Кто вы, профессор Верещагин 2

Тихо свистнула ночная птица. Какая - я не знал и угадывать не пытался, понял только, что не человек. Прождал пять секунд - никто не ответил, значит и впрямь птаха безобидная, а не казак и не жандарм со свистком.

Девушка продолжала плести косу. Мир тихонько звенел, пытаясь сказать мне что-то важное, но я, хоть убивайте, не мог понять его языка.

...Зная собственную голову - это что-то простое. Сложных комбинаций и многоходовок я не люблю, надежность у них низкая. Казалось бы, знаешь человека как свои пять пальцев и можешь точно сказать, как он себя поведет - а он как выкинет что-то совершенно невозможное, и ты стоишь и обтекаешь, пытаясь сообразить, что вот это было...

Связь сознания и подсознания происходит через тело, другого пути нет... ну, если отбросить небесные знаки и прямые откровения Господа. Значит - самые простые вещи. Что человек обязательно сделает в лесу? Разожжет костер? Закурит? Нет и нет, дым или запах может привлечь жандармов. Сделает глоток воды? А если не хочется?

- Смородин, чего тебе хочется больше всего на свете?

Мошенник взглянул на меня с сомнением.

- Эээ... Не понимаю вашего вопроса, уважаемый. Но гипотетически - три столпа благополучия были бы славным приобретением: деньги, слава, титул.

- Нет, прямо сейчас, - поправился я.

- Домой, - откровенно сказал он, - ванну теплую, глоток крепленого, кусочек брынзы. И никогда вас не встречать, уважаемый. Если вертеть ручку до упора, то так бы и сделать. И двери не открывать.

- Откровенно, - признал я.

- А чего стесняться? - пожал плечами Смородин и с размаху прибил здорового комара на щеке, - все одно, этот разговор вы никогда не вспомните, его просто не станет.

- Хм... А ты уверен, что говоришь мне это в первый и последний раз?

- А какая разница? - не понял тот.

- Принципиальная, - я решил быть откровенным. Открытия, конечно, жаль, но у этого ушлепка на удивление светлая голова, а два не самых тупых мозга лучше, чем один. - Если мы мотаем друг другу нервы каждый раз, то это контрольная точка, развилка. После которого должен раскинуться веер вероятностей.

- А! - Смородин сверкнул в полутьме глазами, - и как же это понять?

- У тебя нет чувства дежа-вю? Ощущения, что это уже было?

- Признаться... нет. Хотя вот с минуту назад что то эдакое мелькнуло. Когда барышня взялась косу плести. Подумал что пальчики уж как то больно неловкие, а ведь горничная. Должны бы птичками-синичками летать. Дело-то насквозь привычное.

- Так ведь французская коса, - шмыгнула носом девушка, - она сложная. Зато волос с ней как втрое больше кажется...

- И зачем это в лесу? - удивился уже я, - вроде наоборот надо, меньше и плотнее.

Мария остановилась, словно ее оглушили с размаху. Глаза распахнулись и уставились на меня, потом взгляд перетек на Смородина, не задержался и снова вернулся ко мне.

- Эта женщина в окне в платье розового цвета понимает, что в разлуке невозможно жить без слез, - тихонько, неуверенно заговорила она, вслушиваясь в каждое слово, - потому что перед ней две дороги, та и эта. Та прекрасна, но напрасна. Эта, видимо, всерьез,

Ледяной душ был бы кстати! Я сам чуть не покачнулся. Это были стихи, обычные неплохие стихи, лирическая, так сказать, поэзия... Барышни во все времена заучивали их пачками, а это вдобавок особо и учить не надо, само на память ложилось. Простое, рифмы строгие. Я его никогда не учил, а знал... Вот только Машеньке знать его было совершенно неоткуда. Никак не могла горничная Ксении ознакомиться со сборником Окуджавы.

- Прекрасна, но напрасна, - Смородин с интересом естествоиспытателя оглядел развилку, от которой и впрямь расходились две тропинки, совершенно, на первый взгляд, одинаковые. - Какая из них красивее, как думаете, господин Ангел?

- Думаю, красота тут совершенно не при чем, - буркнул я, - стихи - это ключ. Который должен открыть ту самую пыльную кладовку памяти, где хранятся воспоминания о днях, которых не было никогда.

Я подошел к развилке. Две тропы темными провалами уходили в лес. Подсознание, зараза такая, молчало, как партизан на допросе. Нашло, когда проявлять героизм. — Возможно, выбор и не в тропе вовсе, а в том, что мы делаем до него. Или после.

- Ничего нигде не аукается?

