Кто-то должен лежать

Кто-то должен лежать

Тихо. Коридор. Железная дверь. Холодно.

На табличке: «Хранилище тел. Посторонним вход воспрещён».

Он стоит с пластиковым пакетом в руке. Внутри — термос, носки, паспорт.

Он долго мнётся. Потом нажимает кнопку звонка.

Щелчок. Дверь открывает женщина в белом халате — уставшая, без косметики, лет сорок. Волосы под шапочкой, глаза как у кассирши после ночной смены.

— Вы на лежание? — спокойно спрашивает она.

Он кивает.

— Первый раз?

Снова кивает.

Она окидывает его взглядом.

— Рост?

— Метр восемьдесят.

— Аллергии? Эпилепсия? Гниёте?

— Что?

— Понятно. Проходите.

Он проходит по узкому коридору. Женщина идёт впереди, щёлкает выключателями. Свет поддаётся не сразу — дрожит, но гаснет. Их сопровождает гул вентиляции.

Они входят в комнату. Холодильные ячейки. Пара уже открыты — внутри тела — кто-то старый, кто-то с мешком на голове, кто-то со следами вскрытия.

Один отсек пуст.

— Ляжете за женщину. Семьдесят два года. Инсульт.

Она показывает на фотографию — лицо на снимке расплывчатое, слипшиеся волосы, взгляд отрешённый.

— Родственникам нужно проститься. Только не дышите сильно.

— А… долго?

— Пока не поплачут. Бывает — десять минут. Бывает — полтора часа. Рекорд — шесть. В термосе что?

— Кофе.

— Вредно для кожи.

Она протягивает ему белый конверт:

— Предоплата. Остальное — если не дёрнетесь.

Он берёт конверт. Смотрит на холодный металл, на бледное тело рядом. Понимает, что назад дороги нет.

Женщина кладёт руку ему на плечо — жест почти материнский:

— Не бойся. Всё просто. Лежи и думай о хорошем.

Пауза.

— Кто-то ведь должен.

Он лёг. Под телом сразу образовалось что-то между холодом и влагой. Металл, едва покрытый клеёнкой.

Промозглая, липкая, сырая плоскость.

Он сжался. Плечи затекли почти сразу. Подмышками проступил пот. Но двигаться нельзя.

Женщина в халате натягивает плотное больничное одеяло. Тяжёлое, с запахом лекарств и пыли.

— Дыши медленно, — шепчет она. — Считай до четырёх. И только потом.

Он кивает, не открывая глаз.

Открываются двери. Раздаются шаги. Двое. Мужчина и женщина.

— Вот она... — говорит женщина сдавленным голосом. — Мамочка…

Он с трудом сдерживает подрагивание века. Простыня давит на лицо. Воздуха мало. Слушает.

— Какая она... — женщина шмыгает носом. — Такая... спокойная.

— Ей уже не больно, — говорит мужчина.

— Мамочка моя... Прости, что не успела...

Он чувствует — к нему кто-то наклоняется. Слышит слёзы, падающие рядом. Тёплые пальцы касаются лба. Поцелуй.

В этот момент ему хочется вскочить, заорать, выбежать из этой морозилки — но он лежит. Пот течёт по спине. Живот сводит судорогой. Он не двигается. Он — тело. Он — та, кого оплакивают.

— Мама... — женщина снова плачет. — Почему ты ушла? Мне так плохо без тебя...

Вдруг он слышит, как мужчина шепчет:

— Она… будто дышит.

Пауза. Напряжённая. Секунда, в которой всё может рухнуть.

— Не говори ерунды, — глухо отвечает женщина. — Это просто... просто мы не готовы.

Они стоят ещё минуту. Потом опять шаги. Дверь. Хлопок.

Тишина.

Он не сразу решается дышать глубоко. Ждёт. Прислушивается. Где-то за стенкой гудит холодильник. Скрип. Чьи-то шаги.

Слышит голос женщины в халате:

— Молодец.

Одеяло стягивается.

— У бабки вторая стадия деменции была. Дочь не видела её месяцами. Молодец, хорошо отработал.

Она помогает ему сесть. Он дрожит.

— Привыкнешь. На третий раз легче. Вон Сашка неделю лежал за пожарника. Даже не кашлянул.

