Кубок Вильмы

Наконец-то суббота!

Я вскочила с кровати ни свет ни заря. В школу я так быстро не поднималась. На конюшню – другое дело. Меня ждала тренировка, и радостное нетерпение кипело в каждой клеточке.

Но было ещё рано. Если я прямо сейчас пойду в ванную – разбужу маму с папой.

Я на цыпочках сходила на кухню, сделала бутерброд, налила чашку компота и с этим маленьким завтраком вернулась в комнату. Включила компьютер и зашла в «Майнкрафт». Там у меня тоже есть конюшня – и вовсю строится модель Саяно-Шушенской ГЭС. У нас в классе почему-то считают, что «Майнкрафт» – детская забава, и дразнят тех, кто в него играет. А сами-то! Хохочут над дурацкими видео, в которых юмора – ни на грош.

Зайдя в игру, я первым делом оседлала своего лучшего гнедого коня и с ветерком сделала два круга по скаковой дорожке, которую построила сама. Конь фыркал и качал головой на стремительном галопе. Но всё-таки это была игра... А вот бы так промчаться на самом деле!

Я занимаюсь верховой ездой уже без малого восемь лет – а ещё ни разу не была на скаковой дорожке. Не сложилось пока. У меня сбылись уже многие конные мечты: поездить в поле, в лесу, по горным тропам на Алтае, даже по берегу моря в Калининградской области. В полях под Москвой я вообще носилась галопом каждое лето. А до ипподрома так и не добралась.

По правде говоря, я не знала, пустят ли меня на ипподром. Ведь я из выездки, к тому же, у меня статус любителя, а не профессионала. Но вдруг всё-таки будет шанс?

Заведя виртуального коня в стойло, я снова принялась за строительство плотины. Огромной плотины с длинным машзалом у подножия. На десять генераторов... Работы здесь было ещё минимум на месяц.

Я так увлеклась, что не заметила, как в комнату заглянул папа.

– О. Чуть свет, а Девятка уже строит. На тренировку не опоздаешь?

– Не опоздаю! – я мигом сохранила игру и вскочила из-за стола.

Вообще-то, меня зовут Нонна. Мне не нравится это имя. Какое-то нудящее. «Но, но...» Только значение хорошее: «Нонна» – значит «девятая». Я обожаю всякие номера, потому что их носят энергоблоки. Сотрудники станций так и говорят: Тройка, Четвёрка. И однажды я решила, что буду Девяткой. Теперь меня и дома, и в классе так зовут.

На конюшню я собралась буквально за пять минут. Пока мама и папа завтракали, я сходила в душ, а потом привычно натянула форму для верховой езды – бриджи, ботинки и краги. А сверху – бирюзовую футболка-поло с вышитой у воротника маленькой лошадью. Сейчас сентябрь, тепло, можно даже куртку не надевать. Но мама, конечно, всё равно положит в рюкзак мою ветровку:

– А то простудишься. Ты же после каждой тренировки мокрая как мышь!

И вот мы уже едем на машине в конный клуб «Лансада». Я там занимаюсь уже три года. «Лансада» стоит за городом. Ехать до неё полчаса, если без пробок. А если с пробками – у-у-у... Но сейчас, субботним утром, дорога свободная.

Охранники давно уже знали номер нашей машины, и нас сразу пропустили за шлагбаум. Возле КПП висели таблички с предостерегающими надписями: «НЕ СИГНАЛИТЬ! ПУГЛИВЫЕ ЛОШАДИ!» и «СКОРОСТЬ НЕ ВЫШЕ 10 КМ/Ч!» Но папа и без табличек ехал медленно. Уж мои-то родители всё знают о характерах лошадей... Ещё бы – живя со мной столько лет под одной крышей.

Несмотря на свой внушительный размер и вроде бы гордый вид, лошади и правда пугливы. Лошадь не может, как человек, остановиться, подумать и оценить опасность. Нет, она сразу бежит. От метлы, от шуршащего пакетика, от кошки, внезапно прыгнувшей в окно манежа. Этот инстинкт в лошадей заложила природа, иначе они бы просто не выжили.