Смородин схватился за голову.
— Темнота… и звон. Как у вас. Тихий такой, высокий звон. И… запах миндаля. Я его ненавижу.

— А у меня… платье розовое, — прошептала Мария. — Я его видела. В витрине модистки. Очень хотела… но не купила. И грусть. Такая… щемящая.

У меня же был только звон. Гулкая, пустая тишина мира, пытающегося что-то сказать. Мое подсознание было чистым листом. Или его зачистили тщательнее всех, потому что я был здесь чужаком и сама ткань мира отторгала меня?

— Хорошо, — я глубоко вдохнул. — Значит, ключ сработал, но не до конца. Я должен был это предвидеть, я всегда страхуюсь. Значит, есть следующий. Машенька, у тебя как?

Она закрыла глаза, сосредоточившись. Минуту длилась тишина, нарушаемая только писком комаров.
— Не идет… — чуть не плача, выдохнула она.

— А ты, Смородин? Деньги, слава, титул… а миндаль? Может, это не запах, а вкус? Цианистый калий пахнет миндалем.

Мошенник побледнел и сноровисто перекрестился:
— Вот черт… Будто бы… будто бы глоток вина. Крепленого. И привкус этот самый, миндальный. И… темнота.

Значит, в одной из версий он умирал? От яда? Отравили его? Но кто ему в глухом лесу мог поднести вино в бокале?

Я оглядел свиту княжны: нормальные мужики, на вид вполне вменяемые.

— Барин, - здоровенный дядька, брода лопатой, серая, застиранная косоворотка, неловко переступил нога на ногу, - вы, батюшка, сказали... в тот раз... ежели увижу что вы топчетесь и выражение лица как у адиота... так вроде, так напомнить вам...

- Что напомнить? - встрепенулся я.

- Стишок, детский вроде...

Правой кашу я мешала,

Правой дверцу открывала,

Правой мячик я кидала,

И кататься начинала.

Значит, это — правая.

А вторая — левая.

Смородин уставился на мужика, как на чудо рогатое.

- Когда это он тебе говорил такое?

- Не помню, господин Григорий Иваныч, - легко отмотался мужик, - как есть не помню. Но вот адиотское лицо увидел и враз стишки припомнились. Смешные стишки-то. Для детишек, а даже я запомнил, котора правая, а котора левая. А всю жизню мою путаюсь.

Я покачал головой, дивясь такой аномалии.

- Ты, небось, крепко веруешь, а?

- А как же иначе, батюшка барин. Ить я ж с турком воевал. Хто под смертию ходил, усе крепко верующие, других тама и не баваит.

...Выходит, вот как оно работает. Крепка должна быть связь души и тела. Поэтому солдат на пять баллов отыграл, у Маши со Смородиным сбойнуло, но что-то выскочило. А я пролетел, как фанера над Парижем. Когда в последний раз в храме-то был? Когда в Толге фрески фотографировал для монографии, и меньше всего я тогда о душе думал. Хоть перекрестился, когда входил? Нет, не помню.

А Бог то не Яшка, все видит и всем раздает, кому в обе руки, а кому по шее немытой.

- Значит, правая... Ну, что ж, Ксения Андревна. Прощайте пока. Может и свидимся еще.

Не сговариваясь, мы одновременно глянули в ту сторону, где на рогожке лежала княжна Трубецкая. Это мраморное лицо я видел впервые вот так близко, не в черном зеркале, не в снах, не на выцветшем фото - а так чтобы можно было разглядеть каждую черточку. Длиннющие, острые но белесые ресницы, правильной дугой выгнутые брови, тонкие ноздри в которых сейчас не было дыхание, но я отчего то помнил, как они подрагивают, словно пытаются уловить неуловимое. Запах, которого нет.

- Ничем не пахнет, - словно наяву услышал я, - это просто вода. Чистая вода, княжна. Пейте. Не больше двух глотков.

- А что будет, если выпить больше? Вы все знаете, раз Ангел, так скажите мне? Чтобы я не поддалась искушению узнать истину путем физических опытов, - голос ее был лукав, но сквозь улыбку проступало упрямство.

- Не стоит, Ксения Андреевна, - мой собственный голос показался мне чужим, - воды Мнемозины чисты, но отнюдь не безобидны. Безо всякого вреда для себя из нее могут пить лишь души избранных, иначе, посвященных в мистерии. После своей земной кончины они могут испить из этой реки вместо Леты. Это дает им бессмертие и сохранение памяти в загробном мире. Они помнят, кто они, и тем самым обретают силу.

