Кто Вы, Иван Барков?

Повесть-эссе «Кто Вы, Иван Барков?» опубликована в журналах:
«Дальний Восток» (Хабаровск) № 2 2025,
«Южная звезда» (Ставрополь) № 1 2025.

***

«Не смею вам стихи Баркова
Благопристойно перевесть,
И даже имени такого
Не смею громко произнесть!»
(А.С.Пушкин)

Предисловие

- Хм-м! Любопытная, но маловероятная версия, - сказал мне знакомый профессор-литературовед, специалист по русской поэзии XVIII века, прочитав эту мою рукопись, - Вы что, всерьёз полагаете, что сможете это всё верифицировать методами литературоведения?

- Что именно? – уточнил я.

- Ну вот эти Ваши выводы:


- Барков не писал обсценных стихов;
- Он вообще не писал стихов, а только их переводил и редактировал;
- «Барковиана», это хулиганский литературный проект Ломоносова и Сумарокова.

- Я верно формулирую?

- Верно, профессор. Но я простой полицейский, хоть и на пенсии, и методы дознания у меня не литературоведческие, а исключительно полицейские.

- Ну-ка, ну-ка… расскажите о Ваших методах, - улыбнулся профессор, - Насколько мне известно, полиции в российском литературоведении ещё не было… Может быть зря?!

- Ну я собрал в кучу вообще всю фактическую информацию о Баркове, какая где была, и тщательно её проанализировал. Разложил её на две стороны, налево и направо. Если факт подтверждался например упоминанием в письме современника или ещё как-то, то его налево. Если ничем не подтверждался, был явным домыслом... или одной из кольцевых ссылок без возможности установить начальную, то направо. В итоге почти ничего подтвержденного у меня и не осталось. И вот на этой, но уже «железной» основе, я и писал. Что-то естественно домыслил, что-то реконструировал, но основу уже не трогал. Ну и ещё в некоторых трудных местах попросту призвал на помощь здравый смысл.

- Похвально! Весьма похвально! Для беллетриста. И для художественной литературы это нормально! Ведь никто не предъявляет Александру Дюма-отцу претензий в искажении фактов биографии и черт характера реально существовавшего гасконского графа Д"Артаньяна и не только его в самой известной в мире трилогии, или истинных обстоятельств уголовного дела, которое он положил в основу своего «Графа Монте-Кристо». Но для литературоведения как науки это неприемлимо.

- А я и не против! Куда мне до литературоведения, пусть это будет беллетристика, художественное исследование.

- Тогда да! Тогда пусть! А имя Ивана Баркова, несомненно заслуживающее уважения, нелишний раз будет упомянуто, то есть Ваша цель будет достигнута. Но тогда и читатель сам пусть решает, что здесь правда, а что нет, согласны?

- Да, профессор, я согласен.

***

«Прокатилась дурная слава, что похабник я и скандалист»
(С.А.Есенин)

Я давно чувствовал, что с Барковым что-то не так! Ну никак я не мог и до сих пор не могу представить себе молодого гениального российского поэта, интеллигента-разночинца, беспробудно пьянствующим и скандалящим по питерским кабакам…

... и при этом сочинявшим потрясающие обсценные вирши, которые наизусть выучивались и переписывались beau monde обеих российских столиц сразу по их появлению.

Где и кому Барков являл эти свои вирши? В кабаках? В борделях? А может быть в аристократическом салоне графа Ивана Ивановича Шувалова, куда бы его в его потёртом синем кафтане и на порог не пустили? Кто из современников это видел или слышал лично? Ноль информации, а все анекдоты про Баркова... именно что анекдоты, не более! Кстати весьма талантливые и смешные.

... и всё это параллельно с блестящими переводами с латыни и редактированием лучших образцов античной словесности по заказу на минуточку императорской Академии наук. А вот про это известно всё - где, как, когда, у кого и сколько! И общая оценка этому «великолепно»!

***

Первые свои записи в бумажную папку с надписью фломастером «Кто Вы, Иван Барков?» я положил ещё в 1985 году, в московской «Ленинке», единственном тогда местом в СССР, где были доступны материалы о нём. Всё литературоведение творчества Баркова тогда сводилось к сообщению А.С.Венгерова, который пробовал исследовать Баркова ещё в XIX веке, но уже на второй странице текста был раздавлен площадным сквернословием и бросил.

Прошло время и силами учёных «Пушкинского дома» и к ним примкнувших, обсценное творчество Баркова всё же появилось в открытом доступе, как и серьёзные его исследования. Это например критический очерк «Барков» профессора Н.И.Михайловой и др. Но по личности автора, всё было как и раньше - пьяница, драчун и в 36 лет он утонул в нужнике публичного дома в приступе белой горячки, оставив после себя позорную эпитафию «Жил грешно и умер смешно».

И этому так сейчас и продолжают учить студентов-филологов. Кошмар какой-то! И моя папка наконец-то стала рассказом.

Для кого я его написал?

Для всех, кто думает и говорит по-русски, а значит хотя бы одним глазком, но заглядывал в «Барковиану» - рукописные шедевры обсценной русской словесности XVIII века, вдохновившие на творчество А.С.Пушкина, М.Ю.Лермонтова и многих других российских поэтов.

Для всех, кому не всё равно, кто написал то или иное произведение.

Для всех, кто любит русскую поэзию XVIII-XIX веков.

***

Считается, что автор «Барковианы» - российский переводчик и редактор Иван Семёнович Барков (1732-1768). Он имел скверный характер, грубил начальству, пил, дрался и в конце концов пьяный утонул в нужнике.

Однако ни в каком нужнике Барков не тонул, а тихо умер по болезни и похоронен семьёй его старшей сестры Анастасии, матушки - жены священника, на Сестрорецком кладбище под Санкт-Петербургом.

И главное Барков не писал обсценных стихов! Он вообще не писал стихов, только их переводил и редактировал. Но кто же тогда написал «Барковиану»?

Через три века не очень-то тщательно и скрываемой тайны на поверку это всё оказалось общим хулиганским литературным проектом двух великих российских пиитов - академика Михаила Васильевича Ломоносова и драматурга Александра Петровича Сумарокова. За этих двоих ручаюсь. Третий - фольклорист Михаил Дмитриевич Чулков пока у меня под вопросом. Остальное попросту приклеилось со временем, в том числе и знаменитый «Лука Мудищев», написанный, доказано, уже только через век.

И как же так случилось, что великих литературных хулиганов не раскрыли ещё тогда?! Ответ лежал на поверхности, но никто его не видел. Или не хотел видеть!

***

Взъерошенная Россия после Петра, насмерть перепуганная кровавым правлением Анны Иоановны, медленно входила в либеральное время Елизаветы Петровны, Петра III и Екатерины II. Однако в Академии наук и её учебных заведениях всё было по-старому - засилие немцев, воровство, жестокое насилие над студентами. Ломоносов задыхался во всём этом. Водка не помогала, ему нужен был оттяг посильнее. И он его придумал. Вот такой творческий проект. А претворил он его в жизнь вместе со своим близким другом, всегдашним собутыльником и подельником по всевозможным проказам - А.П.Сумароковым.

Это же было так здорово! Безнаказанно поиздеваться сразу над всем российским обществом! Поморочить ему голову, наблюдая за ним как-бы со стороны. Однако проект затянулся… на целых три века! И конечно будет продолжаться и дальше. Но теперь мы хоть знаем, кто это всё придумал и начал! Кому обязан своим обсценным творчеством Александр Сергеевич Пушкин, самый пожалуй активный пропагандист данного проекта из всех известных.

И в знак искренней любви и глубочайшего уважения к великим русским литературным хулиганам, по отдельным достоверным фактам (письма современников друг-другу в основном), буквально по крупицам я восстановил, а где-то и реконструировал, биографию Ивана Семёновича Баркова в частях «Детство», «Семинария» и «Гимназия». Зачем? А чтобы доказать, что Барков не родился и не стал поэтом. Он им просто никогда не был.

Период «Университет» я не трогал, он прекрасно описан у других авторов. Только указал в нём на один известный, но не должно понятый эпизод, по моему мнению собственно всё и решивший. Именно тогда, в 1751 году, по приказу ректора академического Университета С.П.Крашенинникова, студент Иван Барков был подвергнут жесточайшему кнутованию, в результате которого, Слава Богу, не умер, но лишился твёрдого разума.

А давайте посмотрим на всё это глазами самого Ивана Баркова и его близких. В питерские кабаки того времени тоже заглянем.

Вперёд?!

1. Детство

9 октября 1741 года. Санкт-Петербург.

- Ванятко! Выходь! Веду-у-ут! – раздался с улицы звонкий мальчишеский голос, - Нагоняй нас!

И поднимая тучи брызг из осенних луж десяток мальцов восьми-десяти лет с криками и улюлюканьем помчался по дворцовой мызе Лигово, что на Петергофской дороге, в сторону урочища Пеньки сверх Лиговского канала.

- Ку-у-уда?! А поснедать?! – матушка Софья Баркова поймала руками пустоту на стуле, где только что сидел её младший сын Ваня, девяти лет от роду.

Всё! Поздно! Короткий перестук голых пяток по деревянной лестнице со второго этажа церковного дома, где находилась небольшая трапезная и опочивальни, и входная дверь церковного дома хлопнула. Ушёл молодчик!

