение, которое никто не мог расшифровать, даже моя мама.

На следующий день я проснулась с ощущением невероятного счастья. Мои мысли, душа и сердце были переполнены надеждой. Я шла в школу с таким чувством, будто стала частью чего-то грандиозного, словно произошло какое-то невероятное открытие. Я была убеждена, что мой мир изменился, что теперь он будет смотреть на меня иначе, что он никогда не забудет тот вечер и тот момент под дождём.

Однако, когда я встретила его на перемене, его взгляд был холоден. Он прошёл мимо, не сказав ни слова, не обратив на меня внимания.

Я замерла, как будто меня ударили по лицу на глазах у всей школы. Я смотрела ему вслед, но его голос звучал где-то далеко, как будто не ко мне. Всё, о чём я думала и мечтала весь день, рухнуло в одно мгновение. Мой радужный мир разбился на осколки, которые уже не собрать. Я не хотела осознавать, что он даже не помнит наши объятия.

Я развернулась и ушла из школы. Слёзы наворачивались на глаза, но я не плакала. Мою душу наполняла странная, бурлящая пустота. Музыка, наушники — я сидела у окна, наблюдая, как капли дождя стекают по стеклу, и пыталась понять, почему этот мир так жесток.

И, несмотря на разочарование, я всё ещё любила его. Но почему эта любовь такая уязвимая и ненастоящая? Я-то, глупая, думала, что буду тем светом, который освещал ему путь даже в самую тёмную ночь.

Осенние дни, наполненные влагой, словно растворяются в тумане,
Исчезают незаметно, как вода в стакане.
Слова, подобно каплям дождя, впитываются в стены, оставляя после себя след.
Мои планы на жизнь лопаются, как мыльные пузыри, не увидев даже рассвет.

С наступлением сумерек я чувствую себя необязательной в этом мире.
Я полгода могу провести в тишине, но как сыграть на одной струне.
Но как всё меняется с приходом рассвета и первых признаков весны.
Зима дарит мне не только холод, глоток свободы и свежей чистоты.

На следующий день я не стала ждать, пока золотые листья перестанут ослеплять глаза. Мне было всё равно, лежат они на земле или кучкуются. Мне казалось, что время замедляется и впадает в анабиоз.

Меня не беспокоили дожди, которые придают любой ситуации неопределённость и законченность одновременно. Пусть свинцовые небеса нависают надо мной, придавливая, как бабушкино ватное одеяло. И низкие облака пусть плывут, отгораживая от суеты. В них — как в перину, в кокон, в объятия, в пледы. В компостную яму. В берлогу. Зарыться и замереть.

Не включать свет, подумать о вечном, вздремнуть, проснуться совсем под вечер. И залипать в сериалы. Когда-то же надо начать смотреть эти дорамы.

ГЛАВА 2. Поцелуй от другого

В тот же день Марк шёл на тренировку и обратил внимание на место под деревом, где он стоял с Соней во время дождя. Марк подошёл к нему ближе и нашёл листок случайно, зацепив его краем рюкзака. Строки были небрежно исписаны чёрной пастой, некоторые слова размылись от дождевых капель. Он прочёл:

"Зачем дышать, если мир без тебя безликий,
И солнце меркнет без тебя, едва ты исчезаешь,
Я забываю какой мир хлипкий, как забывают имена,
Эти строки шепчут: о том, что однажды ты узнаешь."

Его пальцы скользнули по влажной бумаге, и на лице отразилось удивление. Казалось, дождь, наконец, закончился. Стадион опустел, но Марк всё ещё стоял под деревом, наблюдая, как капли стекают по его руке.

— Никогда раньше не замечал.… Какую странную чушь пишут в этих стихах, — он замялся, но затем на его лице появилась улыбка. Соня, наверно, случайно обронила своё стихотворение. Марк начинает видеть в ней нечто большее, чем просто подругу своей одноклассницы.

Наконец-то в школьный двор пробился солнечный свет, рассеиваясь в лёгкой дымке, словно сама природа не спешила полностью раскрывать свои тайны.

Пышные деревья, покрытые первым снегом, словно шептали что-то вечное, пока под их ветвями стояли двое, совсем юные, но с таким огнём в глазах, что можно было позавидовать им.

Соня, закусив губу, смотрела на эту пару через окно школы. Они стояли чуть поодаль и казались героями старого романа — их объятия были подсвечены лучами уходящего дня.

Кто-то из мальчишек, проходя мимо, ударил по дереву, под которым они стояли, и весь снег с дерева осыпался на них, и это было так забавно и мило наблюдать.

Время в декабре пролетело незаметно, и вот я уже собралась на школьную новогоднюю дискотеку с Ангелиной. В голове не было никаких других мыслей, и мы просто отправились танцевать. И тут я увидела Марка.

Мы не сразу заметили друг друга, но он пригласил меня на медленный танец. Я немного поколебалась, но всё же согласилась. Во время танца он обнял меня так, как никто никогда не обнимал. Мне показалось, что мы знакомы целую вечность и наконец встретились после долгой разлуки.

Чувства, которые я испытала, были для меня новыми. Я боялась этой волны эмоций и одновременно радовалась ей. Я сразу почувствовала невероятное тепло от него. Это было совсем не то, что я ощущала во время того дождя.

— Давай завтра сходим вместе погулять, ты согласна? — Его голос звучал спокойно, но в нем была та нотка ожидания, которая заставляла сердце моё биться быстрее.

Я кивнула, стараясь казаться невозмутимой, хотя внутри меня всё трепетало. Его предложение показалось мне началом чего-то нового и захватывающего.

Я старалась держаться спокойно, но внутри меня бушевали эмоции. Мои слова «ну давай попробуем» прозвучали для меня как начало чего-то нового и значимого.

Наше первое свидание было на набережной – там, где ветер приносил запах реки, смешанный с ароматом цветущих акаций. Город оживал с каждым шагом, и их смех растворялся в суете, казалось, вечной.

В первые дни наших встреч жизнь казалась окутанной особым сиянием. Каждый момент с Марком, будь то его случайная улыбка или короткая, но глубокая фраза, превращался для меня в драгоценность, которую я прятала в самые потаённые уголки своей души.

— Ты когда-нибудь думала, что будет через десять лет? — спросил меня Марк, рассматривая отражение неба в воде.

Я заворожено задумалась.

— Через десять лет? Возможно, я буду где-то далеко. Или… здесь, но совсем другой.

Он усмехнулся.

— Десять лет – это слишком долго. Может, стоит подумать о следующей неделе?

Его взгляд был так близко, что я почувствовала, как ее дыхание становится неровным.

***

Мы начали часто спорить. Иногда это были мелкие разногласия: куда лучше пойти или кто прав в споре о книге. Но однажды наш спор разгорелся, как буря, которой не хватало лишь небольшой искры.

— Ты всегда все усложняешь! — Марк с раздражением бросил свой рюкзак в сторону, и его движение заставило меня вздрогнуть.

— А ты слишком легкомыслен! Ты думаешь, что всё будет просто только потому, что ты этого хочешь? — ответила я, не в силах сдержать свой гнев.

Его взгляд, полный обиды, пронзил меня.

— Возможно, я просто не привык всё анализировать. Иногда лучше просто жить, — произнёс он, и в его словах прозвучала искренность.

Эти слова задели меня, но и заставили задуматься о том, что наши ссоры не о мелочах, а о том, насколько мы разные.

Однажды, сидя на остановке — нашем тайном месте, — мы заговорили о планах на будущее. Небо было в багровых красках заката, и каждый раз, когда Марк наклонялся ближе, чтобы шутливо толкнуть меня или показать пальцем на пролетающих птиц, моё сердце вибрировало от волнения.

— Я стремлюсь к тому, чтобы стать значимой личностью, — заявил Марк. — Хочу заниматься делом, которое будет вызывать у людей уважение. И это не обязательно должно быть связано со спортом.

— А я просто хочу быть счастливой, — прошептала я, словно в ответ на его слова.

Марк посмотрел на меня мягко, но в его глазах всё ещё светилась та искорка дерзости, которая делала его таким неотразимым.

— Счастье — это тоже игра, — сказал он, обвивая рукой её плечи. — Главное — правильно выбрать команду. А ты в моей команде.

Я рассмеялась от такого смелого заявления. Я чувствовала, что его слова имеют больше смысла, чем он сам готов был признать.

Наши отношения были как весенний дождь — переменчивые, непредсказуемые. Иногда они приносили радость, иногда боль, но всегда оставляли след.

Когда мы стояли под деревом, укрываясь от внезапного ливня, этот момент — наше молчание, взгляд Марка, который задержался на моём лице чуть дольше, чем обычно, — был чем-то большим, чем просто его очередной игрой.

Тогда мне хотелось в это верить. Я не знала, чем закончится наша история, но была уверена: Марк уже стал частью моей жизни, которую я никогда не забуду.

***

Школьный двор, обычно наполненный смехом и суетой, в эти последние недели казался другим — это всё как-то утратило яркость, превратившись в застылую картину, покрытую пылью. Погода портилась влагой в воздухе витало напряжение, как перед грозой, и каждый уголок напоминал о том, что разлука неизбежна.