... Я помотал головой и повернулся к Смородину, тот смотрел в бок и терпеливо ждал. Мошенник обладал просто адским чувством момента.

- Когда ты снова впадешь в пафос, а я начну над тобой издеваться, дай мне в морду, - сказал я, - по простому. Кулаком. Господи Святый, какой же я ублюдок.

- Вы что-то вспомнили, господин Ангел? - индифферентно спросил мошенник.

- Все. До последней секунды. Нам надо в Монастырь. И... это было вчера.

- А нам что делать? - здоровенный бугай был растерян.

- Любезнейший, - пакостно улыбнулся Смородин, - что хотите, то и делайте. Представьте, что вам выпала редчайшая возможность набедокурить от души и не отвечать за это. Все будет списано как не былоё. Есть у вас тайные желания? Морду кому набить. вдовушку красу расцеловать, напиться в брызги и побуянить? Развлекайтесь, это ваш единственный шанс, другого не будет.

Ночной лес не то, что дневной. Здесь не просто темно - совсем другое ощущение. Луна светила, но что там было той луны.

Я, стараясь ступать аккуратно, сразу на всю стопу, отводил ветви ивняка и считал шаги. Это был самый простой способ поймать то самое состояние между сном и явью, когда к нам являются ангелы, подкроватные монстры и благополучно помершие родственники.

Сзади шумно сопел Смородин.

Ходить по лесу он умел, но не в лаковых туфлях и штанах в штрипочку.

- О чем вы так напряженно думаете, Смородин, - спросил я и пояснил, - дыхание уж больно ровное и ни разу не матюкнулись.

- Думаю, что тропа эта аккурат к дороге выходит, а та к мосту. И секрет тут всяко будет, а то и не один. Вот и думается мне, господа жандармы сначала крикнут: "Стой, кто идет", или по-простому, сначала положат с дырой в затылке, а потом свой затылок почешут и подумают: "А, может, не стоило так-то?"

Я невольно рассмеялся. помятуя о секретах, даже не вполголоса, а в одну восьмую.

- Думаю, там ребята простые, политесам не обученные. А вам не все равно?

- Ну, если этот Союз Упертого и Злого Рока ручку повернет, то никакой. А если из окружения хотя бы на пузе выползут, да подумают, что Ксению Андреевну жаль, конечно, но своя то рубашка всяко ближе... Как думаете, господин Ангел, может быть такое? Или вы, как представитель, так сказать, святого воинства небесного, души людские насквозь видите и помыслы зрите?

- Было бы там что зрить, - фыркнул я, - все ваши помыслы на лбу написаны здоровенными буквами, какими вывески малюют.

- Хм... И о чем же Макарка думал?

- Это здоровенный? О том, что ему теперь кранты по-любому. Его Светлость за дочурку может еще и помилует, хотя вряд ли. А вот Маша точно пристрелит.

- А у Марии свет Гавриловны и пистоль имеется?

Ветка свистнула, вырвалась у меня из рук и едва не хлестнула изобретателя поперек лица.

- Вы курите?

- К сожалению, не сподобился. А что, господин Ангел, подымить захотелось? Пока, так сказать, в грешном теле земном обитаете.

- И что делать будем? - ключи надо было цеплять на что-то постоянное и лучше вредных привычек тут ничего не годилось, - давайте-ка, любезный, выкладывайте, какие у вас есть тайные пороки, осуждаемые обществом?

Смородин на секунду задумался, шумно втянув носом воздух. В густом млечном свете лунных просветов его лицо казалось вырезанным из старой слоновой кости.

— Пороки, говорите? — произнес он наконец, и в его голосе послышалась та самая паутинная, едва уловимая усмешка. — Общество, господин Ангел, осуждает прежде всего то, что бросается в глаза. Карточный долг, пьяный дебош, связь с замужнею дамою… Но ведь самые интересные пороки — тихие. Те, что гложут изнутри, не выставляясь напоказ. Я, например, коллекционирую запахи.

Я приостановился, пропуская его вперед, чтобы лучше видеть выражение его лица.

— Запахи?

— Именно. Не парфюмерию, нет. А мимолетные, случайные. Запах мокрой штукатурки в только что отстроенном флигеле. Запах горячего воска от только что погасшей свечи. Запах старого переплета и типографской краски в забытой библиотеке. Запах первой пыльцы, которую приносит ветер с поля, еще до того, как зацветет ива… Я их ловлю и… складываю в копилку памяти. Как скряга — монеты. Иногда, в особенно скверные дни, открываю эту копилку и перебираю содержимое. Это успокаивает. И это, наверное, самый мой большой грех — я прячусь от настоящего в склянках с прошлым. И при этом я шарлатан, который наживается на чужих надеждах. И общество, будь оно в курсе, осудило бы меня не за коллекцию запахов, а за пачку ассигнаций в сейфе. Так что выбирайте, что для вас как порок весомее.