Впрочем, бывают и исключения – кони-танки, которым плевать даже на грохот петард. Мне и такие попадались. В моём «послужном списке» – пятьдесят две лошади...

Я и не догадывалась, что сегодня меня ждёт пятьдесят третья.

Со шлемом под мышкой я вошла в гулкий конюшенный коридор. Здесь меня окружили знакомые, любимые запахи и звуки. В конюшне никогда не бывает полной тишины: всегда кто-то ржёт, кто-то фыркает, кто-то стучит копытом – «копает», а конюхи возят туда-сюда гремящие тележки.

Списки всадников и лошадей всегда вывешивались около манежа, в закутке рядом с амуничником. Аккуратно обойдя новичков, которые с растерянным видом примеряли на себя прокатные шлемы и краги, я остановилась перед списком и нашла свою фамилию.

Послухаева – Джаз-Леди (голштин.)

Ничего себе, мне дали новую лошадь? Сто лет такого не было. Раньше я стабильно занималась по очереди на четырёх меринах с четырьмя разными характерами. И вот, мне досталась кобыла. Да ещё и голштинской породы. Я никогда не ездила на голштинцах. Интрига была полная.

– Нонна, иди сюда! – позвала меня из коридора тренер. Рядом с ней стояла на развязках стройная лошадь. Против солнца – поэтому я видела только силуэт.

Снедаемая любопытством, я прошла через коридор.

– Здравствуйте, Оксана Дмитриевна.

Джаз-Леди оказалась тёмно-гнедой, с маленькой белой «звёздочкой» на лбу. Её тёмная чёлка с небрежным изяществом падала на сторону.

Лошадь была уже почищена. Я положила на её холку вальтрап (такое небольшое покрывало). На вальтрап – меховушку, чтобы седло не слишком давило на спину. И наконец – само седло. Наклонившись, продела подпругу у Леди под животом и застегнула ремни на боку: без подпруги седло просто не будет держаться на лошади. Потом, встав так, чтобы голова Леди оказалась у меня над плечом, я надела на неё уздечку.

Все эти действия были уже привычны. А ведь когда-то я была новичком. Путалась в ремнях и не знала, что у всадника – не просто нога, а шенкель. Но теперь эти времена в прошлом. Я давно умею ездить галопом, и уже выступала на соревнованиях. Новая лошадь – это всегда интересно. Шанс проверить свой опыт.

– Она, в принципе, кобыла нормальная, – рассказывала тренер. – Но есть нюансы. Понимаешь, ей нужны чёткие команды, всегда ровный повод, спокойный шенкель, не пережимай. В общем, сейчас увидишь её на практике.

И я увидела!

Когда мы в начале занятия шагали по стенке, всё было и правда нормально. Леди не шарахалась, не придуривалась. Она оказалась довольно замкнутой натурой и не спешила со мной откровенничать. У многих лошадей эмоции как на ладони: садишься и буквально читаешь их, как раскрытую книгу. А эта – себе на уме. Ну, что ж, ничего страшного. Мне всякие лошади встречались.

На тренировках мы не «катаемся» просто так, а ездим по латинским буквам. Она на табличках расклеены по всему манежу.

– Нонна, сделай уступку от средней линии к «вэ»! – скомандовала Оксана Дмитриевна.

Уступку шенкелю я делала уже сто раз. Это вроде приставного шага: лошадь движется вперёд и вбок. Я вывела Джаз-Леди на среднюю линию и уверенно послала влево, на стенку.

И тут случилось неожиданное. Кобыла вся скрючилась, повернула голову, закинула плечи вправо, а зад – влево, и такой буквой зю потащилась через манеж.

– Нонна, выровняй! Что она вся скукожилась у тебя? Ровно – двумя шенкелями в две руки! Подбери внешний повод!

Я, сдержанно пыхтя, старалась выполнить все эти команды. Куда там... Повод провис в руках бесполезными верёвками, а Джаз-Леди, казалось, вообще не замечала, что на спине у неё кто-то сидит. Пьяной рысью мы вписались в стенку, и я с глухим стуком ударилась ногой о деревянный бортик.