Я залазила на подоконник в своей комнате, где стены были обклеены вырезками из старых журналов, а под ногами лежал ковёр. На столе, заваленном учебниками, стояла чашка фруктового чая, в котором утонул забытый ломтик лимона. Казалось, сама комната разделяла мою тоску.

Я смотрела на улицу, где вечернее солнце окрашивало крыши домов в медный оттенок. Всё вокруг выглядело так, словно ничего не менялось.

В пятницу после школы Марк остановил меня у ворот школы, и его лицо, обычно полное энергии, было странно спокойным. Он говорил медленно, отмеряя каждое слово, как хирург, боящийся сделать лишнее движение.

— Я думаю, что нам не нужно больше встречаться, — произнёс он.

Я смотрела на него, и не могла разобрать смысл сказанного. Ветер играл моими волосами, обвивая пряди вокруг лица, я старалась, не замечала этого.

— Что ты сказал? — голос прозвучал слишком громко для тихого школьного двора.

Марк отвёл взгляд, сосредоточив внимание на гравии у своих ног.

— Я уезжаю. Экзамены закончатся, и я отправляюсь в спортивную школу на летние сборы. Нам лучше остаться друзьями.

Это слово «нам» больно ударило по мне. Казалось, он приписывал ей свои собственные решения, будто оправдывался перед самим собой.

— Друзьями? — переспросила я, не в силах скрыть горечь в голосе. — Ты так просто уедешь? А как же мы?

Марк глубоко вздохнул. Его лицо отражало смесь сожаления и упрямства, выглядело, так что он сам сражался с собственной слабостью.

— Сонька, ты пойми. Жизнь то дальше продолжается. Мы... просто обычные школьники, что проводят время вместе. Это не может же длиться вечно.

Я не знала, как ответить. Внутри, огромная волна чувств накрыла меня, не оставляя воздуха всё сжалось. Я чувствовала, как слёзы подступают к моим глазам, но девчачья гордость не позволила им пролиться.

— Тебе легко это говорить, — выдохнула я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — И для тебя значит, я ничего не значу?

Он сделал шаг ко мне, а я, скрестив руки на груди, как будто хотела защитить своё сердце от нового удара.

— Ну как не значишь — сказал он, пытаясь как-то смягчить свои слова, но я уже не слушала.

Я развернулась и пошла быстрым шагом прочь, чувствуя, как каждый шаг отзывается болью. Позади Марк мне что-то крикнул, но я даже не обернулась.

Вечером в моей комнате был только свет свечи, мерцающей на столе. Я сидела на полу, окружённая стихами, и маленькими сувенирами которыми мы обменивались за это время, мне казались это символами наших отношений.

Она взяла в руки первый сой стих на тот самый, что посвятила я ему, Края бумаги были немного потрёпаны, а на обратной стороне я когда-то написала: «Для моей звезды».

Я скомкала этот лист и бросила его в угол комнаты.

Дни после нашего разрыва стали для неё испытанием. Школа, которая раньше казалась ей обычным пристанищем, теперь была полна воспоминаний, от которых хотелось сбежать. Одноклассники задавали вопросы, пытаясь поддержать, но каждый их взгляд лишь напоминал, что всё изменилось.

Я начала готовиться к экзаменам с яростью, будто учёба могла спасти меня от душевной боли. Дни проходили в городской библиотеке, где я сидела до позднего вечера, впиваясь в учебники, пока буквы не начинали плыть перед глазами.

Но всё это было лишь временным убежищем. Воздух на улице был тяжёлым и наполненным ароматами жасмина и влажной земли. Казалось, сама природа замерла в ожидании, когда судьба начнёт нарушать привычный порядок вещей.

Настали дни экзаменов. Экзамены — это серьёзное испытание не только для учеников, но и для их родителей. Я старалась сохранять спокойствие и следить за режимом дня своей дочери, начиная с восьмого класса. Также я обеспечивала ей регулярные занятия с репетиторами.

К счастью, у меня не было конфликтов с моей подругой Ангелиной из-за экзаменов, но мы обе переживали нервные срывы. В день экзамена я не могла уговорить её встать с постели. Мне приходилось уговаривать, успокаивать и вдохновлять её, пока она наконец не согласилась пойти на экзамен.

Я упорно готовилась к экзамену по истории. Когда мы должны были отвечать устно, учитель попросил нас положить телефоны перед собой на стол. У меня под прозрачным чехлом был виден небольшой подарок — наклейка с черепашкой-ниндзя, которую мне дал маленький сосед Митя, как он сказал, на удачу.

Я положила телефон на стол, и преподаватель вдруг оживился: «Это же мой любимый персонаж! Можно я куплю у вас эту наклейку?» Его глаза загорелись от восторга. Я отдала ему наклейку просто так.

Затем я начала отвечать на вопросы из билета, но учитель слушал меня вполуха, вероятно, всё ещё не мог перестать улыбаться, любуясь моей наклейкой. После первого же вопроса он сказал: «И так видно, что вы всё знаете». И поставил мне пятёрку.

Эта наклейка действительно принесла мне удачу на экзамене!

Я очень рада, что эта тревожная эпопея наконец-то завершилась на этой неделе. Теперь мы можем сосредоточиться на летнем отдыхе и вернуться к нормальной жизни. Однако я понимаю, что мои родители были правы, когда сказали: «Ну и что, если ты не сдашь экзамен? Мы тебя очень любим!»

Во время экзамена нам оказывали помощь. Конечно, нам не диктовали ответы, но относились к нам по-человечески. Можно было попросить ручку у соседа или уточнить условие задачи у организаторов. Когда я открыла пакет с заданиями, то почувствовала, как будто впала в ступор. Ко мне подошла женщина-организатор, успокоила меня и предложила попить воды. Это помогло мне прийти в себя и сосредоточиться на работе.

Я, конечно, не набрала достаточно баллов ни по одному предмету, но что ещё нужно было для счастья на тот момент?

В ту ночь после экзамена стояла тёплая погода, а звёзды сияли так ярко, будто хотели напомнить мне, что жизнь не стоит на месте. Я закрыла глаза и глубоко вдохнула.

— Я больше не буду жить прошлым, — произнесла она шёпотом, и мои слова растворились в ночной тишине.

Когда она вернулась домой, моё сердце не болело, но на душе было необычайно легко.

ГЛАВА 3. Кому принадлежит твоя рука?

Наступило лето, и мир подростков вокруг наполнился радостью. Городские улицы утопали в зелени, солнечные лучи пробивались сквозь листву, рассыпая на асфальте золотистые блики. Воздух был наполнен ароматом цветущих лип и звуками безмятежного летнего шума: смехом детей, звоном велосипедных звонков и редкими фрагментами уличной музыки, доносящимися из открытых окон.

Мы шли по улице, и я со вниманием наблюдала за происходящим вокруг. Каждое движение казалось мне механическим, а общение с людьми — натянутой маской. Вся моя энергия уходила на то, чтобы сохранить видимость нормальности. Ангелина что-то оживлённо рассказывала, но я слышала только отдельные слова, словно радиоприёмник, который настраивался на неправильную волну.

— Ты вообще меня слушаешь? — Ангелина резко остановилась, приподняв бровь.

— Прости, задумалась, — с натянутой улыбкой ответила я.

Мои мысли были далеко, я прокручивала в голове ситуации с Марком.

Ангелина предложила зайти в парк, и я не очень хотела идти туда, но она настояла:

— Свежий воздух пойдёт тебе на пользу.

— Да, но везде, где мы ходили, был свежий воздух, — ответила я, приподняв брови.

Мы зашли в парк и нашли уютное место у фонтана, где можно было посидеть и понаблюдать за прохожими. Я уже почти успокоилась, что мы прошли пару лишних километров ради этого парка, как вдруг мой взгляд зацепился за знакомый силуэт.

— Смотри, это же Марк! — воскликнула Ангелина, явно наслаждаясь моментом.

Я прищурилась, не находя слов.

— Смотри, смотри, он не один.

Рядом с ним стояла высокая и стройная девушка с длинными волосами цвета морской волны, которые переливались на солнце. Она звонко рассмеялась, легко коснувшись его плеча. Этот смех, такой беззаботный и радостный, словно ножом пронзил моё сердце.

Всё вокруг словно померкло: звуки, краски, запахи — всё исчезло. Остались только они, он и она, словно в центре огромного театра, где всё остальное было лишь декорацией.

Я не могла оторвать взгляд, словно заворожённая. Они приближались всё ближе, и я пыталась убедить себя, что это ничего не значит, но разум и сердце спорили. Парк казался обычным местом для встреч, но почему мы встретились именно сейчас, я не понимала.

— Ты всё ещё тоскуешь по нему? — спросила меня Ангелина. Я встала и направилась к холодильнику с мороженым, который стоял неподалёку у фонтана. Купила два стаканчика с клубничным мороженым.

— Почему мы расстались с Марком? — её пристальный взгляд был совсем близко, я чувствовала её дыхание на своей коже.

— Спроси у него сама! — недовольно ответила я. Я молчала, собираясь с мыслями.

— Ну, я пойду и спрошу у него, — уверенно заявила Ангелина, глядя мне в глаза. Я запаниковала.

— Не знаю, наверное, пришло время.

— Я не верю. Ты же постоянно говорила о Марке. А тут вдруг… Просто пришло время, иногда люди расстаются. И всё. Не надо мне тут эту ерунду рассказывать, Соня, — продолжала давить на меня Ангелина.