Протягивает стаканчик и пакетик:

— Кефир хочешь? Печенье овсяное.

Он берёт. Жадно пьёт. Закусывает. Смотрит на холодильники напротив. На табличках — имена.

А где-то уже пишут его.

Он сидит в коридоре. Серый линолеум, бледные стены, запах перекиси. В рука пластиковый стакан с холодным кефиром.

Женщина в халате вернулась и отдала паспорт. Вложила внутрь тонкую бумажку.

— Это протокол. Проверь.

Он читает:

ФИО: Герасимова Лидия Петровна

Дата смерти: 14.03

Причина: остановка сердца

Опознана: Герасимова Ирина Валерьевна

Тело № 172-А. Состояние: удовлетворительное.

Он — Лидия Петровна. Сердце остановилось. Тело — удовлетворительное.

А кто он сам?

Ты просто работаешь. Ты живой. Надо же зарабатывать.

Кто-то должен лежать.

Комната отдыха. Несколько коек, как в дешёвом хостеле. Пластиковый чайник, телевизор, свисающий с потолка.

На стене висит план графика: «Лежание. Вторая очередь.»

Сосед по койке — тощий парень лет двадцати. Волосы крашены, глаза мутные. Пьёт «роллтон» прямо из упаковки.

— Ты новенький?

— Ага.

— Меня тут все зовут Шмель. Настоящее не спрашивай. Забудешь всё равно.

Он улыбается, но как-то перекошено.

— Сколько смен отработал? До реформы или после?

— После, конечно. Сорок две. Потом был сбой, пришлось обнулиться. Теперь по новой начал.

— Сбой?

— Ну… когда уже сам не знаешь, где лежишь, а где ходишь.

Шмель смачно всосал в себя лапшу и продолжил:

— Я, например, в прошлый раз лежал за малолетку. Пацан, лет десяти. Гроб узкий, блядь. Еле влез. Мать прямо на меня упала с воплями.

Пауза.

— А ты кто был? — спрашивает он.

Молчание.

— Эй! Ты кем лежал?

— Бабушкой.

— Ха. С почином.

На следующее утро ему выдали другую одежду. Белая рубашка, синие короткие штанишки, сандалии. Детская.

Рубашка тянет подмышки. Штанишки еле закрывают коленки. Сандалии врезаются в пятки. Он чувствует себя идиотом.

— Пацан утонул, — говорит женщина в халате. — Восемь лет. Отец хочет проститься. Неофициально. Мы тебя подложим. Настоящий слишком… разложился.

Просто лечь. Просто подождать. Просто пережить.

Ему накладывают лёгкий грим. Вот только совсем не похож. Но им виднее. Кладут в пластиковый мешок. Лицом к верху.

Он слышит, как открывается дверь. Шаги. Мужчина.

— Тимка…

Голос дрожит.

— Прости меня, малыш… Я не уберёг… Я же только на минуту отвернулся…

Он не открывает глаз. Слушает. Сердце стучит. Громко. Зараза.

— Тимка, ну пожалуйста…

Отец опускается на колени.

— Ты так боялся воды… ты не хотел в тот лагерь…

И тут начинается. Что-то тёплое проходит через него. В горле — солёный привкус. В лёгких — тяжесть. Он вспоминает, как тонет. Реально. Чётко. Вода заливает рот. Бьётся, кричит, глотает… Он видит — зелёные водоросли, сквозь которые тянется к свету, и рябь над собой. Он чувствует, как лопаются сосуды в глазах. Он помнит, как кто-то сверху зовёт:

— Тимка!

Стук. Паника. Он хочет вскочить, но тело не слушается. Он тонет.

И в этот момент…

— Тимка? — голос отца, совсем рядом.

Он слышит, как мешок шуршит. Рука касается его плеча. И он не выдерживает. Он хватает отца за руку. На секунду. Неосознанно. Мышцы просто сжались от страха, от боли, от памяти. Отец закричал. Громко. Дико. Отскочил.

Послышались шаги, хлопанье дверей, чей-то голос:

— Вы что творите?!

А он лежит. Смотрит в потолок. Не двигается. Потому что чувствует, что всё. Кончилось. Теперь он — Тимка. Или то, что осталось от обоих.

В ту ночь его держали трое. Крики, ругань. Потом пришли в масках, укололи, и всё потекло, как жир на сковородке.