- Вот ведь вострик! – незлобливо проворчала матушка Софья, но так, чтобы её слышали сидевшие за обеденным столом три старшие дочери-погодки, пятнадцати, шестнадцати и семнадцати лет, - Ужо я пожалоблюсь отцу Симеону, он Ванюшке-то ухи надерёт! Опять до ночи будет слоняться с дружками.

Ох-х не ведала матушка Софья, как она сейчас была права! Именно «слоняться» собирались лиговские мальчишки, так как на сегодня был назначен «переезд» 15 индийских слонов со старого на Фонтанке в заново выстроенный для них слоновник. И пропустить такое важное событие, согласитесь, мальчишкам было ну никак невозможно!

Все три девушки за столом были красавицы, как на подбор. В отличие от младшего брата – вострика, которого однако все любили и с которым дружны, девушки были послушны, скромны, пели в церковном хоре, вышивали и пробовали себя в иконописи. Вскорости рукополагаемые в священный сан семинаристы-выпускники, кто не желал постригаться в монахи или принимать целебат, на поповских дочек - сестёр Барковых, засматривались и неловко, но настойчиво вели переговоры со своими, а те с родителями девушек насчёт женитьбы. Особенно интересовались относительно старшей – семнадцатилетней Анастасии.

Ну а что такого?! Это жизнь. Да и время их уже поджимало! Ведь ехать молодому «батюшке» по месту службы без «матушки» было никак нельзя. И крайне желательно, что бы «матушка» оная была из семьи священника. Красивая, кроткая. И ещё чтобы тебя, дурака, одного любила! А потому что второго шанса не было. Разводы и повторные браки у православного клира были запрещены. Бывали конечно исключения по слабости человечьей, но они только твердили правило.

А ту сестру, которая на радость останется при отце с матерью, выдадут замуж так...

Возьмут ей мужа из Семинарии под обязательство главы семейства - отца Симеона Баркова, что при его уходе на покой или по его смерти, тот оставит зятю приход в настоятельство. Сделка?! В общем да! Но в среде «белого» приходского священства так было принято и никого это не удивляло, а правящим епископатом даже приветствовалось. Ибо, семейственность на управляемой территории была сродни стабильности.

Отец Симеон Барков - сын дьячка из Московской губернии, пришедшего на северные земли ещё с Петром. Он был протоиереем и настоятелем этого небольшого прихода на Лиговке. Сегодня он служил в церкви новой женской обители города, поэтому семейство обедало без него. Так было положено, ибо в православии женщина не могла быть священником. И в церквях женских монастырей службы всегда вели священники-мужчины из города или ближайших селитьб. Монахини так и говорили:

- Мы заказываем священника из города!

А это значит, что служил отец Симеон у монахинь за договорное мздовоздаяние, что было немаловажно для небогатой поповской семьи Барковых с дочерями на выданье.

В Петербурге было ещё мало церквей. И оная, в дворцовой мызе Лигово, вписанная вместе с церковным домом в новую городскую застройку, где настоятелем прихода служил отец Симеон Барков - деревянная, сколоченная кое-как, низкая, невзрачная, сырая и холодная. На стенах мелкие иконы. Перед каждою горела свечка, а то и две-три. От этого духота в церкви бывала невообразимой. Да ещё и дьякон, тать этакий, клал в кадильницу ладан, подделанный из воска и смолы. И тогда к духоте примешивался угар.

Иногда подвыпившие по случаю очередного церковного праздника прихожане прямо во время службы заводили между собою разговоры, нередко оканчивающиеся криком, руганью и дракой. Случалось, что во время службы раздавался лай собак, забегающих в церковь. Бывало и доски с потолка падали.

Но всё это была ерунда! Так, мелкие неудобства.

Ведь ещё и года не прошло, как императрис Анна Иоановна в своём кровавом правлении всех попов, казавшихся ей опасными, и даже архиереев, жестоко репрессировала. А одного священника по её приказу посадили на кол. Доносы. Казни. Но семью Барковых это всё чудом не касалось. Бог спас видимо, больше некому!

***

Хорошо мальчишкам было жить на Лиговке рядом с Першпективной. На главной улице города всё время что-нибудь происходило и всегда интересное и на всё это можно было смотреть. То драка, то пожар, то колодников вели, а то воз перевернулся.

В 1736 году, когда Ване Баркову было всего четыре года, но он всё помнил… в Петербург из Персии прислали первого слона. И с ним надо было гулять. Естественно по Першпективной. Это вроде как делалось не напоказ, а для слоновьего здоровья. Но толпы народа сбегались на слона поглазеть и вели себя аки дикари - бросали в бедное животное каменьями, а сопровождающего его персиянина избивали палками. И особенно агрессивно вели себя солдаты лейб-гвардии Семеновского и Преображенского полков. По сему случаю им даже довели приказание:

«О неучинении помешательства слоновщику в провожании слона».

В 1739 году, зимою, когда Ване было уже 7 лет, все вокруг сбегались поглазеть на необыкновенное рукотворное зрелище посередине Невы, между Адмиралтейством и Зимним дворцом – «Ледяной Дом», построенный для шутовской свадьбы князя Михаила Голицына и придворной шутихи Авдотьи Бужениновой.

И изумлялись, глядя на ледяные пирамиды и пушки, на ледяных дельфинов и огромного ледяного слона. Днем из хобота слона изливался фонтан воды, а ночью — огненный фонтан горящей нефти. Рядом было шесть ледяных пушек, из которых можно стрелять настоящими ядрами. Но только в присутствии императрицы, что и делалось. Кроме оного, ледяной слон с помощью человека, находящегося внутри, производил громкие звуки. Рядом была баня из брёвен. В ней даже парились.

В сентябре 1741, когда Ване Баркову было уже девять лет, по Першпективной торжественно проезжало посольство от персидского шаха Надира. С дарами, среди которых было аж 14 слонов. Ах-х какая же это красота! Мальчишки были в восторге!

Однако слоны бунтовали. Причиной стал банальный дележ слоних. И трое сбежали из Слоновьего двора, что был ещё на Фонтанке. И если двух вскоре изловили, то третий, как сообщили «Санкт-Петербургские ведомости» за № 80 от 1741 года:

« ...пошел через сад и изломал деревянную изгородь и прошел на Васильевский остров и там изломал Сенат и чухонскую деревню и только здесь был пойман»

Как этот слон попал на Васильевский остров без моста, переплыл Неву что ли? И где находилась та чухонская деревня? Можно только вообразить, сколько разговоров было в городе об этом происшествии, после которого слонам и построли новый дом - побольше, покрепче. В который они сегодня и «переезжали».

Ах-х какое же это удовольствие мальчишкам. Всё же это происходило на их глазах.

***

Вообще детство у Вани было самое обычное, не злое. Бесконечные гуляния с ровесниками по Лиговке и Першпективной, летом — короткие заплывы в холодной Неве и Фонтанке, грибы и ягоды в ближайшем лесу, зимою — снежки, катание с горок на санках, снежные бабы и городки и т.д.

В дружной и любящей поповской семье Барковых конечно все соблюдали посты и отмечали церковные праздники, исправно молились. Ваня всегда помогал отцу в церкви, даже иногда пел на клиросе. Голосок у него тоненький, но вполне уверенный и чистый, слух и чувство ритма были.

Отец Симеон обучал Ваню грамоте. Сначала мальчик запоминал буквы в Азбуке, читал по складам. Потом Часослов и Псалтырь. А потом уже и Новый Завет с его христовыми притчами на церковно-славянском. Причём бегло и внимая смыслу!

Ваня читал всё подряд. Кроме церковных книг в их доме была и небольшая светская библиотека. Всего один небольшой шкаф с книгами – детские сказки, стихи, романы, географические атласы, труды философов древности, самоучители языков.

И именно здесь и сейчас с ребёнком случилось настоящее чудо - в жизнь Вани Баркова вошла его самая большая любовь – латынь! Без преподавателей и репетиторов, по старинному самоучителю, он довольно быстро освоил правила чтения и произношения, самые нужные грамматические темы и основные времена.

И тогда отец Симеон, видя похвальное рвение сына к чтению и ученью, испросил для него разрешение пользоваться прекрасной библиотекой Александро-Невского монастыря, будущей Лавры. В библиотеке хранились книги на греческом, латинском и других языках, многие собрания сочинений классических писателей.

Каждую субботу в десять часов утра в читальном зале библиотеки монастыря проходили диспуты. Собирались все ученики и учителя духовной Семинарии при монастыре. Ваню из зала не выгоняли, он забивался в угол и внимательно слушал, не пропуская ни одного слова. На диспутах присутствовал ректор – иеромонах Гавриил (Кременецкий). С кафедры произносились речи на русском и латинском языках. Обращаясь к воспитанникам, ректор говорит:

«… о пользе наук, о союзе наук с добродетелью и что всякая наука красна только добродетелью…»

***

Но за пышными фасадами Першпективной и Александро-Невского монастыря для маленького Вани Баркова открывались не только добродетели мира. Вернее совсем не они.

А открывался Ване будничный Санкт-Петербург с его рынками, амбарами, богадельнями, аптеками, гостиными дворами, гаванями, верфями, конторами, кабаками, банями и прочая, и прочая, и прочая. Одних только питейных заведений в городе:


«Кабаки или Питейные Домы - «кружалы», «фартины», на которых продается в мелкия чарки вино, водка, пиво, и мед для подлаго народу:

а. На Санкт-Петербургской Стороне – тридцать кабаков.
б. На Адмиралтейской Стороне - сорок восемь кабаков.
в. На Литейной стороне - девятнадцать кабаков.
г. На Выборгской стороне - десять кабаков.
д. На Васильевском Острову - четырнадцать кабаков.