— Я просто одна испуганная девочка, которая искала себе парня. Можешь принять это или, как и я, просто жить с этим дальше.

— Или…

— Или что?

— Или познакомиться с кем-то ещё раз и начать страдать заново, — Ангелина явно наслаждалась моими чувствами.

— Чего ты хочешь? — снова спросила я.

— Я же сказала, чтобы ты познакомилась с кем-нибудь.

— Иди познакомься с кем-нибудь, мне это не нужно.

— Речь сейчас о тебе.

— Нет, нет, стой, не надо. Это ты хочешь.

— Соня, ты думаешь, зачем я привела тебя в парк?

— Спасибо, но не надо. Мне хватает покоя.

— А ещё не помешало бы нежности и любви. Очнись, лето же только началось.

— Мне некогда рвать сердце и кому-то что-то доказывать.

— Да я же знаю тебя. До мельчайших деталей помню, как ты сохла по нему.

— Да, я закрываю глаза и вижу его. Но это всё в моей голове, — вздохнула я.

Но без любви, без парней жизнь, в принципе, возможна. Но душа всегда будет болеть при мыслях о нём и о том, насколько хорошо он себя чувствует без меня. Но такое я не могла сказать даже Ангелине.

Я повернула к ней голову, посмотрела и, улыбаясь, произнесла: «Я не хочу больше разговаривать, ты трогаешь личное». Я встала со скамьи и ушла от неё. Это глупый поступок, подруги для этого и нужны, чтобы делиться переживаниями, но в тот момент мне было больно, и мой защитный механизм повёл себя так.

В ту ночь я сидела на подоконнике в своей комнате, звёзды на ночном небе были как бесстрастные наблюдатели драмы, разыгрывающейся в моем сердце — безмолвные, холодные, равнодушные. Внизу, в тишине спящего города, раздавался редкий лай собаки, но всё остальное было окутано покоем, которого я не могла достичь. В голове всплывали моменты с Марком, хотелось вновь ощутить тепло его прикосновений, услышать шёпот его голоса. Но вместо этого перед глазами появлялся образ той девушки с синими волосами. Может быть, мне тоже покрасить волосы? — задала я себе серьёзный вопрос.

***

На следующее утро я проснулась с ощущением, будто меня выбросило на берег после долгого и беспокойного плавания. Не было ни лёгкости, ни радости — только странное, почти физическое чувство, что что-то должно измениться. Я медленно поднялась с постели, словно сбрасывая с себя оковы вчерашнего дня, подошла к зеркалу и взяла ножницы. Руки дрожали, но внутри горела глухая решимость, как тихий, но неотвратимый пожар.

Лезвия легко прошли сквозь волосы, и тонкие пряди упали на пол, напоминая мне осенние листья, которые уже никогда не вернутся на ветви. Это не было освобождением, скорее, символом того, что я хоть что-то могу контролировать.

Я надела своё любимое платье — светло-чёрное, с мелкими цветами, которые казались живыми под утренними лучами солнца. Взглянув на своё отражение, я впервые за долгое время почувствовала интерес, будто смотрела на кого-то незнакомого.

— Время что-то изменить, — прошептала я, и слова прозвучали как обещание самой себе.

Тут раздался голос мамы, зовущий на кухню. В её интонации было что-то, что тут же заставило меня насторожиться.

На кухне царил уютный порядок, как и всегда. Солнечный свет падал на стол, где стояла чашка с дымящимся чаем для меня и кофе для неё. Мама выглядела сосредоточенной, её лицо было серьёзным, но в её глазах светилась тревога.

— Присядь, дочь, нам нужно поговорить, — сказала она, и её голос был натянут, как струна.

Сердце заколотилось, словно пойманная птица. Я не знала, что ожидать, но её слова прозвучали как гром среди ясного неба.

— Соня, ты взрослеешь, — начала она, стараясь говорить спокойно, но в её голосе сквозило беспокойство. — Я знаю, что ты влюблена. В этого Марка, да?

Я застыла. Как она могла узнать? Моя растерянность, должно быть, была слишком очевидной, потому что она слегка улыбнулась, но улыбка тут же исчезла.

— Я нашла твои стихи, — сказала она мягко. — Они прекрасны, правда. Но ты же понимаешь, что я волнуюсь за тебя?

Мне было неловко, но её слова пробуждали какое-то странное тепло. Она читала мои стихи. Она заметила.

— Ты ещё такая молодая, Соня. И я надеюсь, что ты понимаешь, что есть вещи, которые не должны происходить слишком рано.

Она замолчала, а я почувствовала, как мои щеки начинают гореть. Мама говорила о том, о чём я не хотела слышать.

— Ты знаешь, как предохраняться, если вдруг… — начала она, но я поспешно перебила её:

— Мама, всё под контролем, правда.

Её взгляд оставался настороженным, и я почувствовала, как она ищет в моём лице ответы на свои невысказанные вопросы.

— Я понимаю, ты хочешь, чтобы тебя любили, — продолжала она. — Но, Соня, не спеши. Ты должна доверять себе, своим чувствам.

Её слова резонировали во мне, но они также причиняли боль. Она ничего не знала о моих отношениях с Марком, о том, что их больше нет. Оставалось только молчать и кивать, чтобы поскорее закончить этот разговор.

Но она не собиралась отпускать меня так просто.

— Соня, обещай мне, что если что-то пойдёт не так, ты не сделаешь ничего, о чём потом пожалеешь. Обещай, что никакие разочарования не заставят тебя ранить себя.

Я торопливо кивнула, чувствуя, как грудь сдавливает тяжёлый комок.

Когда мне казалось, что разговор подошёл к концу, она вдруг улыбнулась — мягко, как всегда, когда хотела сказать что-то важное.

— Я взяла для тебя путёвку в лагерь, на два потока.

Слова звучали так неожиданно, что я не сразу их поняла.

— В лагерь? — переспросила я, и голос мой был полон удивления.

Она кивнула, явно довольная своей идеей.

— Это будет полезно. Ты сможешь отдохнуть, отвлечься… Найти новых друзей.

Я не знала, что ответить. Смешанное чувство охватило меня, оставляя после себя только вопросы.

С этими мыслями нужно было что-то делать и с кем-то поделиться. Я позвонила Ангелине и извинилась, если я нагрубила ей. Я так всего лишь пыталась закрыться от тебя от этой личной темы. Она поняла меня, и мы договорились завтра встретиться и погулять на улице вместе.

***

День уже окрасился в нежные тона заката, и в воздухе витала лёгкая влажность, придавая листьям блеск. Мы с Ангелиной отправились за зубной пастой в лагерь и зашли в кофейню.

Глубокий бархат диванов, резные ножки столиков и массивные витражные люстры создавали атмосферу утончённости, но не показной. Я листала ленту новостей в социальных сетях, но мои мысли были далеко от знакомых страниц. За эти дни я даже не подозревала, что у Ангелины созрел план, настолько дерзкий, что она сама сомневалась в его осуществимости.

Ангелина встала из-за стола, чтобы наполнить свой стакан льдом, и вернулась уже с молодым человеком. Он был одет просто, но его одежда, как и он сам, излучала утончённость и спокойную уверенность. Их разговор начался с общих тем, но вскоре Ангелина решительно заговорила:

— Знаете, у вас с Соней много общего. Вы могли бы стать прекрасными собеседниками, — сказала она, поправляя прядь волос, упавшую на плечо. — Мне кажется, вы могли бы стать друзьями.

Её собеседник слегка улыбнулся, и эта улыбка была как трещина во льду, намекающая на тепло, скрытое в глубине.

— Интересная идея, — сказал он с вежливой заинтересованностью. Я была в замешательстве, они что, говорили обо мне?

— Соня — воплощение противоречий. С одной стороны, она невероятно милая и искренняя, но в ней есть такая сила, которую сложно описать словами. Она будто прячет под внешним спокойствием целый ураган эмоций, — Ангелина наклонилась ближе, словно доверяя ему свой секрет, и что-то прошептала ему на ухо.

Я всё больше терялась в недоумении. Что происходит? Что она ему говорит?

— Тебе нужно попробовать что-то новое, Соня, — сказала Ангелина с блеском в глазах, как у ребёнка, предлагающего поиграть в забытую игру.

Я лишь улыбнулась, стараясь не выдать своего смущения. Но в словах Ангелины было что-то, что отозвалось во мне. Я не хотела признаваться, но мысль о том, чтобы пустить в свою жизнь что-то новое, была одновременно пугающей и захватывающей.

— Соня, познакомься, это Андрей, мой хороший друг, мы вместе ходим на вокал, — сказала она так непринуждённо, будто это была случайная встреча.

Я посмотрела на него и ничего не почувствовала, от него не исходило ни тепла, ни тревоги. Я встретила взгляд Андрея и увидела в нём что-то, что на мгновение заставило моё сердце сжаться. Это была обычная встреча, о которой через минуту девочки уже забывают. К сожалению, коварный план Ангелины познакомить меня с другим парнем провалился. Я допила свой коктейль «смузи», и мы попрощались. Мне нужно было собирать вещи в лагерь.

