Кудыкино болото

Особенно в кабаках любят судачить. Кабак — он почти как храм, только в отрицательном смысле. Поп расскажет, как правильно жить. А в кабаке научат, как с удовольствием. Ещё и приврут, и не слегка. Есть мужчины серьезные, те в основном важные темы обсуждают, о конях или о бабах наконец. А Трифона взять к примеру, тот меры совсем не знает, ни в питье, ни в байках своих. В общем Трифон этот — батрак подёнщик. С весны до осени работы навалом в деревне, да на хуторах. Он тем и промышляет: кому огород вскопать, кому скотину обиходить, ну и прочие дела обыденные. А своего хозяйства не заводит, хотя земли полно, хошь выкупай, хошь в аренду бери.
А на одном из хуторков жила у нас Агафья, вдовая женщина. А может и не вдовая, её мужа то ли убили, то ли на войне погиб, то ли вообще моряк. Словом, одинокая женщина, без детей и не старая совсем. Лицо часто усталое, но глаза широкие светлые, черные брови домиком и две косы на груди. Хорошенькая, работящая. И Агафья эта любила Трифона в работники брать, чтобы жил он у нее, пока работал. Ну а что? Дом большой, земли много, заняться всегда есть чем. Дело понятное.
Трифону нравилось у нее работать, платила щедро, хоть и продуктами. А когда-никогда пускала в дом ночевать — это не одному в сарае возле свинарника, а с живой женщиной.
И в такие ночи Трифон представлял себя серьёзным крестьянином. Будто он не батрак-подёнщик, а зажиточный хозяин, с тридцатью десятинами земли, пятью коровами и парой рабочих лошадок. А Агафья будто жена его. Только редки были такие ночи, ряда заканчивалась, и мыкал он дальше, искать нового нанимателя. А предложение ей сделать он побаивался, потому как только во хмелю смел был. Да и Агафья не любезничала с ним.
— Трифон! Ну что, горемыка, закончил работу? Иди мойся, сегодня в доме ночуешь.
Вот и все любезности. Пьяным к ней вообще лучше не подходить. Да он и не пробовал никогда.
А в окрестностях поселка, промеж хуторов, озерцо притаилось. Ну как озерцо — одно название, будто великан высморкался. Скорее даже болотце, чем озерцо. И очень дурные слухи про него ходили среди местных: в нем годов двадцать назад бабка ведунья утопла, а может и водяной её забрал к себе. А как полная луна появляется, эта бабка выходила из воды и сидела в центре болотца своего, прям на кочке, всю ночь. Только чтобы её увидеть, ритуал простенький надо выполнить. А если выполнил — мог к ней пробраться в эту ночь и одно желание просить.
В тот вечер Трифон закончил работу у заводчиков, братьев Михайловых, и с ними же в кабак увязался — гроши из ненадежного кармана перелить в надежный желудок. И сидел до ночи с ними, в разговорах не участвовал, но уши грел. Они про разных женщин лясы точили и Агафью поминали, будто у нее в родне цыгане имелись. А как заводчики разошлись по домам, Трифону взбрело в голову проведать свою Агафью, узнать, когда она его на работу пригласит, а может, просто соскучился. И пошел из кабака к ней на хутор. Идет по дороге, только пыль старыми сапогами поднимает. Идти не то чтобы очень далеко, но можно путь срезать — через болотце это. Луна конечно полная была в ту ночь. Трифон прям к воде и проспотыкался. Вспомнил про ритуал. Нож легко скользнул из-за голенища, и чуб Трифона, завернутый в лист болотного белокрыльника, приземлился на гладкую поверхность в шагах десяти от берега. Поплыл плавно и как поплавок резко ушел под воду. Только круги разошлись. Трифон осмотрелся.
Видит: в центре болота кочка, а на ней фигура скрюченная, и лунная дорожка аккурат от него к этой кочке ведет. А что пьяному — смелости воз, не занимать. И пошагал прям по воде: идет и не проваливается, как по мостовой в городе, даже круги по воде не расходятся.
Так прямо и дошел до места. На кочке пенек, на пеньке бабка скрюченная — радикулит, видать, замучил. Глаза на мокром месте, слезятся. Но не от горя, а от хвори какой-то. Один мутной пеленой подернут, второй зеленым огоньком сверкает, и зрачок как у кошки — нечеловечий. Готовый пациент для фельдшера, а может и для ветеринара. Молчит и смотрит на Трифона, четки костяные перебирает. Трифон на нее — только глазами хлопает, а язык будто отсох. Даже перекреститься забыл. Тут сова где-то рядом ухнула, а на бабкину клюку ворона присела, клювом вертит. Трифон трезветь начал, и в коленях слабость появилась.