Он проснулся от холода. Не от сквозняка. Холод был внутри, будто лёд положили между рёбер. Он сел на койке. На тумбочке — стакан, треснутый. В ногах — свернутая форма, подписанная чужим почерком. Имя в графе «Лежащий»: Смирнов Тимофей.

Он провёл рукой по лицу — щетина.

Пошёл в умывальник, на ощупь, на автомате.

Зеркало было покрыто запотевшими пятнами. Он стёр их ладонью.

И застыл.

Лицо в зеркале было как бы его, но не совсем.

Не сразу понятно почему.

Форма подбородка? Тень под скулами? Нет… взгляд. Он раньше не видел этот взгляд.

Он наклонился ближе. На шее — родинка. Большая, выпуклая, будто старая бородавка. Он точно знал: у него её не было. Но помнил, как вчера вытаскивал тело с такой родинкой.

— Тимка, — прошептал он.

Отражение улыбнулось.

Он вернулся к койке. Взял карточку. Сел.

— Смирнов Тимофей. Смена 4. Сектор 7. Возраст: 42.

Он смотрел на слова, как ребёнок на китайские иероглифы. Он не понимал их. Ни одной буквы.

Он медленно прошептал:

— Как тебя зовут?

Пауза.

— …не знаю.

Через пару недель всё стало проще. Утро. Лежание. Приём пищи. Перемещения по секторам. Зарядка.

Он начал получать зпэшку — небольшие капли на счёт, как поощрение за стабильность.

Это называлось «ритуальной компенсацией» — по закону, принятому после реформы похоронной отрасли.

Старший намекнул, что будет повышение, если продолжит держать планку. И добавил с улыбкой без губ:

— Дыши пореже — накинут сверху.

Он кивнул. И стал дышать реже.

Когда это опять повторилось, он шёл в хранилище биоматериала — забирать вторичное для утилизации. Ничего особенного, обычная смена. Ноги ныли от физической нагрузки, и с каждой новой бетонной ступенькой, становилось только хуже. Лампы моргали. Тут они всегда моргали.

Он свернул в длинный коридор. На полпути остановился. Посреди коридора стояла девочка. Маленькая. Лет шести. В белом платье, до щиколоток. Волосы липли к щекам. Смотрела в пол. Босиком.

Он моргнул.
И снова — она была там. Слишком реальная, чтобы быть глюком. Слишком неподвижная, чтобы быть живой. Он медленно подошёл ближе.

— Эй… Ты кто? — голос сорвался.

Она не подняла головы. Только губы шевельнулись.

— Я здесь лежала.

— Где? В морге?

— Нет. В тебе.

Он замер. Горло сжалось.

— Что ты сказала?

Она подняла взгляд. Глаза большие, мутные.

— Я умерла. А потом ты взял моё место.

Он сделал шаг назад. Сердце бешено заколотилось.

— Это сон. Просто перегрев. Хлорка. Липидные пары.

Она кивнула, будто согласна.

— Только потом ты проснёшься, а я всё ещё буду здесь.

Он выскочил в лестничный пролёт. Ноги подкашивались. Пот стекал по спине.

Он оглянулся — коридор был пуст. Никого. Только тень на стене — слишком низкая для взрослого.

Он побежал в душевую. Заперся. Стал тереть лицо. Смотрел на себя в зеркало — глаза бешеные, рот перекошенный, кожа бледная.

— Это стресс. Просто стресс. Глюки.

И тут — вспышка. В голове. Не боль — воспоминание. Маленькая комната. Железная койка. Девочка сидит на полу, играет. В белом платье. Мужской голос за кадром: «Ты будешь хорошей, слышишь? Пока не заберут».

Он зажал уши. Не помогло. Голос прошёл сквозь барабанные перепонки.

— Это не ты вспоминаешь. Это мы.

Он посмотрел на свою руку. Медленно, с ужасом. На запястье — тонкий белый шрам. Он точно знал, что руки он никогда не резал. Но теперь помнил, как резал. Как сидел в ванне, как стекала кровь… И как было больно не умереть.

Он медленно сполз по стене. Сел. Дышал тяжело.

— Кто вы?

Зашептали.

— Мы — те, кто остались. Мы лежали, и нас не забрали. Теперь — в тебе место. Пока не ляжешь сам.