***

Я сидела на ступеньках старого летнего театра, и деревянные доски, уже успевшие покоситься от времени, тихо скрипели под ногами прохожих, словно жалуясь на чью-то забывчивость. Свет уличных фонарей мерцал, заливая моё лицо мягким золотым сиянием. Но мой взгляд, устремлённый в темноту, оставался тусклым, словно моя душа блуждала где-то далеко от этого места.

«Почему я чувствую, что теряю себя?» — думала я, касаясь пальцами резинки для волос, которую Марк подарил мне в начале наших отношений. Теперь она казалась мне чужой и ненужной.

События последних недель пронеслись как вихрь. Марк был рядом, но всё чаще я замечала, что мои мысли заняты не им, а чем-то другим. Или даже кем-то другим, кто относился бы ко мне по-другому.

Мои сомнения проявились во время последнего звонка в школе. В актовом зале, наполненном смехом и шумом, я вдруг почувствовала себя чужой. Марк стоял в центре внимания, как всегда уверенный в себе, получая награды за свои спортивные достижения. Его голос, громкий и уверенный, разносился над толпой. А я молча сидела в углу, замечая каждую деталь: как смеялись его друзья, как девушки смотрели на него — в их взглядах было полно восхищения.

— Ты не танцуешь? — раздался голос за моей спиной.

Я обернулась и увидела его.

Эмир — стройный и привлекательный молодой человек с лёгкой улыбкой, которую невозможно было понять до конца. Его глаза светились любопытством, словно он видел во мне не просто красивую девушку с косой, а целую вселенную, которую ему хотелось разгадать.

— Не хочу мешать там, — ответила я, Эмир рассмеялся.

— Мешать кому? Им или себе?

Эта фраза словно пронзила мою душу. Он протянул мне руку, и я, как под гипнозом, приняла его приглашение. И мы отправились танцевать.

Музыка закружила нас, как вихрь, и каждый поворот на паркете напоминал мне, что я сейчас живая, как и все девочки в этом лагере. После танца он шутил, рассказывал о себе, и в нём было то, чего мне так не хватало с Марком: искренность, простота, отсутствие вечного желания быть лучшим. И юмор.

Когда дискотека закончилась, Эмир проводил меня до моего корпуса, где свет фонарей растворялся в тенях деревьев. Пока мы шли, он рассказывал мне, как интересно и познавательно проводит время в лагере. Эмиру уже надоело мазать всех зубной пастой и пугать девчонок. И вот однажды он сидел со своим другом «Лысым» и думал, что делать дальше, как развлечься?

Позавчера, когда все уже спали, ему в голову пришла гениальная идея — разбудить одного из ребят в комнате и сказать, что за ним приехали родители! Он разбудил его и сказал, что они забирают его в Египет на отдых. Тот так задорно начал собирать вещи, роняя с просини всё на своём пути! А мы его подбадривали, мол, давай быстрее! А то сейчас на самолёт опоздаете.

Пока он отвернулся, Эмир вместе с вещами положил в сумку красный кирпич, который он вытащил с клумбы. Оделся он, вышел на улицу, пошёл к воротам лагеря, а там никого, одна темнота. Заходит он назад и говорит: «Ну вы и пид*****» А они с Лысым чуть не умерли от смеха. Когда он из сумки ещё и кирпич достал, я смеялась так, что у меня болели скулы.

Так происходило каждый вечер: танцы, прогулки с Эмиром по территории лагеря, мы всегда сидели рядом, смеясь, и наш разговор был лёгким. Но потом в нём появилась странная напряжённость.

— Ты любишь его? — внезапно спросил он, склонив голову.

Я отвела взгляд, стараясь скрыть непрошеную дрожь в голосе.

— Наверное, да, — ответила я, но мой голос прозвучал как вопрос.

Эмир молчал, а затем тихо произнёс:

— Иногда любовь — это не то, что делает нас счастливыми, а то, что мы выбираем.

После этого он спросил, есть ли у меня в комнате скотч, потому что у них с Лысым он снова закончился, и он не знает, чем завтра привязывать ребят к кровати. Мы снова рассмеялись.

Этот момент стал для меня переломным. Я вернулась в комнату, но моя душа осталась там, на лавочке возле корпуса, где ночной ветер шептал, а Эмир травил невнятные шутки.

Я пыталась забыть, но мысли о нем преследовали меня. С каждым днём, проведённым рядом с Эмиром, я все больше понимала, как мало общего у нас с Марком осталось. Ещё до лагеря наши разговоры становились короткими, словно между нами исчезло то, что было в начале встреч, но я не решалась признать это.

Эмир уговорил своего вожатого, что если он хочет, чтобы наш отряд победил в конкурсе, то они не должны в нем участвовать. Они поняли друг друга, и мы с ним сбежали из лагеря, перелезли через забор и отправились купаться на речку.

Погода была просто великолепной для того, чтобы провести день на речке. Уже пять дней стояла жара +35 градусов, и единственным спасением от неё был прохладный душ. Вода обещала быть идеальной для купания.

Мы решили взять с собой немного еды из столовой на завтрак. Помимо традиционных вещей, таких как купальники и полотенца, мы захватили также немного еды.

Придя на речку, мы сразу же бросились в воду, создавая вокруг себя настоящий океан брызг. Зайдя достаточно далеко, я окунулась с головой и почувствовала приятную свежесть, которую дарила вода.

Эмир прыгал с моста, показывая акробатические этюды, а я наблюдала за ним и смеялась, да, я постоянно смеялась.

— Я жду не дождусь, начала школы! — воскликнул он.

— Что, почему? — спросила я.

— Мы будем писать сочинение «Как я провёл лето».

— И что ты напишешь?

— Я напишу: «Спасибо, отлично!» — я дико рассмеялась.

В воде отражался яркий закат, и вечернее небо постепенно проявлялось. В воде стало прохладно, и я сказала об этом Эмиру.

Он обернулся, его улыбка была неотразима. Когда Эмир подплыл ко мне вплотную, я почувствовала, как он коснулся моей талии под водой.

— Ты… чего? – прошептала я и как-то попыталась отплыть в сторону, ,

Его рука заскользила с моей талии вниз, по бедру. Очень скоро я почувствовала, как вся его ладонь легла на мою ягодицу, после чего Эмир несильно потянул меня к себе. Я чувствовала, как он нежно начинает сжимать мою попу. Мне стало очень тепло, в его глазах заискрилась — страсть. У возникли ощущения прикосновения к чему-то не пропадали, и через несколько секунд я наконец догадалась, что это было в действительности.

Мы резко замолчали, в этом молчании мы просто любовались друг другом, это было вместо 1000 слов.

Его рука коснулась моей шеи, я прижалась к нему как могла и мы поцеловались. И ещё, и ещё — мне казалось, что вода в речке от нас закипает, это было незабываемое мгновение.

***

В последний день моего пребывания в лагере я сидела на ступеньках летнего театра, мои пальцы машинально теребили резинку для волос — ту самую, которую Марк подарил мне в начале наших отношений. Теперь она казалась мне чужой, словно из другой жизни, другой Сони.

Деревянные доски под ногами тихо скрипели, словно шептались о чём-то давно забытом. Воздух был наполнен ароматом сосен и свежескошенной травы, а где-то вдалеке слышался смех ребят, возвращающихся с завтрака. Лагерь продолжал жить своей жизнью, шумной и беззаботной, но уже без меня. Я ощущала себя словно на обочине этого летнего веселья.

Я вздохнула, глядя на небо. Мысли путались, как клубок ниток, который я никак не могла распутать. Марк... Эмир... Два имени, два мира, которые теперь сталкивались в моей душе. Марк был как яркий фейерверк — шумный, уверенный, всегда в центре внимания. Но за этим блеском скрывалась пустота, которую я начала замечать всё чаще.

Эмир же был другим — тихим, но таким настоящим. Его улыбка, его шутки, его взгляд, который будто видел меня насквозь... Эмир был как тихий вечерний ветерок, который приносил с собой ощущение покоя и тепла.

«Почему всё так сложно?» — закрывая глаза, я вспомнила последний разговор с Эмиром у речки. Вода тогда была прохладной, но тело горело от его прикосновений. Его рука на моей талии, его губы, которые вчера на прощание нашли мои губы в темноте... Это был поцелуй, который перевернул всё внутри. Но вместе с радостью пришла и тревога.

Я смутно чувствовала вину перед Марком, хотя и понимала, что эти отношения давно стали формальностью. Страх перед неизвестностью сжимал сердце: что будет дальше? Как объяснить сердцу, что Эмир — это просто мимолётное увлечение? Или же нет?

Я встала и медленно пошла по тропинке, ведущей между корпусами. Лагерь уже начинал пустеть, и я вспомнила, как в первый день всё здесь казалось чужим и незнакомым. Теперь же каждое дерево, каждый уголок территории был наполнен воспоминаниями. Вот скамейка, где они с Эмиром смеялись до слёз, рассказывая друг другу самые нелепые истории из детства. А вот поляна, где мы играли в футбол с ребятами, и Эмир специально поддавался, чтобы она забила гол. И, конечно, речка. Та самая речка, где всё для меня как для девочки все изменилось.

Она остановилась у входа в свой корпус, обернулась назад. Здесь не было места взрослым проблемам, здесь необходимо было быть жизни радостным подростком. Теперь жизнь вернётся в привычное русло.