– Ногой ровно в два повода! – твердила Оксана Дмитриевна. – Пройди круг рысью! И оживи её, а то она еле плетётся!

Я сосредоточенно хмурилась, стараясь не выдать растерянности. Как же так? Да, я не мастер спорта, но я ведь занимаюсь почти восемь лет! Участвую в соревнованиях! И тут – не могу сделать какую-то несчастную уступку на рыси? Стыд и обида нахлынули на меня, горячей волной залив лицо. Хорошо хоть на манеже сейчас мало народу…

Нет уж, больше я так не налажаю!

Я подобралась, проверила посадку: плечи развёрнуты, стремена точно на мыске, пятка внизу.

– Повторяем уступку! – бесстрастно велела Оксана Дмитриевна.

И мы повторили. В точности. Не уступку, а элемент «я еду в соседнее село за дровами».

Я дала себе слово, что до конца тренировки всё равно пересилю эту лошадь. И сделала всё, что могла. Да только этого оказалось недостаточно. У Джаз-Леди, кажется, тоже был свой опыт – издевательства над всадниками.

Я очень старалась не делать лишних движений. Но не могла же я совсем не шевелиться! А кобыла, что бы я ни делала, продолжала изгибаться и выписывать зигзаги.

– Нонна, ровнее! Она же всё умеет, на самом деле, она выездковая лошадь! Менки, плечи делает!

«Всё умеет – просто не хочет», – подумала я со злым бессилием. Волосы под шлемом вымокли, пот попадал в глаза, и их противно щипало. Лямка спортивного лифчика под футболкой сползала всё ниже по плечу – а я даже не могла улучить момент, чтобы её поправить. «Выездковая лошадь!» Да этой Джаз-Леди только почту возить! Впрочем, нет: она по пути каждую кочку пересчитает и все посылки растеряет.

На шагу я наконец поправила лямку на плече и вытерла локтем лоб. Десять минут отдыха, и будет галоп. Последний шанс показать, что я не пропащий всадник.

Вокруг меня в мареве усталости плыл манеж – знакомый красивый манеж с деревянными балкончиками для зрителей, с фотографиями мастеров на стенах. Теперь я снова ощутила в полной мере, какая между нами громадная пропасть. Елена Петушкова или Иван Кизимов точно справились бы со вредной Джаз-Леди. Сделали бы на ней и менки, и уступки... Конечно, я не Петушкова. Но ведь я тоже всадник. Я спортсмен. Значит, я должна пытаться, пока осталась ещё хоть капелька сил.

– Так, Нонна, подбирай повод – и ездой налево подъем в галоп! Подвигай её как следует, можешь прибавочку по стенке сделать!

Перед глазами у меня встал мастер Шифу из «Кунг-Фу панды».

«Прибавку сделать можешь! – Я могу?! – Можешь!!»

Я решила долго не готовиться к подъёму: сразу подобрала поводья и шевельнула левым – дала кобыле сигнал, что галоп будет с левой ноги. Моя собственная нога в это время толкнула Джаз-Леди в бок.

Галоп у неё оказался вполне мягкий. Меня не трясло, не выбивало из седла. Пока мы ехали по прямой, всё было вполне нормально. Но вот Оксана Дмитриевна скомандовала:

– Вольт на «бэ», пятнадцать метров!

Вольт – это всего лишь круг. Ровный круг внутри прямоугольника манежа (привет, геометрия). Это основа верховой езды. Уж во всяком случае, вольт сделать проще, чем уступку. Но Джаз-Леди и тут нашла, где накосячить. Она закинула зад внутрь круга и поскакала боком. Это называется «бочить на галопе» и выглядит очень некрасиво.

– Нонна, внешнего повода не хватает! Подбери! Она не должна на вольту так сильно скрючиваться!

Стоит ли говорить, что наш сегодняшний галоп от и до был цирком с конями. Даже вспоминать не хочется.

После тренировки, когда я уже спрыгнула, вернее, сползла с кобылы, Оксана Дмитриевна сказала строго и ободряюще:

– Ничего, ты с ней сработаешься. В конце концов, это ваша первая встреча.