Он говорил это без обычной своей напускной бравады, даже с оттенком усталости. И в его словах была странная, зыбкая правда.

— Запах миндаля был в вашей коллекции? — спросил я после паузы.

Смородин резко дернул плечом, будто отгоняя осу.

— Был. И я его оттуда вычеркнул. Сегодня. Навсегда.

Мы шли дальше, и тропа, как он и предсказывал, начала плавно поворачивать, выходя из чащи на более открытое пространство. Впереди, сквозь стволы, уже угадывалась черная лента дороги и нечто высокое и темное — вероятно, тот самый мост.

— А у вас, господин Ангел? — вдруг спросил он, будто отбрасывая только что нахлынувшую мрачность. — Кроме праведного гнева на самого себя и тяги к монографиям о фресках? Что вас держит в этом мире? Или в том? Я вот все пытаюсь сообразить — вы кто? Дух? Призрак? Ангел, как вас величают? Или просто очень странный барин с провалами в памяти?

Я не ответил сразу, потому что ответа не было. Были только обрывки, как клочья тумана: холодная вода Мнемозины на губах, розовое платье в витрине, которое я видел Машиными глазами, и этот всепроникающий, звенящий звон в ушах — звук пустоты, звук забвения.

— Я — ошибка, — сказал я наконец, — Сбой в системе. Лишний пазл, втиснутый не в ту картину. Меня здесь не должно быть. И моя память… она не зачищена. Она чужая. Мне подсунули чужой чемодан, а свой потеряли.

Мы вышли на дорогу. Грунтовка, накатанная телегами, бледно серебрилась в лунном свете. Метрах в ста темнел деревянный мост через неширокую, но глубокую речушку. За ним дорога исчезала в очередной стене леса.

— Ну, что ж, — Смородин вытер ладонью лоб. — Мост. Классическое место для засады. С одной стороны — река, с другой — лес, спереди и сзади — дорога. Красота.

— Вы забыли про сверху, — мрачно пошутил я, глядя на сваи и мощные балки настила. — Там тоже можно устроиться.

— Благодарю, дополнил, — он вздохнул. — Идем?

— Стой.

Я прислушался. Лес ночной жил своей жизнью: скрип ветвей, шелест листьев, далекий вой… Но было что-то еще. Не звук. Скорее, отсутствие звука. Птицы смолкли на опушке за мостом. Резко и одновременно.

— Они там, — прошептал Смородин, все следы усталости слетели с его лица, сменившись холодной, хищной концентрацией. — Ждут. Как думаете, много?

— Достаточно, — я медленно провел рукой по поясу, машинально ища то, чего при мне не было и не могло быть — кобуру. Пустота. — Смородин… запах горячего воска. Он какой?

Мошенник на мгновение опешил, потом понял.

— Терпкий. Сладковатый. С оттенком… гари фитиля. И теплый. Будто прикасаешься к чему-то живому, что только что умерло.

Я закрыл глаза, вдыхая ночной воздух. Пахло сыростью, хвоей, прелой листвой. Пахло ожиданием и страхом. Я пытался выцепить из этого коктейля ноту воска. Ничего. Только холод и пустота.

— Не работает, — пробормотал я. — Нет ключа. Идиотское лицо есть, а стишка нет.

— Тогда, может, мой? — Смородин сунул руку в карман сюртука и вытащил плоскую серебряную табакерку. Ловким движением щелкнул крышкой. — Не курю, но нюхаю. В моменты сильного волнения. Общество, кстати, не осуждает. Считается благородной привычкой. Запах крепкий, резкий, бьет в нос… и прочищает мозги. Изволите, господин Ангел?

Он протянул мне табакерку. Я взял щепотку темного табака, растер ее между пальцами и поднес к носу. Едкий, пряный аромат ворвался в ноздри, ударил в голову. Мир на секунду поплыл, и…

…и я увидел не мост, не лес. Увидел высокий кабинет с темными дубовыми панелями. На столе — канделябр, свечи горят ровным, не мигающим пламенем. Я сижу на неудобном стуле, такие называли венскими, и передо мной — раскрытое досье. Фотография. Молодая женщина с печальными глазами. Ксения Трубецкая. А через стол от меня — он, Смородин, но другой. В мундире жандармского ротмистра, строгий, собранный, без тени шарлатанской легкости.