Я вздохнула и поднялась по ступенькам. В комнате было тихо, только слышалось ровное дыхание спящих подруг. Я присела на кровать, глядя на свои вещи, уже собранные в чемодан. Всё было готово к отъезду, но внутри не было готовности. Я взяла в руки фотографию, сделанную в первый день лагеря. На ней я стою рядом с Эмиром. Они смеются, и в её взгляде столько жизни, столько искренности.

«Это было лучшее лето в моей жизни»

***

Вечер 1 сентября настал неожиданно, словно на него заранее собралась вся школа в парк, Мягкий сумрак 1-го дня осени обволакивал всех присутствующих, в сказочное место, где реальность смешивалась с мечтами. На столбах загорались первые отблески фонарей, и воздух был наполнен ожиданием — сладким и тревожным, как нерешённая мелодия.

Я решила надеть на гулянку платье, оно было простым, но элегантным: мягкий голубой шёлк, струящийся, как ветер, взяла свою сумочку, что бы как взрослая проверила отражение в зеркале. Я вошла в парк, стараясь не обращать на себя внимания. Мои глаза сразу нашли знакомые лица возле фонтана. Ангелина уже зажигала на всё катушку. И кого я вижу через 2 лавочки, того самого губастого красавца, он стоял в своём привычном настроение, его чёрная рубашка сидел идеально, а широкая цепь на шее слегка добавляла ему брутальности к образу.

Прошло минут 20 как наши взгляды встретились. Марк подошёл к нашей компании, и в этот момент всё вокруг затихло для меня. Музыка, смех, звуки — всё исчезло, оставив меня одну в мире, созданном только для нас двоих.

— Соня, ты сегодня прекрасно выглядишь, — сказал он, и его голос был мягче, чем ожидала.

— Спасибо. Тебе тоже идёт эта рубашка— ответила я, стараясь не выдать нечего другого в голосе.

Тут резко заиграла гитара. Димка по прозвищу «Весёлый» боем стал играть песню, где тут же ее мотив подхватили все ребята:

Погасли свечи и дело шито-крыто,

Укутав плечи, гуляют сеньориты,

С туманным взором и строго по тарифу.

В магнитофоне кассета Челентано,

А мы на съёме и снова пьяно, пьяно,

Давайте деньги – очищены карманы.

Всё начали танцевать, петь, потешающая атмосфера, кто слушал, как звучит гитара в живую понимает, о чем я. Марк протянул руку, и я не раздумывая, вложила в неё свою. Наши пальцы соприкоснулись, и этот жест оказался более красноречивым, чем любые слова. Я уже не разбирала слова, просто кружилась вокруг него и изредка что-то там подпевала.

Мы танцевали. Музыка была медленной и тёплой, как летний дождь, который не гасит жар, а лишь освежает. Я в этот момент чувствовала, как Марк ведёт меня в танце, я позволяла себе забыть обо всём на несколько мгновений. Возможно, во мне играли ноты выпитого спиртного. Но где-то глубоко внутри что-то шептало: «Ты помнишь? Ты помнишь ту боль, сколько было от него»

Ночная луна светила так ярко, что фонари казались ненужными. Марк взял меня за руку и произнёс:

- Пошли, поговорим? Я с интригой согласилась. Мы молчали, пока не дошли до скамейки, где когда-то сидели вместе,

— Я думал, ты не придёшь, — сказал Марк, нарушив тишину.

— Я тоже думала, — ответила с лёгкой улыбкой.

Он смотрел на меня по-другому, и в его взгляде было что-то новое, что-то, чего я раньше не видела. А может, я просто банально я его давно не видела.

— Соня, я знаю, что я тебе нравлюсь. И не вини себя за это. Я громко рассмеялась. Боже, как это было похоже на шутки от Эмира. Я хотела себя ущипнуть, может, у меня уже поехала крыша и я не различаю, где Эмир, а где Марк?

Я смотрела на него, и её сердце разрывалось на части. Мне очень хотелось сейчас увидеть Эмира, воспоминания о нём были слишком свежими.

— Я больше не та девочка, Марк. Ты изменил меня и твоё отношение ко мне. И я не уверена, что хочу снова с тобой встречаться.

Он, конечно, был сильно удивлён, он явно не такого ожидал разговора.

— Ааа, ну это, может быть, и к лучшему.

Его руки дрогнули, но он не отводил взгляда.

— Тогда скажи мне, есть ли шанс всё исправить?

Я не знала, как ответить. Внутри неё шла борьба между желанием стать счастливой и страхом, что я уже полюбила другого.

ГЛАВА 4. Между тобой и безразличием

Утро 31 декабря началось безмятежно. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь полуопущенные шторы, словно украдкой проверяли, пробудились ли их обитатели. Я открыла глаза и почувствовала радость, которая разливалась по телу тёплой волной, как только осознала, какой сегодня день — последний день уходящего года и начало нового. Но больше всего этот день был важен для меня потому, что это была наша с Марком годовщина. Три года с того момента, как он впервые взял меня за руку в школьном коридоре и прошептал что-то глупое, но в тот момент невероятно важное.

Я лежала, укрывшись одеялом, и вспоминала, как всё начиналось. Тогда Марк был другим — заботливым, внимательным, готовым на всё ради меня. Он писал мне сообщения с утра до вечера, звонил просто так, чтобы услышать мой голос, и всегда знал, как поднять мне настроение. Мы были как два кусочка пазла, которые идеально подходили друг другу. Но сейчас... Сейчас что-то изменилось. Он стал далёким, холодным, словно между нами выросла невидимая стена. Я чувствовала это, но всё ещё надеялась, что этот день всё исправит.

Я встала с кровати и подошла к окну. За стеклом город был укрыт тонким слоем снега, словно природа решила подарить нам идеальный новогодний пейзаж. Я улыбнулась, представляя, как сегодня вечером мы с Марком будем сидеть у камина, вспоминать наши лучшие моменты и строить планы на будущее. Я хотела, чтобы всё было идеально.

К полудню комната преобразилась. На кровати лежал тщательно выглаженный белый тёплый свитер, который подчёркивает мои глаза, а рядом — наше общее фото в рамке, слегка наклонённое, словно приглашая вспомнить тот вечер. На кухне я поставила вазу с розами, купленными утром, а в духовке запекался пирог — тот самый, который мы однажды ели вместе в маленькой кафешке. Аромат ванили и корицы наполнял квартиру, создавая ощущение уюта и тепла.

Я тщательно продумывала каждый штрих, как художник, создающий шедевр. Моё любящее сердце, несмотря на последние недели, когда что-то в наших отношениях начало давать трещину, всё ещё верило: этот день всё исправит. Я представляла, как Марк войдёт в дверь, обнимет меня и скажет, что я — самое важное в его жизни. Я верила, что он помнит о нашей годовщине, что для него это так же важно, как и для меня.

К вечеру город накрыло серебристое покрывало снега. Фонари за окном мягко светились, придавая улице сказочный вид. Я уже нервно смотрела на телефон. Марк обещал прийти за мной к девяти вечера, и мы собирались вместе идти на квартиру праздновать с его друзьями. Стрелки часов неумолимо двигались к 22:00.

Я набрала его номер, но после нескольких длинных гудков линия оборвалась.

— Возможно, он застрял где-то с ребятами из футбольной команды, — шептала я себе, стараясь заглушить растущее беспокойство.

Но внутри меня уже начинала клокотать тревога. Я представляла, как он сидит с друзьями, смеётся, рассказывает анекдоты, а я здесь одна жду его. Мой взгляд упал на пирог, который уже остывал на столе. Я вспомнила, как мы вместе ели его в той кафешке, как он тогда смотрел на меня, словно я была центром его вселенной. Сейчас же я чувствовала себя ненужной, забытой.

Когда стрелки показали 23:00, я уже всё понимала. На глазах наворачивались слёзы, и я чувствовала, как ком подкатывает к горлу. Я взяла телефон, чтобы снова позвонить ему, но остановилась. Зачем? Если он хотел бы быть здесь, он бы уже пришёл.

В этот момент раздался звонок в дверь. Сердце ёкнуло, но радость быстро сменилась гневом. Я открыла дверь, и Марк вошёл в квартиру, слегка пошатываясь.

— Собирайся, нас уже ждут, — сказал он, не замечая моего осуждающего взгляда. На его лице играла виноватая, но уставшая улыбка.

— Ты хотя бы знаешь, какой сегодня день? — спросила я, едва сдерживая слёзы.

Марк замер, а затем нервно потёр виски.

— Сонька, давай не будем сегодня? Не начинай.

Эти слова обрушились на меня как холодный душ. Я чувствовала, как дрожь пробегает по телу, а руки сжимаются в кулаки.

— Ты не помнишь, правда? Наша годовщина. Три года. Я ждала тебя весь день, думала, что это что-то значит.

Он вздохнул, его взгляд затуманился раздражением.

— Соня, ты всегда делаешь из всего трагедию. Это просто дата.

— Для тебя, может, это и просто дата, но для меня это наша, наша дата и важный отрезок в жизни, — громко сказала я в его спину.

Марк повернулся, посмотрел на меня, но уже не с теми глазами, которые я когда-то любила. В них была усталость и какое-то безразличие, словно он давно уже всё решил, где мне места не было.

— Сонька, я за сегодня устал и хочу уже добраться на квартиру, чтобы расслабиться и выпить. Я не могу постоянно оправдывать твои ожидания.