Если честно, я надеялась, что встреча с Леди была первой и последней. Но гордость всадника не давала признаться в слабости. Первое правило ученика в конном мире: езди, на ком дают, и не капризничай.

Я расседлала Джаз-Леди и завела её в денник.

– Ты вся красная, – сочувственно сказала мама.

Папа глубокомысленно протянул:

– Да-а-а... Многие упрямцы тебе доставались, но такую я ещё не видел. Ничего, Девятка, вода камень точит.

– Это она скоро доточит меня.

Обычно после тренировки у меня хорошая усталость: руки-ноги гудят, а на лице – улыбка. Но сейчас я была абсолютно разбита.

Все выходные, чем бы я ни занималась, ко мне то и дело приходили воспоминания о недавней тренировке. В чём же дело? Почему всё прошло так ужасно?

Многие любят говорить: не бывает проблемных лошадей, бывают проблемные всадники. Ну-ну. Только вот на других лошадях я делаю и менки, и принимания. А на этой дурацкой кобыле даже вольт нормальный завернуть не могу! Хоть бы меня больше никогда на неё не посадили…

***

В понедельник я пришла в школу в мрачном настроении. Мало того, что тренировку завалила – так ещё и география с утра.

Почему-то считается, что география – интересный предмет. Не знаю, может, в других школах так и есть. Но не у нас. Мы только и делаем, что учим названия стран и городов, где какие проблемы с экологией и экономикой, и красим контурные карты.

Вчера я весь день была занята мыслями о том, как найти подход к Джаз-Леди, и забыла докрасить Африку. Ухнув тяжёлую сумку на подоконник, я достала оттуда карты и пенал. Но только я принялась за работу, как ко мне подскочил вертлявый Ростик Мигунов.

– Девятка, здоро́во! Дай русский списать!

– Ростик, отстань, – я мотнула головой, не отрываясь от карты.

– Ну, Девятка-а! – заныл Мигунов. Вот он всегда так: пока не дашь списать – не отвалит. – Ну, я русский не успел сделать! Вчера до ночи в футбол играли, опять ничья, всё никак бэшников не пережмём!

Ничья у них... Мне бы хоть ничью с этой кобылой. А пока у нас с Леди – один-ноль, и отнюдь не в мою пользу.

Я со вздохом протянула Ростику тетрадь. Он хотя бы не выдумывает историй, а говорит всё как есть.

– Спасибо! – просиял одноклассник и ускакал в укрытие – а то вдруг мимо будет проходить наш учитель по русскому.

В классе меня считают отличницей. Не знаю, почему. Пятёрки у меня только по физике, геометрии и русскому. В остальных предметах у меня переменный успех. Но наш десятый «а» упорно причисляет меня к гильдии всезнаек – и списывает у меня то химию, то алгебру, то литературу. Играют в рулетку. Ну, флаг им в руки...

Грянул звонок. Я, к счастью, успела докрасить контурные карты. Ростик тоже успел скатать русский – и вернул мне тетрадь.

– Десятый «а», заходим, заходим! – поторапливала нас географичка. Она всегда полна энтузиазма. Даже если весь класс сидит перед ней хмурый и сонный, она будет тараторить без остановки.

К счастью, на географии меня не вызывали к доске. Отдала контурные карты – и дело с концом. Пока учительница рассказывала что-то про экономику в Арабских Эмиратах, я сидела и размышляла о своём. Про то, как сдам экзамены и поступлю на физфак. Как потом меня возьмут на Саяно-Шушенскую ГЭС... Вряд ли возьмут, но всё равно хочется верить.

А вот что у меня будет с выездкой?

До недавней субботы я росла над собой, летела вверх, не обращая внимания на усталость и боль. И каждое усилие, каждое преодоление давало свой результат. Я стала лучше сидеть, лучше выполнять элементы. Полгода назад начала отрабатывать схему «Предварительный Приз: Юноши»... И вот – провал. Как выбраться из этой ямы, если меня туда заталкивает упрямая кобыла весом в пятьсот кило?