Всего при Санкт-Петербурге - сто двадцать один кабак».

В это время население Санкт-Петербурга составляло 95 тысяч человек. Так что 121 кабак, и это при наличии других многочисленных подобных заведений, было не так уж и мало. Народу, у которого «трубы горели», было куда направить стопы для утоления алкоголической жажды. Также были трактиры и питейные погреба:

«…питейных погребов имеется всех шестьдесят пять».

И еще:

«…премножество по знатным улицам и перекресткам всюду харчевен и лавочек. И ещё маркитантские торги в разноску для всяких рабочих людей и для скудных: щи с мясом, уха с рыбой, пироги, блины, грешневики, колачи простые и здобные, хлебы ржаные и ситные, квасы и збитень вместо чаю».

И во всех этих заведениях и рядом с ними люди разговаривали отнюдь не на латыни или старославянском языке. А если пели, то русские народные песни и частушки. Причём исключительно матерные. А если рассказывали сказки, то обязательно «заветные», про «это».

А что дети? А они всё это видели и слышали, чай, не глухие и не слепые.

Из ближайших лиговских кабаков мальчишек и девчонок не гнали. Там же пили их отцы и старшие братья. С ними им было можно.

Полутемные помещения с деревянными столами и лавками. В них всегда многолюдно, стоял гул, слышен был бой разбитой посуды, ругань, смех. По углам сметены осколки мутных зеленых стаканов, глиняных мисок, рыбные кости. Меж столов шатались постоянные клиенты с просьбами помочь копеечкой. Пропившиеся в пух и прах искали спонсоров. В углу висел мутный лик Николая Чудотворца. В любой момент могли залезть в карман. Драки - было явление повсеместное. Пол усеян оторванными пуговицами и клочками одежды.

Время работы кабаков ничем не регламентировалось, кроме запрета торговать вином в ночные часы. У завсегдатаев всегда можно было получить совет:

«Воли вам пошалить нет, бьют вас и держат в колодках. Лучше вам хозяина своего убить и фабрику его выжечь. От оного была бы вам воля».

Но как только прибывал полицейский, то у завсегдатаев тут же начинались провалы в памяти:

«…все из-за змия зелёного, чтоб его! ...и жаловался ли на земского, чтоб его повесить, оного всего по нечувствительному в тогдашнее время пьянству, показать в точности не упомню».

***

А ещё были общественные бани, где мужчины и женщины мылись вместе и где всё было бесстыдно и напоказ - от лечения мокрицами до свального греха. Уж кого, кого, а распутных девок в городе хватало. Петровские реформы целомудрия России совсем не прибавили.

Анна Иоанновна даже издала указ, согласно которому:

«…непотребных женок и девок, содержимых у себя вольнодумцами и трактирщиками, оных опрося, буде не беглые окажутся, тех высечь кошками и из тех домов ж выбить вон».

И сменившая её на троне Елизавета Петровна тоже следила за нравственностью: она повелела, чтобы мужчины и женщины в банях вместе не мылись. Повеление императрицы касались и борьбы с содержателями борделей. Вот ей донесение в оном:

«По Высочайшему Вашего Величества указу непотребная Дрезденша по прибытии моем на другой день к ночи в наемной ее квартире на Васильевском острову через употребленного через меня полицейского асессора Бекетова сыскана и взята в крепость. При ней две девки иностранных. Одна вынута из сундука. А при допросе ее из доброй воли через немалое увещание под пристрастием батогов ни в чем непотребном не признавалась, а потом под кошками многие гнезда непотребных открыла. Каких через три ночи поныне сыскано сводниц и блудниц больше пятидесяти человек в разных местах, дворах и трактирах, в шкапах и под кроватями… А по росписям надеюся нарочитое стадо собраться их может, ибо как слышу многие места на Адмиралтейской, и на Литейной стороне, и на Васильевском острову наполнены, да и в Миллионной есть».

***

И всю эту тёмную сторону Мироздания вокруг себя, от природы любознательный Ваня Барков впитывал аки губка:

Что винопитие всеобще, а значит хорошо;

Что женщина, это товар для удовлетворения похоти и ничего более;

Что без мата нет русского языка и т.д.

Но был ещё и беспредел и унижение людей со стороны власти. Так Василий Тредиаковский, будучи придворным поэтом, вынужден был от дверей тронного зала на коленях ползти к престолу Анны Иоанновны, чтобы вручить оной очередное похвальное слово или торжественную оду, сочиненную в ее честь. И в благодарность получить палкой по голове. И у него тоже будет учиться юный Ваня Барков.

Вот и скажите, где же тут была хоть одна добродетель?!

***

В апреле 1742 году на трон взошла Елизавета Петровна, красавица с идеальным почерком. И на двадцать лет в России наступила совсем другая эпоха. В сравнение с эпохой правления безумной и кровавой Анны Иоановны, довольно либеральная. Даже смертная казнь была запрещена.

2. Семинария

В 1744 году Ваню Баркова в возрасте одиннадцати, почти двенадцати лет, отдали в обучение в славяно-греко-латинскую Семинарию Александро-Невского монастыря, в которой:

«…обучаются дети здешняго Санкт-Петербурга священнаго чина по латыни, по гречески и по еврейски, также философии и богословии, которые, обучаясь, производятся в священный чин»

Здесь Ваня провёл пять лет, но так и не стал православным священником.

К этому времени он уже хорошо читал и писал на русском, на старославянском и очень прилично - на латыни и греческом. Увлекался каллиграфией. При всём этом, зачислению Вани в Семинарию весьма способствовало давнее и близкое знакомство отца Симеона Баркова с ректором Семинарии иеромонахом Гавриилом (Кременецким).

Однако ещё Ваня Барков виртуозно матерился, отчаянно дрался со сверстниками, грубил чужим старшим, ориентировался в вопросах взаимоотношений мужчин и женщин на уровне грязного борделя, уже пробовал вино и знал сотни матерных частушек и прибауток, исполняемых по кабакам местными «менестрелями». И даже сам их мог исполнить, подыгрывая себе на балалайке.

Можно ли было последнее считать творчеством? Нет, мальчик просто это всё запоминал.

В это время Ваня был маленькой Вселенной - в нём уже было всё, и мерзость земного сущего, и уверенность в послесмертии, и свет внутренних сокровищ. Но ничего из оного им ещё не было отброшено и ему не мешало.

***

- Памятен мне один грубый и чёрствый душой семинарист из старших классов по фамилии Преображенский. Он сейчас в Выборге благочинным стал, хоть и безбожник. Нам, мальцам, брать кусок хлеба до обеда воспрещал. Бывало, отрежет ломоть во весь край:

«А ведь наверно это я осилю…»

И зачинает перед нами бессовестно его снедать.

Отец Симеон Барков сильно переживал за сына, которому скоро было идти на казённый кошт в духовную Семинарию. В своё время он и сам её окончил, поэтому тамошние порядки и нравы знал хорошо. Но другого пути не было, это единственный вариант дать сыну образование и заиметь ему льготу от воинской службы. Поэтому в крайнее время отец Симеон ему рассказывал… рассказывал.

Ваня слушал отца внимательно и не перебивал. Из этих рассказов он уже понимал, что идёт туда, где людей не столько учат, сколько ломают. Во имя огромной системы, именуемой Русская Православная Церковь. И правильно говорили:

«В Семинарии Веру не обретёшь, скорее потеряешь!».

Но Ване не нужно было обретать Веру, она у него уже была. И любящая семья была. Он просто очень хотел учиться! В родительском доме ему уже было тесно, а постоять за себя, в случае чего, он бы смог, Лиговка научила.

- Ох-х, что-то сердце у меня не на месте, - вздыхала матушка Софья, - Не надо бы Ване в Семинарию.

Это да, материнское сердце не обманешь...

***

Для зачисления в Семинарию Ване необходимо было пройти собеседование и сдать экзамены. Формально, учитывая договорённость отца Симеона с ректором, но надо.

Собеседование он проходил у самого ректора Семинарии.

- Чего тебе, отрок, в обители премудрости сей? - спросил его ректор.

Как научил отец, Ваня рассказал ректору о своем желании стать учёным мужем и возможно священником.

Всё! Собеседование было пройдено.

С экзаменами тоже вышло хорошо! Русский язык, библейская история, пение, катехизис, знание основных молитв и умение читать на церковно–славянском языке. У Вани с этим проблем не было никаких, а в церковь он ходил сызмальства и не только поставить свечку.

Всё! Зачислен!

Теперь вместе с Ваней в славяно-греко-латинской Семинарии Александро-Невского монастыря в Санкт-Петербурге обучалось 73 ученика. На их содержание шли деньги, получаемые монастырём за «гробокопательныя места». Но их было явно недостаточно. Не хватало многого. Можно сказать, всего! Но это было лучшее духовное учебное заведение в России. Вернее, одно из двух. Второе, аналогичное было в Москве.

***

А давайте вместе, глазами самого Вани, посмотрим на духовную Семинарию в ретроспективе всех пяти лет, которые он здесь проведет...

До конца жизни Ваня запомнил этот специфический запах - гнилого дерева от старого паркета, какой-то несвежей еды из-за близости трапезной и спертого воздуха. Вентиляция в здании не была предусмотрена.

Жили семинаристы по трое–четверо. Первый этаж, естественно, был за первокурсниками. Комнатки махонькие. Двухэтажные кровати. Один стол, один-два стула и один шкаф. Двери на замок не закрывались. Да и не позволительно это.