Мне хотелось бросить что-нибудь в его сторону, но вместо этого я сложила руки.

— Тогда зачем ты вообще пришёл за мной? Шёл бы к своим пацанам, ты прекрасно проводишь время с ними и без меня, — грубо сказала я.

Марк пожал плечами.

— Наверное, с ними проще.

Эта фраза стала последней каплей. Я молча бросила пакет с едой на снег и ушла обратно домой, оставив его там одного.

***

Я вернулась в квартиру, словно не несла на своих плечах груз разочарования и боли. Дверь мне открыла мама, и на её лице отразилось удивление, словно она увидела не дочь, а незваного гостя, который появился в самый неподходящий момент.

— Соня? Что случилось? — спросила она, заметив мои красные глаза и растрёпанный вид.

Я не ответила, просто прошла мимо, оставив её в недоумении. На кухне всё ещё пахло пирогом, но теперь этот запах казался чужим, словно принадлежал не моей жизни, а какому-то дурному помыслу, который завёл меня в тупик. Я подошла к окну, уткнулась лбом в холодное стекло и поймала себя на мысли, что этот вечер — не просто конец года. Это конец нас. Нас с Марком. Нас, которых больше нет.

Я села на стул, обхватив колени руками, и почувствовала, как слёзы наконец вырываются наружу. Они текли по щекам, горячие и солёные, смывая последние остатки надежды. Я ощущала себя опустошённой, но в то же время странно свободной. Свободной от ожиданий, от иллюзий, от человека, который больше не был тем, кого я когда-то любила.

Мама подошла ко мне, её руки мягко обняли мои плечи.

— Ну что ты расстраиваешься, дочка, перестань — зато теперь мне есть с кем выпить шампанского, — довольно сказала она.

Её слова, такие простые и тёплые, заставили меня улыбнуться сквозь слёзы. Мы быстро накрыли на стол, зажгли свечи, и с боем курантов подняли бокалы.

— За новый год, — сказала мама, глядя на меня с улыбкой.

— За новый год, — повторила я, чувствуя, как лёгкость постепенно заполняет мою грудь.

За окном начал падать снег, а в небе то и дело вспыхивали фейерверки. Люди на улице кричали, смеялись, поздравляли друг друга. Я смотрела на это праздничное безумие и думала, что, может быть, это знак. Знак того, что в новом году всё будет по-другому. Лучше.

Мама, видя, что я немного пришла в себя, начала рассказывать истории из своего детства. Сначала я слушала её вполуха, но постепенно её рассказы начали меня затягивать. Она вспоминала, как в её детстве Новый год был настоящим чудом: ёлка, украшенная самодельными игрушками, мандарины, которые казались тогда самым большим деликатесом, и подарки, которые она находила под подушкой.

— А помнишь, как ты в детстве боялась Деда Мороза? Обычно дети боятся всех монстров или клоунов, а ты боялась Деда Мороза? — спросила мама, смеясь.

— Да, — улыбнулась я, — я пряталась под стол, как только слышала его голос.

— А потом ты решила, что тебе придётся весь вечер рассказывать ему стихи, — добавила мама.

Мы смеялись, вспоминая эти моменты, и я почувствовала, как тяжесть в груди постепенно уходит. Мамины истории, её смех, её тепло — всё это создавало ощущение уюта и безопасности.

Через час я уже смеялась так, что у меня заболели скулы. Мама рассказывала, как я в детстве пыталась нарядить кота в новогодний костюм Чебурашки, а он, возмущённый, убежал на ёлку и устроил там настоящий хаос.

— А потом ты сказала, что это он сам захотел быть ёлочной игрушкой, — добавила мама, и мы снова залились смехом.

В этот момент я поняла, что совсем не жалею о том, как всё сложилось с Марком. Эта новогодняя ночь в компании мамы подарила мне больше тепла и радости, чем я могла ожидать. Я чувствовала, как что-то внутри меня меняется, как будто я сбрасываю старую кожу и готовлюсь к чему-то новому.

Когда фейерверки за окном стали реже, а улица постепенно затихла, я взглянула на маму и сказала:

— Спасибо, мам.

— За что? — удивилась она.

— За то, что ты есть. За то, что ты всегда рядом, — ответила я, чувствуя, как слёзы снова подступают к глазам, но на этот раз это были слёзы благодарности.

Мама обняла меня, и мы сидели так, слушая, как по телевизору поют песни.

ГЛАВА 5. Пепел надежды

Прошёл месяц — долгий, как век, тяжёлый, как мокрый бархат на плечах. Город лежал под саваном снега, и аллея, по которой я шла, казалась белой змеёй, извивающейся сквозь ледяной мрак. Тусклые фонари дрожали в холодном воздухе, их свет отбрасывал длинные, ломкие тени на потрескавшийся асфальт, словно сама память растягивалась под ногами, не желая отпускать. Ветер, настойчивый, как старуха с пророчествами, трепал мои волосы, впивался в кожу, но я не чувствовала холода. Он был ничтожен по сравнению с тем, что сжалось в груди — ледяным, тяжёлым, неподъёмным.

Эта фраза, брошенная подругой Ангелиной за кружкой обжигающего кофе, пронзила меня, как осколок разбитого бокала:

— Ты знала? У Марка появилась девушка.

"Девушка". Слово эхом разносилось в голове, каждый раз больнее. Моё второе Я хотела закричать, другая часть меня хотела разрыдаться от несправедливости. Я выпрямила спину, сжала губы и ощутила, как внутри поднимается нечто холодное, решительное. Я должна была узнать правду — не из сплетен. Ради себя.

Я думала, он откажется. Но он согласился встретиться, и без опоздания. Мы выбрали ту кофейню, где когда-то, почти играючи, его пальцы прикасались к моему телу. И в том прикосновении было больше смысла, чем в сотне слов.

Он вошёл, как будто ничего не произошло. Улыбнулся. Хотел обнять — но я сделала шаг назад. Он усмехнулся, как в старые времена, будто дразнил:

— Только ты умеешь так хмуриться, когда сердишься.

Но его глаза мне уже казались чужими. Незнакомыми. В них больше не было той искры, которая когда-то зажигала во мне всё.

— Ты не рада меня видеть? — спросил он, с попыткой всё той же лёгкой улыбки.

— С чего ты это взял?

— Я хотел тебя обнять. А ты отошла.

Я опустила взгляд. Кружка в моих руках была горячей, с корицей и чем-то сладким, словно утешение. За окнами улица сверкала инеем, и прохожие казались призраками, блуждающими по мёртвому городу. Я посмотрела на него — прямо.

— Это тебе показалось. Или ты был слишком занят, чтобы задать этот вопрос раньше.

Он нахмурился.

— Какой вопрос?

— Ты не забыл, что оставил меня одну в новогоднюю ночь? Что ушёл без слова, будто я незначительная деталь твоего дня.

Он замолчал. Его пальцы на столе застыли. Между нами легла тишина — неуютная, натянутая, как струна перед разрывом. Потом он вздохнул.

— Сонька...

— Нет. Не называй меня так. Не сейчас. — Я напряглась. — Или скажи правду. Или молчи. Но не лги.

Он провёл рукой по лицу, словно уставший актёр, сбрасывающий маску после последнего акта.

— Я испугался, — сказал он. — Я знал, что, если останусь с тобой в ту ночь, всё станет серьёзным. Слишком серьёзным. А я... Я не был к этому готов.

Я кивнула. Без гнева. Без сцены. Внутри всё болезненно дрогнуло, но разочарование пересилило боль.

— Но к другому ты был готов, — произнесла я тихо. — К новой девушке, например?

Он вздрогнул. Это было попадание в цель, точное, как выстрел.

— Это не то, о чём ты думаешь...

— Разве? — Я склонила голову. — А что мне ещё думать? Ты выбрал. И это была не я.

Он потянулся ко мне — автоматический жест, как когда-то. Но его рука зависла в воздухе. Я не сдвинулась. Его прикосновение больше не имело власти надо мной.

— Соня… — В его голосе была мольба. — Прости меня.

Я посмотрела на него. Когда-то я бы рухнула под тяжестью этих слов. Когда-то я бы обняла его, глупо, слепо, с надеждой на "всё как раньше". Но теперь... теперь я не чувствовала той любви. Осталась боль. И нечто новое — крепкое, как стальной стержень.

— Я не могу, — сказала я спокойно. — И даже если бы могла… я не хочу.

Я встала. Он остался сидеть — как беспомощный, как потерянный на вокзале, как чужой за столом торжества.

Когда я вышла из кафе, мороз ударил в лицо, как пощёчина. Но я не зябла. Я шла по сверкающему снегу, мимо пустых улиц и спящих домов, и чувствовала себя странно лёгкой. Впервые за долгое время — свободной. Никакие слова не держали меня больше, никакие воспоминания не звали назад.

Я шла вперёд, и с каждым шагом с плеч спадало что-то старое, ненужное — словно плащ из тяжёлых разочарований. Зима пела мне в уши, не пугая — нет, утешая. Новый год действительно начинался только сейчас.

Этот месяц — длинный, как прощанье,
Снега ложились саваном вдоль крыш,
И город спал в изысканном молчанье,
Как дама в чёрном, в памяти пройдясь.