После географии был русский. Там я уже включилась, чтобы записать в тетрадь новое правило. А на литературе пришлось всё-таки выйти к доске и прочитать наизусть монолог Чацкого. Но все эти дела не отвлекали меня от досадливых мыслей.

И только на физике я ожила.

Физика – мой любимый предмет. И с учителем нам повезло. Наш школьный физик Иван Маркович – не из тех, кому лишь бы оттарабанить программу и поскорее уйти в курилку. Он всегда рассказывает увлечённо, с горящими глазами, и при этом ни на кого не наседает как географичка. Обсуждать что-то с Иваном Марковичем мне гораздо интереснее, чем трепаться с одноклассниками. Может, я какой-то неправильный подросток?..

Сегодня на физике мы обсуждали радиационный фон, Чернобыль и Припять. Я в этой теме была уже давно – а вот для большинства наших она оказалась в новинку.

– Это ужасно! – заявила брюнетка Кристина. – Жили люди нормально... И вдруг – весь город стал опасен! А станция... Я бы к ней и на километр не приблизилась!

– Да уж... А некоторые ещё и ездят туда, – хмыкнул Толька Свиблов. – Сталкеры, или как их... Чё там смотреть? Обломки под колпаком!

На уроках я стараюсь говорить, лишь когда спрашивают. И так за мной уже закрепилась репутация подлизы и любимой ученицы. Хотя я ни к кому никогда не подлизывалась. Видно, ребята просто завидовали моим знаниям и интересу. Всякий раз, как я рассказывала что-то на физике, слышала позади язвительный шёпот.

Но сейчас я просто не выдержала. Повернулась к Свиблову:

– А ты знаешь, что ЧАЭС работала ещё четырнадцать лет после катастрофы?

Толька округлил глаза:

– После катастрофы? Ты чё, долбанутая?

– Так, Свиблов! – произнёс Иван Маркович. – Попрошу не выражаться.

Я встала. У меня сердито горели щёки.

– Ты, Свиблов, хоть бы Википедию почитал для разнообразия. Чернобыльская АЭС работала после катастрофы! Потому что взорвался только четвёртый блок! Остальные три вырабатывали энергию! Третий блок остановили последним!

– Это так, – кивнул физик. – Сядь, Нонна, успокойся.

Я выдохнула и села. Правда была на моей стороне. Свиблов с недовольным лицом отвернулся к окну. Остальные изумлённо таращились на физика: явно тоже не знали, что ЧАЭС остановили только в двухтысячном году. Зимой. Ещё до того, как я родилась.

Иван Маркович принялся рассказывать о судьбе станции после взрыва в 86-ом году. Как вокруг четвёртого блока строили объект «Укрытие». Как долго и осторожно восстанавливали третий, как сбивали там радиационный фон. Как запускали три оставшихся блока заново. Как первый и второй пришлось остановить после сбоев и аварий – и как на станции остался работать только третий. Атомщики поддерживали его до конца. Пока в 2000-м году блок не велели закрыть. Теперь на ЧАЭС ведутся долгие работы по снятию объекта с эксплуатации. А реакторы стоят. Пустые, без топлива.

– Персонал не хотел этого, – рассказывал физик. – Третий блок был их детищем, они вложили в него все силы, терпение и любовь. Но ничего не поделаешь: приказ государства. Пришлось остановить... Шестого декабря двухтысячного года. Позже, пятнадцатого декабря, провели торжественную церемонию закрытия – для публики.

Я давно знала эту историю – но слушала Ивана Марковича затаив дыхание, как в первый раз.

Ребята тоже слушали молча и вроде бы внимательно. Но, поневоле оглядываясь, я замечала на их лицах хмурое недоумение. Видно, они не понимали, как это можно – любить какой-то энергоблок. Но я понимала. Я грезила своей станцией.

После уроков, когда наших уже не было в кабинете, я подошла к физику.

– Иван Маркович. Извините, а вы... случайно, не работали на третьем блоке?

– Нет, Девятка. – Он один из учителей называл меня так. – Но я был там однажды. В 98-ом, когда блок ещё производил энергию.

– А у вас есть фотографии?

– Только одна... – физик с задумчивой улыбкой порылся в своём кожаном портфеле – и протянул мне цветной глянцевый снимок. – Вот наша команда.