- Это моё место, я его первый занял, - худенький тонкоголосый мальчик попытался выгнать Ваню с нижней полки кровати. - Пшёл вон, псина сухоточная!

- А теперь моё! - Ваня выписал будущему однокласснику смачный подзатыльник, - А за псину... А на-ка тебе ещё лещика лиговского по шее, да пожирнее!

***

Основную массу поступающих в Семинарию составляли дети деревенских священников, тихие и богобоязненные мальчики, чей прежний жизненный опыт был ограничен рамками сельского прихода. Однако, несколько лет пребывания в Семинарии меняли этих мальчиков до неузнаваемости.

Многие очень скоро начинали пить и курить. Как все… Ваня тоже. Ибо, нравы в Семинарии были совсем не светские. Старшие помыкали младшими, заставляли их себе прислуживать, отбирали у них деньги, посылали за водкой и папиросами.

Ваня за водкой для старших тоже бегал, ему не было сложно, а денег у него не было никогда.

Питие

Пили в Семинарии много. Здесь не было такого понятия, как будний или выходной день. Напиться могли в любой день. Другое дело, что в будние дни ученик чаще был на виду. В отличии от выходного, когда у ученика больше свободного времени, а значит меньше вероятности быть пойманным. Да и кто его будет ловить, время тратить...

Пили семинаристы по любому поводу: именины, счастливые события, добрые вести. Старшие устраивали попойки даже по случаю посвящения в стихарь (священный сан). Это называлось «омыть стихарь».

Ваня очень быстро привык к спиртному и стал от него зависим. Пока в малых дозах. Такой был организм.

По древнему семинарскому обычаю, всякий ученик по приезду из дома обязан был поставить товарищам выпивку, обыкновенно это:

«… 1/4 водки (сенюка), одну или две бутылки церковного или Сантуринского вина для неупотребляющих водки».

Вообще, старшим было дозволительно пропустить одну-другую рюмочку во всякое время. Каждый из них или сам, или в ассоциации с другим, имел в запасе бутылочку.

По праздникам, когда бывала пьяна вся Семинария, считалось, что всё обошлось сравнительно благополучно, если:

«…пили, но никого не побили!».

Бывали случаи, когда пиршества семинаристов заканчивались их визитами в ближайший кабак или публичный дом и разные притоны. Нередки были буйства в пьяном виде, шум, ругань, битье стекол. Здесь Ваня был «куда все, туда и он». Но не в первых рядах. Ещё не заматерел.

Циничная и разухабистая матерщина считалась совершенно естественной. Была распространена игра в карты на деньги, причем не только в свободное время, но и прямо на уроках.

Курение

Все учителя знали, что семинаристы курили табак. В иную перемену от табачного дыма в уборную войти было нельзя. По ней плавали тучи сизого дыма и никакие форточки не успевали его вытягивать. Однако, курящих табак в Семинарии было относительно мало, ведь за курение, если ловили, или даже по доносу, могли и отчислить. И отчисляли!

Ваня Барков курить тоже пробовал, но не привык, не понравилось. Так до конца жизни и останется некурящим.

С чем связано жёсткое негативное отношение в русском православии к табакокурению, неясно. Так в Греции православные священники курили вместе с прихожанами прямо рядом с церквями. Но при этом никто из них не пил. В России же всё было наоборот. Никто и слова не сказал бы, если даже

«...видел священников, приносящих Святые Дары в нетрезвом виде»,

но курить русскому священнику…

«...мерзейше есть».

Видимо, древние традиции...

Архиерейские пиры

Выпить любили не только семинаристы, но и их учителя. Частые архиерейские пиры для высоких гостей всегда заканчивались «изнесением мощей» духовных отцов на руках своих духовных детей.

Ваня очень любит послушания в виде нарядов на архиерейские пиры. Заканчивались эти пиры в архиерейском доме обычно к полуночи. После чего семинаристы делали в нём уборку. Мыли посуду и часа в два-три ночи шли спать.

Тащили с собою всё что не приколочено: архиерейскую водку, в пустую бутылку наливая воду или разбавляя; подарки, мешки с остатками еды - фаршированный осетр, белуга, дорогие сыры и салаты, медовые пряники. Как это, куда?! Вечно голодным товарищам и себе в запас. Не выбрасывать же...

Один семинарист во время уборки в архиерейских покоях напился, переоделся в архиерейские облачения, упал в мраморную ванну и всё вокруг себя заблевал. Так по Семинарии начала ходить шутка, что архиерейская ванна была освящена отдельно. Но до таких «подвигов» Ваня Барков ещё не дорос.

Трапезы

Семинаристов в целом кормили хорошо, но не досыта. Все монахи-кулинары были сильно пьющие, но других не было. Они начинали пить с самого утра. Бывало, что из-за этого они приготовляли ужин семинаристам только наполовину, недоваривали кашу. В супах, бывало, попадались и камни.

Подходя с оловянными кружками за компотом, семинаристы частенько слышали от маленького пьяного монашека-трапезника с разливной меркой:

- У-у-у, опостылые! Все жрёте?! Когда же вы уже все тут околеете?!

Это он так шутил. И он же частенько выходил на обеде в трапезную и проверял, кто и сколько порций еды взял. Если кто взял больше, то отбирал и говорил:

- Всё должно быть по-честному!

Мог и жестоко пошутить. Один из учеников просил:

- Честной брат, дай мне пару яиц.

А тот отвечал:

- На что тебе? У тебя своих пара, а-ха-ха!

Недостаток еды порождал озабоченность добыванием пищи. За неимением лишних денег некоторые семинаристы вынуждены были покупать:

«… или куски у нищих, или же в солдатских казармах у солдат целыми ковригами, аки хлебом более дешевым, чем в лавках».

Ваня от недостатка еды не шибко страдал. Он отроду был малоежкой, а на первом году обучения ещё и ходил в увольнение домой, на Лиговку. Да и остатков с архиерейских пиров, если их правильно распределить, надолго хватало. Ещё и пряники на гостинцы сестрам были.

Богослужения

Вообще, постановка благоговейного богослужения была первейшая обязанность учителей пастырского служения в духовной Семинарии. Но на деле наблюдалась совершенно противоположная картина:

«Никогда и нигде - ни в одном из русских храмов - не проявлялось такого молитвенного безразличия, такой небрежности, такого кощунственного неприличия, какие являлись повсеместным, обычным и почти постоянным явлением в семинарской жизни» - писал протопресвитер Георгий Шавельский.

Семинаристы прибегали к разным ухищрениям, чтобы не пойти или скоротать богослужение. Соревновались друг с другом в скорости чтения и пения. Бывали случаи, когда они прямо во время богослужения дрались, пили, закусывали и распевали кощунственные акафисты.

К церковным книгам семинаристы относились без малейшей бережливости: ими швырялись и на них спали. И даже соблюдение поста в Семинарии было не строго обязательно. За исключением первой и последней недель, по желанию, можно было вкушать скоромное.

На попова сына Ваню Баркова, привыкшего к совсем другому богослужению в приходской церкви и такого никогда не видевшего, всё это производило просто катастрофически разрушительное воздействие.

- Знаешь, Ваня, почему Бог не наказывает кощунников? - шептал ему на ухо сосед по парте, - А потому что его нет! А-ха-ха!

А как же любовь?

За пять лет обучения Вани Баркова в Семинарии несколько его соучеников женились «по залету». Бывало пьяные семинаристы притаскивают из города гулящих девок.

А как же любовь? Быть такого не могло, чтобы молодой человек, великий пиит в будущем, и не был влюблен! Но увы Иван Барков не писал любовных и вообще стихов, ни в Семинарии, ни позже. И за таковые, конечно, нельзя считать ему приписываемые… ну вы понимаете. И даже знаменитую Оду на день рождения Петра III написал не он. Но об этом позже.

Когда же ему доводится читать любовные вирши других пиитов, грустная усмешка пробегала по его лицу. Он начинал бормотать неясные слова, и только один раз его товарищи по Семинарии их расслышали...

«Бахус! Бахус! Бахус!» - тихо повторял Барков с неизъяснимой грустью.

Забегая вперёд… В последствие, в петербургских кабаках часто можно будет заметить Ивана Баркова в своём синем потертом кафтане. Он сидил один, неподвижно, с кружкою в руках и время от времени восклицал:

- In vino veritas!

Но что это значило, никто не понимал. Похоже, это у Вани от первых соприкосновений с женщинами - девками гулящими, уже образовался такой известный мужской психологический надлом… Нет, пока не болезнь, но надлом. Когда мужчина все свои взаимоотношения с противоположным полом сводил только к формуле «водка – в койку!» и менял любовь на вино. И никакие другие формы общения с женщинами ему были не нужны, он их боялся и даже избегал. Причём второе без первого (женщина без водки) не жило, тогда как наоборот (водка без женщины), сколько угодно!

А ведь, согласитесь, по этой формуле многие мужчины живут и сегодня. Так проще! Бывает, что и женщины встречаются с мужчинами только «для здоровья» и не для чего иного, но это реже.

***

В комнату к первокурсникам ввалился старшекурсник. Лицо его красное, китель расстегнут. Он пьян и возбуждён.

- Тэ-э-кс! А ну-ка… Тебя как по имени?

- Ваня.

- Ваня? Ва-а-анечка (глумливо)! Анечка, сестричка наша разлюбезная! Ну давай, давай, поди сюда, Анечка!

- Почто это? И я тебе не Анечка. Меня Ваня зовут!

