Куда и откуда

Ливень стучал по стеклянной крыше, словно хотел стереть с земли всё, что связано с полётом. Внутри «Азимута» сгущалась атмосфера томительного ожидания. Оливия прижала к груди маленький рюкзак — всю свою новую жизнь, уместившуюся в пять килограммов ручной клади. Рейс AA447 в Питтсбург задерживали на неопределённое время. Питтсбург. Там был Майкл. Парень с татуировками, который работал барменом и учился на вечернем отделении социологии. Тот самый, с которым «девушке из её круга» нестоило даже здороваться. Она летела к нему, как на последний якорь, сбежав прямо из-под венца. Сбежав от человека в идеальном фраке, от родителей, чьи лица застыли в масках светского ужаса, от всей предписанной ей биографии в пользу единственного неправильного, но своего поступка.

Свободным оказался лишь один стул. Возле него сидел мужчина. Он не смотрел на табло задержек, не листал телефон. Он смотрел в стену дождя так, будто с чем-то прощался. Она молча указала на стул. Он кивнул, не меняя выражения лица. Разрешение было получено.

Она достала эспрессо, чтобы дрожь в руках можно было списать на кофеин. Её пальцы были испачканы синими чернилами — она в панике рвала пригласительные в лимузине, и шариковая ручка потекла. Теперь это выглядело как пятно позора.

— Если ждать, пока это закончится, — произнёс он, не глядя на неё, — нас всех отсюда эвакуируют.
Его голос был лишён эмоций, плоский и сухой, как сводка NOTAM.
— Мой рейс в Питтсбург и так задерживается, — ответила она, и фраза прозвучала как пароль, объясняющий её присутствие здесь и сейчас.
— Питтсбург, — повторил он, и в его интонации не было вопроса. Был лишь факт. — Я — в Милан. Домой.
Она заметила, как он сидит — спина неестественно прямая, будто всё ещё пристёгнута к креслу пилота. Но на нём была не форма, а простые чёрные джинсы и свитер. Гражданская одежда сидела на нём неловко, как маскарадный костюм.

— Домой — это хорошо, — сказала она машинально.
— Это окончательно, — поправил он. — Увольняюсь.
Он взял бумажную салфетку, сложил её пополам, тщательно разгладил сгиб ногтем. Геометрия контроля. Бесполезного теперь контроля.

Она почувствовала, что за ней наблюдают. Его взгляд скользнул по её рукам, по синим пятнам, по рюкзаку на коленях.
— А вы откуда? — спросил он. — В Питтсбург, с одним рюкзаком. Похоже на побег.
Он угадал. Не всё, но суть.
— Из Кембриджа, — сказала Оливия. — И… да. Отступление. Или наступление. Я уже не различаю.
— В Кембридже учатся. А в Питтсбург — сбегают.
— В Питтсбурге ждёт человек, — выпалила она и тут же пожалела. Но молчание давило сильнее, чем эта вынужденная откровенность.
— Значит, не в никуда. Вам повезло, — произнёс он, и в его голосе впервые прозвучала какая-то нота. Не зависти. Скорее, отстранённого признания чужой удачи.
— Родители считают иначе. Для них это как раз самое что ни на есть «никуда».
— Родители, — он выдохнул это слово с горечью. — Они всегда знают, куда нам надо. Пока не случается то, что всё меняет.

Он снова замолчал, его пальцы разорвали аккуратно сложенную салфетку. Она не стала спрашивать. Она ждала. В её собственной груди бился тот же страх — страх, что её «куда» окажется иллюзией, что Майкл испугается её мира, её багажа, её побега.

— Я год назад похоронил отца, — вдруг сказал Фернандо. Говорил он ровно, будто докладывал о запасе топлива. — Не в прямом смысле. Он жив. Но после того случая… для него я умер. Его сын-пилот, его гордость. Теперь я сын, который сломался.
— Что… что случилось? — прошептала Оливия.
— То, что не должно случаться. — Он отпил глоток воды, поставил стакан ровно на круглый след от влаги. — Всё было по инструкции. Сдвиг ветра, сбой автопилота, жёсткая, но в рамках допусков, посадка. Никто не погиб. Но одна стюардесса… София. Она была не пристёгнута в тот момент. Её отбросило. Черепно-мозговая травма. Ребёнок её теперь растёт с бабушкой.
Он говорил монотонно, но каждое слово било по стеклянной тишине их угла, как градина.
— Она была виновата сама. Так сказала комиссия. Но мой отец… Он тридцать лет в авиации. Он сказал: «Капитан отвечает за всех. Всегда. Ты сломался под давлением. Настоящий пилот не сломался бы». Он не может на меня смотреть. Мама звонит тайком. Я… я не могу больше заходить в кабину. Руки не слушаются. Дышу, как на высоте. Комиссия дала мне год на реабилитацию. Год прошёл. Я подаю на увольнение. Лечу в Милан сказать ему это лично. Чтобы поставить точку.

Он закончил. Его история повисла в воздухе тяжёлым, невидимым грузом. Он не ждал сочувствия. Он просто констатировал факт своего крушения.

Оливия смотрела на свои синие пальцы. На билет в Питтсбург. Её бунт, её трагедия казались такими мелкими на фоне его сломанного неба.
— Я бегу к, — сказала она тихо. — А вы убегаете от.
— Нет, — он покачал головой. — Я не убегаю. Убегать — значит надеяться, что где-то будет лучше. Я просто признаю поражение. Это разные вещи.
— А если… — она запнулась, подбирая слова. — А если то, к чему я бегу, тоже окажется поражением? Если этот парень… если всё это была просто романтичная идея?
Фернандо впервые за весь вечер внимательно, по-настоящему посмотрел на неё. Его взгляд был усталым, но чистым от лжи.
— Тогда это будет ваша личная катастрофа, которую нужно будет признать. Но пока вы не сели в этот самолёт — это не поражение. Это мужество. У меня его не осталось. У вас — пока есть. Цените это.

Из динамиков хрипло объявили: рейс AA447 в Питтсбург начинает посадку. Потом — через паузу — рейс AZ874 в Милан.

Они поднялись одновременно. Два человека у развилки. Он вытащил из кармана старый, потёртый жетон с крылатым знаком авиакомпании.
— На удачу, — сказал он, протягивая его. — Чтобы ваш полёт был спокойным.
Она взяла холодный металл. Потом, порывшись в рюкзаке, нашла единственную чистую салфетку и быстро что-то нацарапала шариковой ручкой.
— А это… если в Милане станет совсем невыносимо. Просто… чтобы был номер телефона. Который ответит.
Он взял салфетку, не глядя, сунул в карман джинсов.

Они ещё секунду постояли друг напротив друга — беглая невеста и пилот без неба.
— Удачи в Питтсбурге, Оливия.
— Удачи в Милане, Фернандо.

Они развернулись и пошли. Она — к выходу B15, где начиналась её неправильная, новая жизнь. Он — к выходу A42, где заканчивалась его прежняя, правильная карьера. Дождь за окном стихал, оставляя после себя лишь струйки, медленно сползавшие по стеклу, словно чьи-то невидные, тихие слёзы. Каждый уносил с собой частицу боли другого, как самый странный и необходимый сувенир из забытого аэропорта.