Я долго смотрела на дружную компанию людей в белых халатах. Они, сгрудившись, стояли на крышке третьего реактора. Кто-то просто улыбался, кто-то поднял руку над плечом и махал в камеру. Вокруг них мерцало белыми огнями громадное пространство.

Я вздохнула:

– До наших ребят, кажется, так ничего и не дошло.

– Не бери в голову, – посоветовал физик.

– Почему-то со взрослыми мне всегда интереснее, – призналась я. Марковичу можно сказать откровенно: он поймёт. – Вот когда к папе приезжают коллеги, например... А в классе не с кем поговорить. Сразу скучно становится, в любой компании. Я что... какая-то зазнайка?

– Да нет, – возразил Иван Маркович серьёзно. – Я не замечал, что ты зазнайка. Просто такой яркий интерес к физике, как у тебя... Это редкое явление. Слишком редкое, чтобы среди тридцати человек оказались хотя бы двое таких. Мне самому в классе было не с кем поговорить по душам. Не переживай, Девятка. Поступишь в вуз – и там будет гораздо больше единомышленников, вот увидишь.

После этого разговора у меня стало немного легче на душе.

Я задумчиво вышла в коридор. На школьном дворе шёл дождь, окно запотело. Я пальцем нарисовала на стекле силуэт электростанции с высокими трубами, а рядом – коня, мчащегося по полю. Лошади и станции. Мои главные мечты.

Говорят, за двумя зайцами не угонишься. Чем старше я становилась, тем сильнее перевешивала мечта о профессии инженера. Я сама решила поступить не в «конный» институт, а на физфак. Но всё равно я не могу без лошадей. Просто не могу.

Мне было девять, когда я впервые пришла в конный клуб.

Помню, как стояла, счастливая, на пороге, и передо мной вдаль убегал коридор. Таинственный, полный силуэтов и звуков. Силуэты фыркали и топтались, кто-то заливисто ржал.

Я думала, что сразу вскачу в седло и поеду: если не галопом, то хотя бы резвой рысью.

Но всё сразу пошло не так. Ездить на лошади оказалось трудно и даже больно. Болели руки, болели ноги, болела уставшая спина. С каждой тренировки я приходила еле живая. Целый год минул прежде, чем меня впервые отпустили «побегать» в полях.

Ветер, галоп, тёплые лошадиные носы... Я всегда знала, что это – моё. Знала, и всё тут.

Непонятно, откуда взялась у меня эта отчаянная любовь. Никто из моих предков, кажется, не был всадником. По папиной линии было много инженеров, по маминой – химиков и агрономов. Когда я приезжаю за город к бабушке с дедушкой и там лихо ношусь верхом, они только удивляются:

– В кого ты такой джигит?

Но разве обязательно быть «в кого-то»? И разве любовь к лошадям – это только гены?

Я родилась в большом городе, меня всегда окружали машины, высокие здания, шумные толпы. Живём мы далеко от ипподрома, и видим в окно только дорогу и широкие трубы ТЭЦ. В детстве я редко встречала лошадей. Разве что в парке – обыкновенных прокатных коняшек.

Но мечта вспыхнула в один миг, и тянула, тянула меня в седло.

Мама с папой не сразу смогли понять эту мечту. Они боялись лошадей. В глазах родителей я была маленькой и хрупкой рядом с громадными животными.

– Ведь наступят и не заметят даже! – говорила мама. А я обижалась. Я знала, что лошади добрые и никто на меня не наступит.

Мой восторг был столь бесхитростен, а желание так велико, что родители всё-таки разрешили мне заниматься верховой ездой. Сперва тренировки были редкими, и каждой из них я ждала, как другие дети ждут Нового года. Потом стала заниматься регулярно. Так часто, что сбилась со счёта: сколько раз я уже побывала в седле?

Для меня это было не «хобби», которым можно заниматься – а можно и не заниматься. Я жила каждой тренировкой, от первой до последней секунды.

И теперь я не буду сдаваться. Я стану работать дальше. И пусть эта голштинка делает со мной, что хочет!