- Ну ты чего, не проссываешь, чего тебе старший велит?

- Нет.

- Не придуривайся, всё ты проссываешь! Сюда иди, говорю, Анечка!

- У-у-у! – Ваня хватает со стола столовый нож, - Убью, сцуко! Глотку перережу!

- Вот скаженный, - старшекурсник отскочил от дверей комнаты, - Бельзебуб адов, свят, свят!

***

Можно ещё много рассказывать о тех безобразиях и буквально дьявольских вызовах, с которыми юный Ваня Барков столкнулся в духовной Семинарии кроме вышеупомянутых – дремучая тупость, ханжество и стяжательство священноначалия, рукоприкладство, насилие, бессмысленные послушания... Постоянное недоедание, стрессовые ситуации, плохие бытовые условия, изнурительный режим – верный путь к высокой заболеваемости. Чахотка, чесотка, расстройство желудка, цинга, ангина - были обычные спутники жизни семинаристов.

Однако через духовные школы и семинарии как в столицах, так и в провинциях, проходили и до сих пор проходят все будущие пастыри и архипастыри Русской Православной Церкви, даже впоследствии причисленные к лику святых. Это что, такое библейское «искушение Христа дьяволом» для будущих священников? Возможно…

И это всё выдерживали далеко не все, и некоторые семинаристы меняли свои взгляды на православие. Кто-то становился агностиком, кто-то атеистом, а кто-то и верующим, но не в православное божество. И среди таковых оказался и юный Иван Барков. Он не ушёл из Семинарии, но напрочь потерял Веру.

И больше никогда Ваня не станет священником как его отец протоиерей Симеон Барков.

Другие науки

Однако, кроме богословских, к которым Ваня Барков интерес потерял навсегда, в Семинарии преподавали и другие науки - география, история, арифметика, геометрия, логика, диалектика, риторика, пиитика, физика, метафизика, политика, латинский, греческий, еврейский, церковно-славянский языки, фара (аналогия), инфима, грамматика, синтаксима, пиитика, риторика и философия.

Занятия по этим предметам мало чем отличались от университетских. Это лекции, семинары в форме диалога и письменные сочинения. Семинаристы, готовящие себя в священники, эти занятия посещали неохотно, переписывали лекции друг у друга и ходили на эти уроки поочередно. Сдали и забыли! Но науки эти были трудные и кто-то даже оставался на второй год, не выдерживая нагрузок, а кто-то и вовсе бросал учебу, не в состоянии выкарабкаться из трясины неудов.

Но для ученика «класса пиитики» (лучшего «ректорского» класса) Вани Баркова изучение именно этих дисциплин теперь стало смыслом жизни. Он очень любит учиться и бывало на семинарах и в сочинениях демонстрировал глубину и уровень знаний сопоставимый, а то и превосходящий его учителей. Здесь надо обязательно добавить, что в классе пиитики не учили на пиитов, которыми, как известно рождались, а не становились. А учили здесь на переводчиков, переписчиков и редакторов текстов, включая самые сложные – пиитику, и Ване не было равных ни в одной из перечисленных дисциплин. И ещё, у Вани Баркова был самый красивый почерк в Семинарии. И всё это при катастрофической нехватке учебников, тетрадей, гусиных перьев и чернил.

Конец детства

В 1745 году, на втором году учёбы в Семинарии, в семье Вани произошли печальные перемены. Скоропостижно «по великим скорбям» и неизлечимой лёгочной болезни приказал долго жить отец Симеон. После отпевания, гроб с телом покойного настоятеля обнесли вокруг церкви с пением ирмосов «Помощник и покровитель» и предали земле на Смоленском кладбище.

И всё! Жизнь семьи сразу дала глубокую трещину.

Церковный дом нужно было освобождать. У нового настоятеля прихода тоже большая семья и он торопил. А купить свой дом в Санкт-Петербурге у семьи Барковых не было средств. Ну не скопил отец Симеон за свою жизнь большую деньгу. Приход был бедный, на требах много не заработаешь и жертвовали мало. На жизнь хватало вполне, а вот на своё жильё - нет.

Кстати, это вечная проблема поповских семей - пока отец настоятель прихода, семья может жить в церковном доме. Но это как служебная квартира. Не служишь, даже по причине смерти – освободи!

И вдовая матушка Софья с двумя дочерями перебралась в Сестрорецк, где их приняла на жительство в собственном доме семья старшей дочери Анастасии, уже успевшей сочетаться законным браком с тамошним молодым священником. Вернее, ещё с семинаристом перед его рукоположением в священный сан. И это была большая удача, что семья мужа старшей дочери в этой ситуации явила истинно христианское милосердие, а не как обычно:

«Девицу мы у вас взяли, а паче вас нам и не надоть!»

За младшего сына Ваню у матушки Софьи особого беспокойства не было, он на полном казённом коште духовной Семинарии, в которой учился уже второй год. И это тоже была большая удача для семьи, оставшейся без кормильца и где каждый лишний рот теперь был проблемой!

Так Ваня Барков остался в Санкт-Петербурге совсем один. Беззаботное детство в дружной и любящей поповской семье закончилось. Навсегда! Грустил ли он об этом? Конечно!

Судьба

Многие авторы пишут, что Барков тогда «убежал» от казалось бы предначертанной ему судьбы – стать священником. Но так ли это?

Во-первых, некоторое количество выпускников Семинарии в то время тоже не становились священниками и по её окончании шли на гражданскую службу, становясь «пролетариями умственного труда», которых обычно называли разночинцами.

А во-вторых, правильно говорили:

«Судьба и за печкой найдёт!».

В 1748 году в академической Гимназии при императорской Академии наук, выпускники которой, по идее, должны были становиться студентами академического Университета, с новыми учениками и соответственно со студентами было совсем кисло. Их отчаянно не хватало! По многим причинам. Предполагалось, что ряды студентов теперь пополнят лучшие ученики духовных школ - Московской славяно-греко-латинской Академии и славяно-греко-латинской Семинарии Александро-Невского монастыря в Санкт-Петербурге. Нужны были такие, кто при доучивании будет способен понимать лекции университетских профессоров на латыни.

В Москву отбирать наиболее способных семинаристов для академической Гимназии, отправился Василий Тредиаковский, а в Санкт-Петербурге этим занимался Михаил Ломоносов.

Эх-х, знал бы Ваня, что творилось в той Гимназии, возблагодарил бы и снова нашёл потерянного им Бога за то что не допустил его тогда до «екзамена». Но вот не знал...

Екзамен

24 апреля 1748 года, Санкт-Петербург. Кабинет М.В.Ломоносова в Академии наук.

В кабинете присутствовали: сам профессор химии Михаил Васильевич Ломоносов и его коллега - профессор философии академического Университета Иосиф Адам Браун. Они разбирали бумаги с результатами «екзамена» в Семинарии Александро-Невского монастыря, учинённого ими, дабы выделить самых способных семинаристов для дальнейшей учебы в академической Гимназии.

В апреле 1748 года Ломоносову шёл тридцать седьмой год и он уже восьмой год был женат. За его плечами учеба в славяно-греко-латинской Академии в Москве и в Германии. В 1745 году указом императрицы Елизаветы Петровны он был произведён в профессора.

Занятия в академической Гимназии должны были начаться 16 мая. Оставалось меньше месяца. Десять человек им представили в Семинарии, но с заданиями справились только трое. Очень плохо!

И вдруг…

Ломоносов поднял глаза от бумаг:

- Чего Вам, любезный?

Перед ним стоял симпатичный парень лет шестнадцати, одетый в чёрный китель семинариста с воротником-стойкой, и картинно изображал поклон:

- Михайло Василич, дозвольте слово молвить. Потому на екзамене в Семинарии не был, что приболевши был, но готов отвечать!

Хм-м, каков наглец! Сам пришёл. Михаил Васильевич слегка улыбнулся.

- Как Вас, любезный?

- Иван Барков, попов сын!

Да, в списке этой фамилии не было. Но наглец настаивал. Мол, приболевши был, оттого и в список не вошёл. А то Ломоносов простак?! Врал конечно и не краснел. Но зачем? А чёрт его знает! Ну я ж его сейчас, наглеца…

- Ну хорошо, любезный, я проекзаменую Вас. Но на латыни. Согласны?

Профессор Браун тонко улыбнулся и откинулся в кресле в ожидании редкого развлечения – «побиение наглеца». Ломоносов уже было открыл рот, но Барков, опережая его, заявил что мол - да, он был готов отвечать на латыни. И заявил он это на чистейшей латыни.

Ломоносов выпучил глаза и тоже перешёл на латынь. А через минуту он выпучил глаза еще больше… Барков говорил на латыни просто великолепно, переводил быстро и без ошибок. И в целом демонстрировал отличные знания в различных областях. Профессор Браун, тоже задал ряд вопросов и был в восторге!

- Барков, Барков, - повторял Ломоносов вечером дома, - Надо это фамилие на ум сохранить. Даровит, шельма!

А через два дня, Ломоносов отправил в академическую Канцелярию своё знаменитое «Доношение», достойное того, чтобы привести его здесь полностью:

1. Сего Апреля 24 дня приходил ко мне из Александро-Невской Семинарии ученик Иван Барков и объявил, что он во время учиненного мною и господином профессором Брауном екзамена в Семинарии не был и что весьма желает быть студентом при Академии наук и для того просил меня, чтоб я его екзаменовал.

