Кто такие зумеры?

Их тревога это вытеснённое желание безопасности, которое общество не способно удовлетворить.

Их поколение страдает, потому что коллективное бессознательное перегружено образами чужих жизней.

Они дети масс, которым дали власть над технологиями, но не дали чувство миссии.

Они растеряны, ибо их публичное пространство поглощено шумом.

Их кризис это столкновение с предельными ситуациями, но без языка, чтобы их осмыслить.

Для них абсурд ясен как никогда: мир требует от них смысла, которого у него нет.

Они ощущают пустоту, потому что свобода дана им без оправдания и без опоры.

Они видят своё поколение в узах но забывают, что эти узы ткутся их же руками.

Шум уведомлений скрывает для них зов бытия.

Их тело всё ещё в мире, но сознание вынесено в экраны отсюда и разрыв.

Они живут в мире текстов, где каждое обещание расслаивается.

Они жалуются на заговор, но дисциплина это не заговор, а рассредоточенная сеть.

Общество контроля не оставляет им даже кратких пауз для бегства.

Их психика переплетена с машинами желания, которые эксплуатируют их мечты.

Их страдание от ложных свобод, где выбор вещей подменяет выбор жизни.

Индустрия развлечений обещает утешение, но лишь закрепляет их зависимость.

Они живут в спектакле, где каждая улыбка и каждый протест превращаются в товар.

Они ощущают беспомощность, потому что их капитал распределён несправедливо.

В их текучей современности ничто не удерживает надолго.

Их мир не реальность, а симулякр: они страдают от избытка знаков.

Они боятся, что их мысли читают и добровольно раскрывают всё в сетях.

Их беда не в контроле силой, а в том, что они тонут в удовольствиях.

Они видят мир, ослеплённый сиянием экранов, и не знают, где свет.

Они тревожны, потому что их «иметь» всегда больше, чем их «быть».

Они страдают от пустоты, ибо смысл их жизни не найден.

Их общение разрушено: публичная сфера заменена хаосом постов.

Они тоскуют не о вещах, а о взгляде Другого.

Они потеряли воображаемое пользуются чужими мифами, а своих не создали.

Их жизнь ускорена до такой степени, что катастрофа стала повседневностью.

Они утонули в знаках: каждая фотография миф без богов.

Они слышат шум информации, но не различают смысла.

Их хаос библиотека без каталогов.

Они мучаются, потому что их культура не выстроила ритуалов взросления.

Они видят свои тела через камеры и зеркала, и потому страдают эстетически.

Они развлекаются до смерти.

Медиум стал для них средой обитания.

Даже реальность протеста исчезла: лайк и мем заменили восстание.

Работа больше не даёт идентичности, а требует лишь отдачи.

Их пустота следствие культуры спектакля.

Они в ловушке: им внушают, что они свободны, пока алгоритмы подталкивают их.

Они чувствуют усталость от жизни раньше, чем успели её прожить.

Обилие информации крадёт у них внимание, а без внимания невозможна мудрость.

Их сознание расщеплено между уровнями, но интеграции нет.

Их героическое путешествие заменено клипами.

Они чувствуют кризис, потому что мировая система трещит.

Их тревога исходит из самой структуры экономики.

Они боятся будущего, ибо культура говорит лишь о рисках.

Они страдают, потому что города стали ареной спекуляций.

Они слабы, потому что мемы оказываются разрушительнее вирусов.

Они заперты в мире, где капитал стал кибернетическим существом.

Их тревога бессилие вообразить будущее.

Они чувствуют себя игрушками алгоритмов.

Они ранимы, потому что научены избегать боли.

Экономика роста не принесла им счастья.

Их «система 1» перегружена уведомлениями.

Они страдают, потому что их способности не развиваются.

Институты не защищают их, а разрушают.

Они ищут наслаждения и гибнут от него.

Техника перестала быть средством и стала судьбой.

Их протесты превращаются в зрелище ещё до действия.

Их детство украли экраны, и воображение стало товаром.

Их страхи рождены невозможностью отличить симуляцию от жизни.

Они не знают, кто они это знают лишь алгоритмы.

Им обещали науку как освобождение, но дали технологии как оковы.

Их тревога это шок будущего.

Они мучаются, потому что уже стали киборгами.

Мир вещей стал действующим лицом, а они потеряли роль.

Их города перестали быть общинами.

Они боятся, что будущее корпорация.

Технологии растут как живое существо, а они лишь симбионты.

У Вселенной нет инструкции, а всё остальное реклама.

Даже их страдание давно репетировано в сериалах.

Они потеряны в нишах, где исчезает общее.

Они живут в капитализме слежки, где монетизируется каждая эмоция.

Они дышат в закрытых сферах иллюзий.

Они живут в состоянии исключения.

У них украли надежду, а без надежды даже свобода бремя.

Культура любви подменена культурой потребления.

Они множество без центра.

Их работа часто бессмысленна, и они это слишком ясно понимают.

Они чувствуют усталость от жизни раньше, чем успели её прожить.

Они жалуются, потому что вселенная абсурдна.

Я слышу их вопль цифровой, но такой же безысходный.

Ветер перемен поёт в их ушах, но у них нет песен.

Они дети без карт, стоящие у дверей восприятия.

Они играют роли, но забыли, что сами могут быть авторами масок.

Они чувствуют пустоту даже в успехе.

Их поколение ищет святость в шуме.

Они слишком много работают на то, что ненавидят.

Их мир заговор, но из стольких нитей, что невозможно понять.

Они заражены языком, который пишет их.

Их бунт разыгрывается как спектакль.

Они мучаются, потому что их голоса не слышны.

Они обязаны быть счастливыми и потому несчастны.

Их усталость это усталость от самих себя.

У них нет истории, которая объяснила бы их место.

Они уязвимы, потому что живут в хрупкой системе.

Их тревога это предчувствие антиутопии.

Они забыли, что даже кошмары можно превратить в сказку.

Они несчастны, потому что должны быть особенными, и потому одинаково одиноки.

Их мир полон хаоса и страха, но это значит лишь одно: у них есть шанс придумать его заново.