Фонарь дрожал, как старец перед бурей,
А тень моя тянулась — не одна.
И ветер, как вдова с дурной натурой,
Шептал мне правду, с холодом до дна.

Ты сел напротив — прежний, но чужой,
Как актёр, что позабыл свой старый текст.
А в кофе — корица, и мир — ледяной,
И в сердце вместо слов — прощанья блеск.

Ты выбрал — не меня. Но я иду
Сквозь зиму, где снежинки — как слеза.
Я не раба твоей игры в беду.
Во мне теперь — сталь. И небеса.

***

В последних числах месяца я стояла у окна, не двигаясь, словно была вырезана из мрамора и вмурована в эту старую раму, как печальная скульптура забытых надежд. За стеклом кружились снежные вихри, и фонари, словно усталые ангелы, освещали этот холодный вальс. Снег ложился на землю, будто кто-то сверху обильно сыпал соль на зажившие, но всё ещё чувствительные раны.

Зима всегда имела для меня двойное значение — волшебное и беспощадное. Она восхищала своей суровой красотой и одновременно душила одиночеством. Сегодня эта тоска была почти невыносимой, как тяжёлое одеяло, набитое льдом и старыми воспоминаниями.

Тут я услышала, как щёлкнул замок входной двери. Мама вернулась, подумала я. Шаги были неслышны, но воздух изменился, как это бывает, когда в комнату входит кто-то, кого ты слишком долго ждал и боялся видеть. В следующее мгновение мои ноздри уловили знакомый аромат его парфюма — терпкий, древесный, с ноткой пота и далёких дорог. Этот запах всегда действовал на меня, как сигнал — в прошлом он обещал тепло, сейчас же напоминал о пустоте.

Я обернулась. Он стоял в дверях сдержанно, словно гость, впервые пришедший в чужой дом. Наши взгляды встретились — и всё стало ясно.

Там, в его глазах, уже не было той тёмной, пламенной глубины, что раньше поджигала мне кровь. Только усталость. Только нежелание бороться. И, быть может, капля сожаления, тонущая в море уверенности. Он уже всё решил. Просто пришёл произнести приговор.

— Чего тебе? «Кто тебя сюда звал?» — спросила я, и голос прозвучал ровно, почти холодно. Но внутри всё горело, как при фронтовом ветре: бушевало, рвалось, жгло.

Он сделал шаг вперёд, неуверенный, будто каждое движение давалось ему через силу.

— Да. Хотел поговорить.

Я усмехнулась. Медленно, будто натягивала невидимую броню на обнажённое сердце. Руки скрестились на груди — жест обороны, жест боли.

— После стольких дней тишины… — сказала я, — ты вдруг захотел говорить? О чём же? О том, как ловко ты меня забыл? Или о том, что у тебя теперь есть другая?

Он отвёл взгляд. Морозные узоры на стекле, казалось, стали интереснее её глаз, её слов, её присутствия.

— Соня… Я… Я не хотел, чтобы всё обернулось именно так.

Я тихо рассмеялась. Смех без радости, как ледяной звон разбившегося стекла.

— Значит, ты случайно оказался с ней? Случайно исчез в новогоднюю ночь? Случайно перестал писать, случайно ушёл? — Я сделала шаг к нему. — Какая потрясающая череда совпадений. Прямо трагедия, написанная судьбой.

Он открыл было рот, будто хотел оправдаться, но она не позволила.

— Знаешь, раньше я верила, что любовь — это когда ты просто знаешь. Без доказательств, без слов, без обмана. А теперь… Теперь я понимаю: ты знал. Знал, что я люблю. Знал, что жду. И всё равно ушёл. Ты выбрал. Просто не меня.

Он шагнул ближе. На мгновение сердце дрогнуло — старое, верное предательство собственного тела. Но я осталась на месте. Как крепость, которую не разрушат ни бури, ни мольбы.

— Соня, ты самая удивительная. Ты сильная. И добрая. Но…

Он замолчал. Это «но» повисло в комнате, как капля дождя перед падением, полная всей горечи расставаний.

— Но не та, кого ты хочешь, верно? — произнесла я спокойно, словно ставила последнюю точку в письме, которое слишком долго писала ночами.

Он кивнул. Медленно, будто соглашался с приговором.

И все воспоминания, все ожидания, все сообщения, что она не решалась отправить, разом рухнули. Но слёз не было. Они ушли раньше, там, в темноте одиночества, среди подушек и несказанных слов.

Я подошла к двери. Каждый шаг — как удар молота. Не ради эффектности. Ради финала.

Обернулась. В последний раз.

— Тогда иди. Иди к другой, она, наверно, ждёт тебя.

Он стоял, как мальчишка, потерявшийся на перепутье. Хотел что-то сказать, наверное. Но не сказал. И ушёл. Тихо. Без хлопка двери. Только воздух стал легче. Гораздо легче.

В комнате остался только запах. И пустота, странно похожая на свободу.

Соня закрыла глаза. Сердце било в груди не от боли — от того, что впервые стало лёгким. Из другой комнаты вышла мама. Я не знаю, нужно было ругать её, что она привела его, или поблагодарить за попытку воссоединить нас.

Снаружи снег продолжал падать. Он укрывал землю, улицы, крыши. Он укрывал и следы — особенно те, что она не хотела помнить.

Я как скульптура из утраты,
Смотрю, как снег — солёная метель,
Засыпан след любви, стёртые даты,
Где не звучал твой голос, только хмель.

Ты — гость в моём дому, с чужим дыханьем,
И взгляд твой — выдохнувший керосин.
Я не плачу — нет! Моё молчанье
Гремит, как бой часов, нет больше сил...

***

Город сжимал себя в ледяные кольца, пришёл март — это месяц, в котором зима обнажала свою хищную суть. Мороз не хлестал, не царапал и не пронизывал сквозь ткань, кожу, плоть, а добирался до самой души, оставляя там жгучий след. Узкие улочки, зажатые между усталыми каменными фасадами, выглядели как сцена в театре, где актёры, ссутулившись в своих пальто, отыгрывали незнакомые роли. И лишь фонари, как немые свидетели чужих драм, лили на асфальт полосы янтарного света — отражения в лужах казались расплёсканным золотом, в котором тонули вечерние мечты.

Я шла торопливо, словно надеялась убежать от ветра или от мыслей, что гнездились в ней, как птицы на зимнем карнизе. Я глубже вжалась в воротник пальто, сжимая руками ремень сумки, будто та могла уберечь от всех проблем, и не только погодных. Ветер бил в лицо, в волосы, в глаза, но сильнее его били чужие разговоры — весёлые, лёгкие, наполненные жизнью. Люди выходили из кафе, смеялись, обнимались, звонили друзьям, обсуждали выходные — их радость была как музыка из соседней квартиры: слышишь её, но не можешь разделить.

Я ощущала себя частью этой улицы, но не толпы — как будто её призрачный силуэт скользил мимо жизни, оставляя за собой лишь лёгкое мерцание. Я была здесь, но будто в ином измерении, отрезанная от тех, кто жил, дышал, верил.

И вдруг — остановка. Всё замерло.

Словно кто-то дёрнул за нити времени, и город, полыхающий жизнью, замедлился, стал немым. Моё сердце ударило так сильно, что эхо разнеслось по венам. Я не сразу поняла, почему остановилась, но потом увидела его с ней.

Они стояли на противоположной стороне улицы. В тёмном пальто, с поднятым воротником, чуть сутулый, словно защищал её от порывов ветра. Его силуэт не изменился. Всё был тот же: знакомый до боли, до последнего изгиба плеч, до взгляда, который раньше ласкал мою душу, как рассветный свет в спальне ранним летом.

И всё же — он стал другим. Не мой.

Между ними — люди. Плотная, бесконечная толпа, как река, разделяющая два берега. Но для них время остановилось. Пространство сжалось до одной невидимой нити — взгляда. Я не могла отвести глаз. Он заметил меня. Нас разделяли десятки шагов, месяцы молчания, тысячи недосказанных слов.

Толпа смеялась, кто-то торопливо зажигал сигарету, кто-то целовал кого-то, а кто-то ругался в телефон. Но всё это стало фоном. Ничем. Пустотой. Между нами была сцена, и в этой сцене играли только наши фигуры.

Его губы шевельнулись. Слов не было. Только жест — неуверенный, как у человека, мечущегося между страхом и надеждой. Он сделал шаг вперёд к своей девушке. Осторожный, словно проверял, крепка ли ещё та нить между ними. Его взгляд замер — как будто ударился о невидимую стену.

Внутри меня поднималось давление или нечто странное. Это была не боль. Не злость. И даже не тоска. Это было освобождение — лёгкое, почти незаметное, но глубокое, как первый вдох после долгого погружения.

Прошлое рассыпалось, как иней под лучами солнца. Оно больше не удерживало.

Я улыбнулась. Почти невидимо. Но для него этого было достаточно. Потому что он понял: моё сердце больше не ждёт. Оно не требует ответа. Не держится за то, что кануло. В этой улыбке было прощание. И прощение. И конец.

Он кивнул. Едва заметно. Так кивают друг другу незнакомцы, случайно столкнувшиеся на перекрёстке — вежливо, по привычке, без тени прошлого.

А потом он отвернулся и ушёл с ней прочь. Их силуэт растворился в снежной круговерти, под жёлтым светом фонарей, среди лиц, голосов, шагов.