2. И по его согласию говорил я с ним по латине и задавал переводить с латинского на российский язык, из чего я усмотрел, что он имеет острое понятие и латинский язык столько знает, что он профессорские лекции разуметь может. При екзамене сказан был от учителей больным.

3. При том объявил он, что учится в классе пиитики, и что он попов сын, от роду имеет 16 лет, а от вступления в Семинарию пятый год и в стихарь не посвящен.

И ежели Канцелярия Академии наук заблагорассудит его с прочими семинаристами в Академию потребовать, то я уповаю, что он в науках от других отметить себя может.

О сем доносит профессор Михайла Ломоносов.

1748 года Апреля 26 дня.

***

И на этом рубеже подведём-ка первые итоги жизни Ивана Баркова. Можно уверенно сказать, что к шестнадцати годам им навсегда была отброшена Вера в Бога, а любовь к женщине он разменял на водку и похоть! А ведь Ваня почитай ещё и жить не начинал. Семья далеко и её почитай не было. И пьянка-гулянка у Вани пока ещё не превышала средне-статистический студенческий уровень. Обсценные стихи? Нет, не писал.

3. Гимназия

Благодаря «Доношению» М.В.Ломоносова, по сути, путёвке в другую жизнь, шестнадцатилетнего Ивана Баркова зачислили в Академию. 27 мая 1748 года. Именно эта дата стояла под постановлением о зачислении.

Почему в Академию? А она тогда и была собственно Академией наук. Академический Университет и академическая Гимназия, образовательная триада под управлением академической Канцелярии.

Главной причиной направления Ивана Баркова в академическую Гимназию стало несовпадение гимназической и семинарской программ. То есть условием поступления в Университет, это было успешное окончание Гимназии, а не Семинарии. Таким образом, четверых успешно сдавших у Ломоносова отборочный экзамен семинаристов из Александра-Невского монастыря, включая шестнадцатилетнего Ивана Баркова, официально приняли в Академию. Их документы сдали в академическую Канцелярию, где начальником был немец Шумахер, который постановил:

«… написать их в академический список и обучаться им некоторое время в Гимназии, ибо оные от профессоров принимать лекции не горазды еще в хорошем состоянии. Жалованья им производить по 3 руб. 50 коп. на месяц из положенной суммы на академических учеников».

На это мизерное жалование можно было снять каморку, в которой сальная свеча тускло горела в медном шандале. А вот прокормиться уже не было возможно!

Худые дела

По словам Ломоносова, академический Университет без академической Гимназии, был как «пашня без семян». Здесь изучались: латынь, немецкий и французский языки, русская словесность, история, география, математика, естественные науки, рисование.

«Учители все обучать должны на русском языке, а профессора – на латинском».

В 1749 в Гимназии появился латинский («ректорский») класс для особо одарённых по латыни учеников. Ваня Барков туда входил.

Но на самом деле дела Гимназии находились в «весьма худом состоянии»:

«... в Гимназии каково расположение было, из того видно, что ни един школьник в студенты из ней не выпущен...».

От гимназистов была жалоба

«что им приготовляется пища всегда одинакая, что им уже наскучила».

Все учителя имели инструкцию:

«...во время опасного перехода при вскрытии реки и когда лед становится, пребывать на Васильевском острове», потому что «сие от них в отговорку принято не будет, когда за таким от них отлучением классы праздны останутся».

Гимназия располагалась в весьма стесненных и крайне ветхих условиях:

«Починка зачиналась очень поздно и никогда не приходила к окончанию, отчего дом беспрестанно приходил в большое разрушение и живущие в нем претерпевали зимой от холода нужду. ...Учители в зимнее время дают в классах лекции, одевшиеся в шубу, разминаясь вдоль и поперек по классу, и ученики, не снабженные теплым платьем и не имея свободы встать со своих мест, дрогнут, от чего делается по всему телу обструкция и потом рождаются короста и скорбут, которых ради болезни принуждены оставить хождение в класс».

Русскоязычных учителей не хватало.

А в 1764 году гимназисты подожгли Гимназию.

Печальное зрелище

Демократичная, но нищая Гимназия и её ученики по духу были ближе к бурсе, чем к учебному заведению. В Гимназии царили грубые нравы и жестокие наказания. С родителей брали расписку о том, что они от своих детей:

«… вовсе… отказываются, и ни под каким видом впредь требовать не будут».

Преподаватели, будучи почти все немцы, смотрели весьма не дружелюбно на своих русских питомцев, которых вообще всех они считали за диких варваров.

В то время Гимназия или точнее — состояние её, представляло весьма печальное зрелище. Трудно в ней было чему-либо научиться, трудно приохотиться к учению, а еще труднее — не испортиться и не развратиться нравственно.

Учеников содержали гадко — жалованье им выдавали неисправно, а иногда и совсем не выдавали, так что большая часть учеников ходила в рубище, шаталась по городу, производя различные пакости! Совращались дурными примерами в порочную жизнь, мерзли голодные, в рваной одежде и чужды были всякой любви к учению.

Сохранившиеся списки учащихся показывали, что в одном классе находились семилетние дети и двадцатилетние юноши, что конечно ставило учителей в тупик.

«Гимназисты, у которых нет возможности уплачивать «мостовой сбор, от наук отстают и растущие науки могут быть пресечены»

Так за невыученый урок полагалось целый день ходить в специальном «позорном сером кафтане». Учителя жаловались на тесноту помещений Гимназии и объясняли этим, почему, будто бы…

«… они не могут преподавать в Гимназии, а учат гимназистов в своих квартирах, для отопления коих просят и получают казенные дрова».

***

План был такой. Выбирался двор с собакой без намордника, хозяином которой был какой-нибудь зажиточной обыватель. Вначале пса дразнили, он естественно огрызался и ему подставляли штанину. Дальше дыру разрывали пошире и шли к городовому.

Страж правопорядка составлял акт, по которому владелец собаки должен был заплатить за разорванные штаны. Таким образом гимназисты одели несколько своих товарищей!

Театр

В один из театров гимназисты лазили на спектакли через забор, но потом там поставили городового. Полицейский никого не пускал и матерился.

Деревянная уборная стояла у забора. Гимназисты сдёрнули её с места, раскачали и на счёт «три» перекинули через забор. Конфуз вышел грандиозный, спектакль остановили, зато городовой в том театре больше не дежурил.

***

Из донесения профессора Фишера в академическую Канцелярию:

«… как то, стрельба из рогатки и рисование на стенах нецензурных выражений; праздношатайство днем и ночью с пением нецензурных песен и сквернословием, бросанием камней в окна, причинение домашним животным напрасных мучений, оказание неуважения родительской власти, администрации, духовенству; приставание к женщинам, мазание ворот дегтем, посягательство на женское целомудрие до изнасилования включительно; избиение прохожих на улице, требование у них денег на водку с угрозами избить, вторжение в дома с требованием денег на водку, драки; истребление имущества, даже с поджогом, вырывание с корнем деревьев, цветов и овощей без использования их, мелкое воровство, растаскивание по бревнам срубов, приуготовленных для постройки».

Шумахер

Все управление Академии, включая Университет и Гимназию, находилось в руках Шумахера - руководителя академической Канцелярии, подлого, корыстолюбивого человека, интригана в высшей степени и вдобавок еще наделенного зверским характером.

Он самовластно распоряжался в Академии, выдавая или не выдавая по своему произволу жалованье профессорам. А уже об учениках и говорить было нечего, он делал с ними что хотел. Гимназисты, не получая долгое время жалование, пожаловались на Шумахера и ему сделали выговор. Тогда Шумахер призвал тех кто жаловался и не помня себя от злобы велел беспощадно выдрать их батогами, колотя предварительно по лицу. Ваня Барков был среди избиваемых.

После расследования очередной жалобы, Шумахера за растрату средств отстранили от должности и посадили под домашний арест, но он потом оправдался и восстановился в должности. Шумахер признал себя виновным лишь в растрате казённого спирта на сумму 109 рублей 38 копеек, кои пообещал возместить. В результате наказали тех, кто написал жалобу. Инициатором жалобы был адъюнкт Ломоносов, который и после обвинял Шумахера в небрежном обучении и обеспечении Гимназии и заинтересованности в наличии иностранцев в Академии наук.

Совсем худые дела

Иван Барков был на несколько лет моложе остальных студентов своего набора. Но очень скоро определился его талант переводчика и литературного редактора. Он блестяще перевёл сочинения римского историка Саллюстия.

Вообще, в Гимназии был собран педагогический цвет России: сам Василий Тредиаковский читал будущим переводчикам курс по стихосложению, а поэтику и красноречие преподавал известный профессор Фишер. Оба ценили Ваню Баркова. Слова он прилаживал друг к другу быстро и ладно, переводил великолепно, а уж краснобайем был просто записным.

Но у других преподавателей Ваня слыл родным братом Дьявола. Врал как дышал, совести и на дне души не было. Спаси и сохрани от такого!

В академической Гимназии Барков всё же достиг некоторых успехов в арифметике, в отличие от других математических наук. Не многому научился и в философии, но обнаружил очевидные склонности к изучению античной литературы и переводческо-редакторской деятельности:

«Он объявляет, что по большей части трудился в чтении латинских авторов, и между оными Саллюстия, которого перевел по-русски Войну Катилинову; понятия не худова, но долго лежал болен, и кажется, что острота его от оной болезни еще нечто претерпевает».

Характеристика поведения Ивана Баркова в Гимназии, данная профессором Фишером, оставляла желать лучшего:

«… средних обычаев, но также склонен к худым делам».