Он ещё что-то хотел спросить, но мир поплыл. Пол ушёл из-под ног, как лёд, внезапно провалившийся. Засвербило под кожей. Последнее, что он услышал:

— Пока не ляжешь сам.

Он очнулся уже утром. Всё тело ныло, будто его всю ночь катали по лестнице. В голове звенело.

— Очередь, — сказала сменная врачиха. — По номеркам.

Он взял свой — 27.

Металлический запах спирта. Или крови.

На табуретах сидели другие "лежачие". Молча. Кто-то трясся. Кто-то смотрел в одну точку. Никто не разговаривал. Никто не искал его взгляда.

— Номер двадцать семь. Проходите.

Он вошёл. Белая комната. Холодный стол. Медик в маске, как Лектер.

— Лягте. Не двигайтесь.

Он лёг. Руки по швам. Глаза в потолок.

Врач положил ладонь ему на грудь.

— Что чувствуете?

Он хотел сказать: «Живу». Но вместо этого — тишина.

Врач склонился ниже. Смотря в глаза. Слишком близко.

— Были ли случаи… отождествления себя с иным телом?

Он моргнул.

— Простите?

— Галлюцинации, дежавю, ложные воспоминания. Чужие имена. Сны о смерти.

Он хотел сказать: «Да». Но язык не шевельнулся.

— Нет, — ответил он чужим голосом.

Врач отступил. Сделал пометку.

— Ваша жизнеспособность снижается. Повторный осмотр через сутки. Если симптомы сохранятся, будет назначено окончательное укладывание. А пока понаблюдаем в естественной среде. До контрольной точки.

Его отпустили домой. Временно. Перевести дыхание. Снять показатели вне изоляции. Он не спорил. Просто кивнул.

Он добрался до квартиры. Едва помнил, как. Лифт не сработал. Пришлось идти пешком. Ноги тянуло вниз, словно их залили жидким свинцом. В ушах — пульсация, будто внутри черепа копошатся чужие мысли.

Ключ вошёл в замок. Но дверь… была открыта.

Квартира его. Точно. Но... Ковер в цветочек. Безвкусица. Шифоньер из другой эпохи. На стене — фотографии. Женщина. Мужчина. Ребёнок. Но его нигде нет.

— Что за…

— Это моя квартира!

Из кухни выскочила женщина в халате.

— Что вам нужно?!

— Это моя… тут раньше… Я здесь живу!

Она отступила назад, медленно.

— Я вызову охрану!

Он побежал в комнату. Открыл шкаф. Одежды — нет. Только чьё-то пальто. Мерзкий запах парфюма. На внутренней стороне двери — зеркало.

Он взглянул…

И не узнал.

Лицо будто сползло. Глаза — глубже. Щека впала. Губы посинели. Как труп, забытый в морозильнике.

Он коснулся скулы — и вздрогнул: под пальцами липкий холод.

Он заорал. И бросился прочь.

На улице — толпа навстречу.

Он кинулся к прохожему.

— Посмотрите на меня. Скажите, кто я?

Мужчина отшатнулся.

— Простите… вы кто?..

Он повернулся к женщине.

Она просто прошла. Как сквозь воздух.

Он нащупал в кармане паспорт. Дрожащими пальцами развернул.

Пусто.

Ни имени. Ни фотографии.

Просто серый прямоугольник.

Ни следа.

На утро он вернулся. На этот раз — никто не встретил. Никто не спросил, кто он. Его ждали. Обратно.

Коридоры не изменились. Запах не изменился. Только он — уже не он.

Экран регистратора вспыхнул.

Он ввёл:

ФИО — отсутствует.

Дата смерти — не зафиксирована.

Комментарий — возвращён.

Курсор мигнул. Открылась дверь.

В зале лежали тела. Под простынями. Под номерами.

Он прошёл вдоль них — медленно, уважительно. Как среди своих.

Пустая кушетка ждала. Без бирки. Без имени.

Он лёг. Руки по швам. Глаза — в потолок.

Холодно. Но не страшно.

В дверь кто-то вошёл. Молодой парень. Растерянный. С бумагой в руках.

— Простите, я на лежание. Первый раз. Не подскажете, куда?

Он повернул к нему голову. И улыбнулся.

— Сюда. Ложись рядом.