И я вдруг поняла — вес той тяжести, что сковывала плечи целую вечность, больше нет. И спина стала прямее. Дыхание — свободнее.

Я обернулась. Посмотрела на то место, где они только что стояли. Пусто. Лишь отражение фонаря в луже и прохожие, которые шли, не зная, что в этот миг кто-то впервые за долгое время отпустил прошлое.

И тогда я пошла дальше. Шаги были мягкими, но твёрдыми. И город вновь зашумел вокруг, принял её в свою жизнь — уже не как тень. А как женщину, что выстояла, пережила, простила. И пошла — туда, где ждала не память, а новое утро.

Город кольчугой сковал все дыханья,
Март царапал, как лезвие — душу,
И в золоте луж отражалось прощанье,
Где вечер мечты опрокинул в стужу.

Я шла между теней, воротником закрываясь,
Как в доспех — от ветров и от слов.
А в толпе вдруг узнала — он рядом, но таясь,
Стал чужим, горой моих стихов.

Между нами — и снег, и дожди были,
Но в прощении я наконец расцвела:
Как иней в лучах, что рассвет мне принесли,
Я исчезла из тени… и выросла — сама.

***

Солнечный вечер в тот день был не просто тёплым — он был щедрым. Воздух пах настоем липового цвета, будто сама природа, как заботливая бабушка, решила благословить юность на прощание. Город, казалось, затаил дыхание. Кирпичные дома у школы отбрасывали длинные тени, а сиреневое небо над крышей напоминало атласное платье — гладкое, драгоценное, без единой складки. Это было идеальное небо для того, чтобы проститься с детством.

Во дворе школы — переоборудованном под праздник с пуншевыми лентами, подвешенными между фонарями, — уже собирались ученики. Они были иными: сегодня в их походке была не торопливая школьная небрежность, а торжественное притворство взрослых. Юноши — в пиджаках, которые чуть мешали дышать, девушки — в платьях, о которых мечтали долгие месяцы. И среди них — и Я.

Я стояла у белой колонны, украшенной гортензиями, в платье нежно-персикового цвета. Его шила мамина подруга, добавив тонкий пояс с вышивкой — совсем как у героинь старых фильмов. В ушах поблёскивали крошечные серёжки из жемчуга, а волосы, распущенные по плечам, ловили свет, будто шёлк на ветру.

Смех разносился по двору, словно стаи птиц, и музыка то затихала, то снова лилась сквозь вечер. Было что-то чарующее в этой смеси трепета, нетерпения и облегчения. Стены школы, обычно строгие, теперь казались мягкими и добрыми. Они прощали.

— Ты будешь скучать? — спросила Ангелина, держа в руках бокал.

Я взглянула в сторону актового зала, где ещё утром звучали последние речи, где вручали аттестаты, как медали за выживание. Я кивнула и вдруг, к своему удивлению, ощутила не боль утраты, а тёплую благодарность. Как будто сердце сказало: «Теперь ты можешь идти дальше».

На сцене уже танцевали. Классный руководитель попытался вальсировать с преподавателем физической культуры — и вызвал бурю аплодисментов. Где-то в углу по-прежнему стоял старый рояль, и кто-то играл на нём «Марш Мендельсона», издеваясь над сентиментальностью момента. Впрочем, даже эта ирония была ласковой.

Я тогда села на скамейку под деревом. Листья над ней шумели, как крылья ангелов, а в животе гуляло чувство, будто впереди — путешествие. Настоящее. Не в деревню к бабушке и не в книжную лавку на соседней улице. А туда, где начинаются свои решения, своя правда, своё «да» и своё «нет».

— А дальше что? — шептала я себе, словно боялась разрушить волшебство вечернего света. — Университет? Или что-то совсем неожиданное?

Мир лежал у ног, как огромная карта, на которой ещё не расставлены флажки. Но я знала: что бы ни случилось, внутри уже выросло что-то крепкое и тёплое — своя вера, своя воля. Не та, которая напоказ, а та, которая шепчет, когда трудно: «Ты сможешь».

На мгновение я вспомнила тех, кто был рядом в школьной жизни. Учителей с уставшими глазами, первую любовь, разбившуюся, как чашка на кафельном полу, и подругу, которая спасла её от ночного отчаяния когда-то в девятом классе. Всё это было здесь — на дне сердца, как драгоценности, спрятанные от лишнего взгляда.

Когда меня позвали танцевать, встала легко, будто летела. Не было страха. Музыка обнимала, как старая подруга, и даже голос ведущего, кричащий в микрофон про «самый важный вечер», не казался фальшивым. В эту ночь даже банальности звучали, как пророчества.

— Сегодня мы расстаёмся с детством, — говорил он. — Но уносим с собой веру в себя.

Я стояла в кругу сверстников и смотрела на свет фонарей, размытых каплями ночной влаги. Мне не было грустно. Я уже думала о будущем не как о тумане, а как о рассвете, в котором — кто знает? — может быть всё.

И когда в небо взметнулись первые брызги фейерверков, разноцветные и живые, я загадала желания. И улыбнулась.

На мне было платье из нежного шёлка,
Склонилось над юностью, тихо — прощай.
На мне была красная лента выпускника
Благословляла мечты невзначай.

Я боялась даты, была в тени крылатых желаний,
Взгляды — сгоревшей свечи на прощальном фоте.
Я — стою с надеждой на последнем звонке,
Шагнула в будущее, светлое, полна знаний.

***

Октябрь. Дождь падал с небес не как обычное явление природы, но как небесное прощение. Ветер кружился в воздухе медленно, с достоинством старинного вальса, — лёгкий, искристый, как паутина, сотканная из лунного света. Казалось, небо роняет письма, запечатанные молчанием, каждое из которых — прощание. Город, затаив дыхание, принял этот танец каплями воды по подоконнику, прикрывая себя тончайшим покрывалом.

Я шагала по мостовой уже будучи студенткой первого курса, не глядя по сторонам, не чувствуя под собой земли. Я не шла — плыла, как тень, как воспоминание, которое никто не осмелится потревожить. Шаги были неспешны, точны, будто они уже были совершены где-то в другом времени, в другой жизни. Шарф соскальзывал с плеч, ветер трепал края пальто, но я не замечала — в этой весенней симфонии каждый порыв воздуха звучал как голос старой памяти.

У витрины уютного кафе я вдруг остановилась. Свет изнутри струился сквозь стекло, рассыпаясь на заснеженный тротуар золотыми бликами, как тёплый мёд. За стеклом кипела юная жизнь — руки тянулись к чашкам, улыбки пересекали лица, кто-то обнимал кого-то, смеялся, наклонялся навстречу. Всё было как прежде. Всё это было — когда-то и у меня.

Я провела пальцами по стеклу. Стёклышко вздрогнуло от прикосновения — или то дрогнула я? В этой тёплой сцене не было места одиночеству. Или, быть может, это одиночество было силой — стеной, которая отделяла от мира, где всё происходило по чужим сценариям.

Отражение в стекле вернуло образ — не девочки, что прежде смотрела с надеждой в глаза, умоляя их не молчать, а женщины. В взгляде было спокойствие шторма, что прошёл, разбив всё, что могло быть разрушено, — и оставил лишь то, что выдержало.

Я знала теперь, что можно дышать без него. Не потому, что забыла, нет. Память ещё жила — где-то в глубинах, как шрам под тканью времени. Но боль больше не кричала. Она стала частью меня. И именно это делало меня непобедимой.

Любовь ушла. А внутренний мир — остался. И, к удивлению, стал даже красивее. В нём появились другие звуки, другие лица, другие смыслы. Я больше не ждала звонков, не искала признаков в каждом сне. Сердце стало свободным — не пустым, а именно свободным. И с этой свободой пришло ясное знание: ждать больше некого. И не нужно.

Я будто прощалась — с собой, той прежней. А затем двинулась дальше, мимо ярких вывесок, мимо торопливых силуэтов, мимо воспоминаний. Ветер сорвался с крыш и закружил подол пальто, будто пытаясь остановить, обнять напоследок. Я только улыбнулась — мягко, почти по-детски, но с той зрелостью, что приходит после потерь.

На краю площади остановилась. Город простирался перед мной, как огромный ковёр, расшитый огнями и тенями, словно судьбами тысяч людей. Свет фонарей таял в белом снегу, и воздух звенел тишиной, в которой было что-то молитвенное. Впервые за долгие месяцы я почувствовала не одиночество, не усталость — а присутствие. Себя. Свободной. Целой. Новой.

Это было не бегство и не поражение. Это было возвращение — к себе. Больше не нуждалась в чьём-то внимании. Я не искала любви как спасения. Меня больше не пугала тишина. В ней больше не было страха. Только сила — тихая, как морозное дыхание, и крепкая, как корень под снегом.

Прохожие спешили мимо, не замечая, что в этот вечер на площади стояла не девушка, а женщина, которая впервые перестала бояться самой себя. Я больше не просила судьбу о шансах взаимопонимания. Это и было моим шансом.

Я подняла воротник пальто и шагнула в ночь. Дождь продолжал падать, нежный и упрямый, как сама жизнь. И в каждой капли слышалось что-то близкое, тихое, но не пустое.

Это не был дождь одиночества.

Это был дождь — свободы.