В «худых делах» отличался не только Барков, но и другие студенты, но он больше всех. Что-то с ним произошло за годы голода и холода неизвестно ради чего. Какой-то был слом нормы.

Шумная студенческая жизнь с веселыми попойками, девками, драками, всевозможными «предерзостями» в адрес начальства с Ваней Барковым во главе всех этих безобразий, даже вынудило профессора Фишера, в обязанность которому было вменено осуществлять надзор за нравственностью студентов, обратиться в академическую Канцелярию к Шумахеру с просьбой дать ему команду из восьми солдат и двух кустосов (надзирателей):

«Фишеру отряжают одного академического солдата в «безсменные ординарцы» и разрешают нанять двух кустосов. Соглядатаи Фишера — студенты Поповский и Яремский — доносят ему на своих товарищей. Разумеется, товарищи не терпят их за это, всячески обижают, а порой и бьют».

И опять Ваня Барков был впереди и больше всех.

Окончание Гимназии

В 1750 году Ивана Баркова с особым пристрастием экзаменовали, чтобы выяснить,

«может ли он перейти к более глубоким занятиям и быть допущен к слушанию лекций профессоров в академическом Университете».

Вывод сделали что да, может.

Поведение со скрипом, но признали удовлетворительным, хотя уже было ясно, что этот юноша и в Университете не перестанет буянить и совершать проступки.

Тем не менее, в 1750 году, в возрасте 18 лет, Иван Барков успешно закончил академическую Гимназию и зачислился на первый курс академического Университета.

Ка-та-стро-фа!

Так оно всё и вышло как было ясно!

И 25 мая 1751 года студента Ивана Баркова за его проступки из Университета исключили. Так решил ректор Степан Петрович Крашенинников, крупный ботаник и географ. И это уже была катастрофа! И всё это очень подробно описано у других авторов.

От себя лишь добавлю, что то количество страшных побоев, которое Ивану Баркову тогда нанесли солдаты по приказу разъярённого его пьяной выходкой ректора (оскорбил словами, нагадил в ректорские сапоги), окончательно доламало итак уже треснувшую психику молодого человека, навсегда обрушивая его жизнь.

Ивана попросту забили кнутом. Нет, он не умер, но потерял твёрдый разум, что под кнутом бывало очень часто.

Справочно:

Кнутование на Руси всегда считалось скрытой смертной казнью. Человек мог выдержать десять-пятнадцать, в редких случаях до тридцати ударов, а после умирал от болевого шока, кровопотери, или терял разум. Иногда людям одним ударом кнута ломали позвоночник, иногда специально били по почкам и человек умирал через пару дней в муках.

Кнутование выпускников гимназий, а Ваня Барков таким и был, в России запретили ещё при Петре I. И ректор Крашенинников не мог об этом не знать! Однако же вот, приказал. И ничего ему за это, крупному ботанику и географу, не было.

А дальше было прозябание убогого человека. Жизнь впроголодь и холодный подвал вместо нормального жилья. Работа при Академии наук за копейки - наборщиком, переводчиком, переписчиком и редактором. Дурацкие поступки и прошения, которые иногда даже удовлетворялись, кто же обидит убогого. И так до тех пор, пока Ломоносов не забрал его к себе домой. И на постоянное жительство и для работы. И всё тогда в жизни Ивана Баркова, ставшим «Тенью Ломоносова», стало уже вполне сносно - сытно, тепло и спокойно.

4. Галерная, 10

1762 год. Санкт-Петербург.

Собственная квартира Михаила Васильевича Ломоносова по адресу: Санкт-Петербург, Васильевский остров, Галерная, 10. (В настоящее время в этом здании находится факультет журналистики СПб Университета).

Квартира красивая и просторная. Учёный заботился о её обустройстве, приобретал и заказывал для неё красивую мебель и предметы интерьера. С Галерной ему было очень удобно ходить на службу – в Кунсткамеру и химическую лабораторию.

Кроме самого Ломоносова, в к квартире находился его близкий друг, бывший сосед по дому Герасима Васильевича Рафаилова на Сенатской (совр. Невский проспект) - Александр Петрович Сумароков — поэт, драматург и литературный критик.

Свершившиеся, наторелые люди. Препорядочные охальники, видалые лицедеи и лицемеры, непревзойдённые мастера манипуляций. Великие пииты России на все времена!

Мужчины удобно расположились в уютных креслах перед горящим камином. На низеньком столике тесно. Там пузатые рюмки, бутылки с ликёрами, плошки со сладостями, штоф водки, грибочки, огурчики и т.д. На Ломоносове – домашний турецкий халат, а у Сумарокова расстёгнуты верхние пуговицы мундира.

На небольшом бюро-секретере лежали две толстые тетради в зелёном переплёте, размера 11х18 см, - рукописный сборник из двух томов на бумаге Ярославской мануфактуры:

«Дѣвичья игрушка» или полное собраніе эротическихъ, пріапическихъ и циническихъ стихотвореній Ивана Семеновича Баркова, знаменитаго Русскаго пѣснопѣвца въ сихъ родахъ піитическихъ произведеній и бывшаго переводчика при Императорской Академіи Наукъ. Въ Санктпетербургѣ въ XVIII вѣкѣ.

По всем признакам, это и было то самое, наиболее хорошо сохранившееся прижизненное «эталонное» ПСС - полное собрание сочинений И.С.Баркова, авторства и под редакцией двух мэтров - М.В.Ломоносова и А.П.Сумарокова. Сегодня оно как «зеница ока» хранится в Пушкинком доме».

В этот сборник в итоге вошли сто семьдесят одно произведение, в том числе: двадцать од, восемнадцать песен, пять элегий, две поэмы, двадцать три притчи и сказки, девять «драматических» стихотворений (из них три «театральныхъ піэсы», три «разговора» и три «сцены»), девять эпистол, две сатиры, одиннадцать эпиграмм, три идиллии, семь «рецептов» и акростихов, шесть «загадок», семь эпитафий, сорок три «девиза, изречений и билета» и шесть «экспромптов».

Титанический труд двоих пожалуй самых образованных и просвещённых людей Российской Империи того времени! И из этого литературного наследия были особенно хороши драмы, пародирующие трагедии и оды Сумарокова (Ну а чьи же ещё, а-ха-ха?!).

***

- Послушай-ка, Ляксандр Петрович, - Ломоносов ласково улыбаясь, обратился к Сумарокову, - Внове… Сей ночью не спалось и вот намарал.

«Бывалоча Барков приступает к Сумарокову и давай восклицать на весь дом:

- Сумароков – вящий человече! Сумароков – самолучший российский пиит!

Разутешенный Сумароков велит подать водки. Когда же Барков напивается, он, уходя, говорит:

- Ляксандр Петрович, а я тебе солгал: самолучший-то, Ломоносов, второй – я, а ты, только что, третий!».

- А-ха-ха! – Сумароков согнулся пополам от хохота и уронил на пол серебряную вилку с вензелем «МЛ» и наколотым на неё маринованным грибочком, - Ну ты, Михайло Василич, горазд рассмешить! Я вчера графу Иван Иванычу Шувалову в его литературном салоне шепнул на ушко прошлую твою побасенку… мол, негодую, какое безобразие, доколе:

«Сумароков свои трагедии часто прямо переводит из Расина и других. Например, у Расина: «Centre vous, centre moi, vainement je m'eprouve. Present je vous fuis, absent je vous trouve!», а у Сумарокова: «Против тебя, себя я тщ етно воружался! Не зря тебя искал, а видя удалялся». Барков испросил у Сумарокова сочинения Расина, все подобные места отметил, а на полях подписал: «Украдено у Сумарокова» и воротил книгу по принадлежности».

- А-ха-ха! – звонко, по-мальчишески, захохотал Ломоносов.

- Так мне её сегодня с утра уже девять человек поведали. А-ха-ха! – продолжил Сумароков и разлил водку в две рюмочки.

- Это что… Мне уже порядочно чужие вирши декламировали, выдавая за его. Прескверные кстати, - Ломоносов откинулся в кресле.

- И что, думаешь так до сих пор никто и не смозговал, что это всё наши с тобой плутни, про «Сочинения Ивана Баркова»?! – Ломоносов взял в правую руку рюмку, чокнулся ею с Сумароковым, опрокинул водку в рот и с удовольствием захрустел солёным огурчиком, - Эх-х, славно пошла! Дай Бог, не остатная!

- Да куда там. Никто и не вопрошает, дурак что ли, Ваня Барков, срамные вирши своей доподлинной фамилией удостоверять и откуда у него такие вития и жизненная искушённость взялись? Чудо, что ли? – сказал Сумароков, ставя пустую рюмку на столик.

- Говорят… говорят, - незлобливо проворчал Ломоносов, - и про меня, что мужик сиволапый, говорят, и про тебя, что ананкаст, и про нас с тобой, что мы агонисты в парадигме сложения слов и вообще... агонисты. Да пусть!

- Хотя Баркова по Академии многие помнить должны, - продолжил Сумороков, - Когда он чудить и заговариваться начал-то?

- По-моему в 51-м ещё, когда с первого курса Университета выгнали его. И как он тогда не помер под кнутом? То, Крашенинников, ректор, приказал бить его. Мог ведь тогда его и в лазарет услать. Зрил же, что недоросль не в себе, прёт и прёт. Так нет, солдат призвал, на цепь его посадил, в кандалы заковал… Сильно Ваню тогда кнутом били, вся спина в шрамах, - вспоминал Ломоносов, - Так мозги и выбили. Неособенное дело. Хотя кто с гимназией оконченной, тех не можно бить по закону, ещё от Петра. Но никто из немчуры академической за сироту тогда конечно не вступился. А меня в тот день в Университете и не было.

Мужчины немного помолчали каждый о своём.

- А я ж Ваню хорошо помню, екзаменовал его в 48-м. Он сам ко мне тогда пришёл, так учиться хотел, - вспоминал Ломоносов, - Эх-х, знать бы, что так выйдет, выгнал бы его... пусть бы попом стал. Но не судьба! Он опосля отчисления в Академии служил. Буянил конечно, разыскивали. И под караул попадал. Но кто убогого тронет? Письменно каялся и прощали. И даже жалование прибавляли.

- А опосля? – спросил Сумороков.

- А опосля он ко мне попал, копиистом приходящим прислали, - продолжил вспоминать Ломоносов, - Так его и здесь немчура Миллер подучил тихонько, что бы он против меня написал. Посулил пряника канцелярского. Он и написал, простая душа. Разумовскому его тогда отдали в секретари. Еле отбил.

- А где же он сейчас?

- Да в моём кабинете. «Историю государства Российского» переписывает. Пойдём-ка, Ляксандр Петрович, водочки ему поднесём.

- А ему можно? Не станет буен?

- Отневелика можно, ничего!

Кабинет М.В. Ломоносова

За рабочим столом спиною к дверям сидел худой мужчина средних лет, одетый в синий потёртый кафтан, но чистый и лицом бритый. Это был Иван Барков. Высунув кончик языка, он писал остро заточенным гусиным пером, аккуратно макая его в чернильницу.

- Вишь, нравится ему переписывать, - негромко сказал Ломоносов, обращаясь к Сумарокову, - Почерк у него каллиграфический, я таковой и не видывал. И веришь, он никогда не плошает и клякс не ставит. Я часто с ним разговариваю. Он мне такие рифмы и обороты лепые аллюзирует...

- Купидон – Афедрон (устар.: задница)? – улыбнулся Сумароков и громко сказал, - Ваня, осекись на минуточку, выпей с нами, стариками, водочки!

Иван вздрогнул, прекратил своё занятие, встал с рабочего кресла, облизнулся и блаженная детская улыбка психически нездорового человека осветила его бледное лицо. Он взял с небольшого серебряного подноса рюмку с водкой, жадно её выпил не закусывая и возвратился за стол.

- Ваня! – обратился к нему Ломоносов, - Хочешь себе вечную славу великого российского пиита?!

Иван мелко-мелко закивал головой не отрываясь от работы. Конечно он хотел славу великого российского пиита!

- Так мы с Ляксандр Петровичем тебе её уже, почитай, подарили. Во веки веков! - улыбнулся Ломоносов и повернулся к Суморокову, - Что нам ещё сегодня нужно отредактировать из «Сочинений Ивана Баркова»?

- «Приношение Белинде» и «Приапу» - ответил Сумароков.

- Ну пойдём поработаем, не будем Ване мешать. Только давай сначала ещё по рюмочке выпьем… Остроте и живости ума способствует.

Совместный проект

Уже который год Михаил Васильевич Ломоносов и Александр Петрович Сумароков активно реализовали свой совместный хулиганский литературный проект «Сочинения Ивана Баркова». Кстати первый такого рода в России. Потом уже будут «Козьма Прутков», «Черубина де Габриак» и др.

Для обоих великих русских поэтов этот проект был возможностью «выпустить пар». Оба жили очень напряжённой и насыщенной различными событиями жизнью, как тут не заматериться? Однако, ни академику, ни драматургу, выражаться матом в своём официальном творчестве было негоже, вот и придумали себе такой оттяг. И кто же думал, что их так долго не разоблачат? Мистификаторы высочайшего класса!

Ломоносов нередко ругался со своими противниками не выбирая выражений и говорил о них самые неприятные вещи. Он, сын архангельского рыбака, с удовольствием употреблял крепкие спиртные напитки, а пребывая в сильном подпитии, выражался откровенно и неприлично. Достоверно известен факт, как он при встрече с ненавистным Шумахером «сложив неприлично перста» продемонстрировал собеседнику кукиш, тыкая ему им в нос и сопровождая всё сакраментальной фразой:

«Накось, выкуси, немчура поганая!».

Сумароков на людях хулиганил конечно в меньшей мере. Дворянин, человек высшего света, он был великий мастер исподволь распространять свежесочинённые ими с Ломоносовым срамные оды и побасенки про Баркова под видом наушных жалоб на него. Так, после каждого его посещения модных литературных салонов, на утро эти оды и побасенки наизусть декламировали во всём городе, а через день-два и в Москве.

Однако, представить себе любой дворянский петербургский литературный салон, куда бы впустили настоящего Баркова - пьяного и в его потертом синем кафтане, не-воз-мож-но!

Эпилог

Литературный проект «Сочинения Ивана Баркова» уникален прежде всего тем, что в качестве Ивана Баркова был взят реальный Иван Семёнович Барков. Но он совершенно не подходил для этого. С точки зрения многих его знавших, жизнь Ивана никак не соответствовала вдруг чудесному проявлению его поэтического дара. Это им казалось в высшей степени парадоксальным. Чудо!

- Возможно что «Божья Дудка»! - рассуждали люди.

Тогда в такое верили. Верят и сейчас. Есенин, Высоцкий, Башлачёв... трезвые, пьяные, только открывали рот и лились чудесные стихи. Но вот плата за такое была - петля, наркотики и открытое окно на восемнадцатом этаже.

Просто так получилось, что другого «скорбного умом пиита» под рукой у великих хулиганов не оказалось. Не удосужились даже новую биографию Ивану сочинить. А чего её сочинять, если человек был живой. Вот и биография. Но парадокс в том, что уже скоро как почти 300 лет эту мистификацию так никто и не заметил.

Ломоносов реально заботился об Иване. О его и своём благополучии. Но отношение к нему у Ломоносова было явно потребительское, ведь тот работал на него с утра до ночи.

Так в 1762 году Ломоносов поднёс Императору Петру III оду, посвященную его дню рождения и выставил дело так, что эту оду якобы написал Барков:


Восстань, Россия, оживляйся,
Оставь в сей день печаль твою,
Отерши слезы, утешайся,
Петрово рождество пою,
Великого монарха внука;
Прочь вся сердечна боль и мука,
Дух томный, бодро воспряни,
Воздав усердный долг богине,
Которой мы лишившись ныне,
В тумане ясны видим дни.
...

Однако современное профессиональное автороведческое исследование сделало следующий вывод:

«На основании детального анализа стилистических, фонетических и ритмических характеристик текста можно уверено предположить, что произведение не является творением одного автора. Напротив, его создание, вероятно, стало результатом коллективного труда, в котором могли принять участие Михаил Ломоносов, Александр Сумароков и, возможно, Михаил Чулков. Сходство оды с произведениями Ломоносова и Сумарокова прослеживается в выборе метрической схемы, использовании высокого штиля и аллитераций. Однако, наличие элементов, характерных для более свободного стиля Чулкова, также предполагает его возможное участие или влияние».

Император был в восторге! И сразу после этого Баркова, опять же по протекции Ломоносова, назначили в Академию переводчиком с жалованием 200 руб. в месяц. Это была огромная сумма для того времени. Так, ректор академического Университета получал 500 руб., а гимназисты, напомню, 3 руб. 50 коп. Думается, таким образом рачительный Ломоносов просто компенсировал свои затраты на содержание Ивана. А слух пустил, что тот всё пропил в кабаке.

Из-под чьего пера в этот период выходят переводы произведений Горация, текстов речей Марка Аврелия, басен Эзопа и др.? Скорее всего самого Баркова. Он несмотря на душевное нездоровье так и оставался великолепным переводчиком с латыни и отличным редактором.

К Ломоносову несколько раз приезжала старшая сестра Ивана Анастасия и хотела забрать Ивана к себе. Но тот отказывался ехать. В итоге, ненадолго съездив к сестре в гости, он возвратился к Ломоносову.

Про литературный проект «Сочинения Ивана Баркова» Ивану ничего не говорили и что странно, никто из его знакомых, соучеников и соработников, встречи с ним не искал, хотя всё срамное творчество было подписано его именем и вовсю гуляло по стране. Ломоносов отгонял любопытствующих? Возможно...

Тем не менее, эта мистификация так и не была вскрыта. До сих пор всех интересовали сами вирши, а их автор в гораздо меньшей степени. Можно сказать, что вообще не интересовал. А зря!

***

15 апреля 1765 года на 54-м году жизни от воспаления лёгких, совсем ещё не старый и полный сил, неожиданно приказал долго жить Михаил Васильевич Ломоносов. Хулиганский литературный проект «Сочинения Ивана Баркова», длившийся почти 14 лет, завершён? Не тут-то было! Со временем «Барковиана» только набирала силу! Отсюда и нарицательность имени Баркова. Им в России подписывали уже вообще всю похабщину.

Иван Барков прожил ещё три года. После смерти Ломоносова его всё же забрала к себе в Сестрорецк старшая сестра Анастасия. К тому времени матушка Софья уже умерла, а сестёр разобрали замуж семинаристы. Иван тихо скончался в 1768 году по болезни и похоронен семьёй на Сестрорецком кладбище. Могилу уже не найти…

И что же дальше?

А дальше - вечность, слава великого российского пиита и народная любовь в веках! Всё, как обещал ему его благодетель - академик Михаил Васильевич Ломоносов.