— Ну что, Тришка, за желанием пришел? — голос у бабки, как у молодухи, если на нее не смотреть, кажется, что девица говорит.
— Нет, просто дорогу спрямить хотел. А ты, это… чего тут? Откуда ты меня знаешь, карга?
— Я местная, олух. Ты же у меня в саду яблоки воровал в детстве. — Бабкин голос сорвался, она закашляла. Надсадно, по-старчески.
— Я не произвольно, и вообще червивые они были.
Бабка изрыгнула из себя комок шерсти и зыркнула кошачьим глазом.
— Дорогу спрямить? Хорошо, вот тебе дорога. Иди.
От кочки на противоположную сторону болота засверкала лунная дорожка. Трифон протрезвел окончательно. Хоть бабка и казалась странной, но ничего страшного в ней не было. В поселке и пострашней видели, особенно на осенней ярмарке. Колени дрожать перестали.
— А желание, старая? Ты чего же мухлюешь?
— Ступай, исполнила я всё. Дорогу спрямить хотел? Вот и шагай.
Тут Трифона прям ярость взяла. Эту бабку при полной луне очень редко можно встретить, и то не каждому дано. Он батрачит годами, даже хибары не нажил, а тут карга считай желание украла. Бабка утопленница значит? Ну хорошо.
— Слушай, старая, если не выполнишь мое настоящее желание, я… я… берегись тогда.
— Нет, Трифон, не выполню. Иди, куда шел, а то беду на себя накликаешь. Я уже сделала всё, что ты хотел. — Старухин зрачок расширился, ухнула сова, ворона сорвалась с бабкиной клюки и улетела, громко каркнув.
— Бабуль, ну не дай пропасть заветному желанию. Уже мочи нет горбатиться на всех. Украдешь — выпорют, не украдешь — нищим и останешься. А я хочу богатым быть, ну или хотя б обеспеченным. Чтобы пироги на масле, графинчик по выходным. Я уже жену себе приглядел. А?
— Ну ты, Трифон, настойчивый. А мое желание выполнишь в замен?
— Так у меня и нету чего, что я могу тебе дать.
— А не надо мне давать. Приведи мне человека из местных, на подмену. Надоело мне тут дежурить каждый месяц. А я сделаю так, что его имущество тебе и достанется. Богатого приведешь — сам богатым станешь, а если нищего — ну получишь его портки нестиранные. Всё в твоих руках, каждый кузнец своего счастья. Вот и куй.
Ну и заданьице старая раздает. Кто ж с ним добровольно на болото ночью пойдет из приличных граждан? Трифон ничего не ответил, развернулся и пошагал по лунной дорожке к берегу, даже пыль с сапог не смыло.
В себя Трифон пришел уже возле хуторка Агафьи. Зачем приперся — прогонит же сейчас. Тихонько отворил калитку, Тузик уже ждал его, радостно виляя хвостом, и слегка поскуливал. Друг. Трифон собак любил и часто подкармливал пса, когда тут работал. Сейчас только потрепал по голове и по пузу. И дать нечего — всё пропито. Сорвал с дерева у калитки «Белый налив» и пошел к сараю рядом со свинарником. Сам съем утром или хряка угощу.
Сарай пах свиньями, прелым сеном и мышами. Трифон лег на мешковину, закинул руки за голову. Тузик примостился у порога, вздыхал во сне и дергал лапой — кого-то гонял.
А Трифону не спалось. Бабкины слова ворочались в голове, как горох в пустом чугунке. «Приведи человека… его имущество тебе и достанется…» Он перевернулся на бок, потом на живот, потом сел, потом снова лег. Думай, Трифон, думай, как это дело обтяпать. Кого же выбрать?
Фельдшер. Человек нужный, но бедный. Фельдшерская доля — что перевозная. Какие с него пожитки? Гармошка драная да пузырьки с микстурой. Невыгодно.
Кузнец. При деньгах, дом — чаша полная. Но кузнеца днем с огнем не заманишь, а ночью он в кузнице не сидит. И потом — Егор сам кого хочешь в бараний рог скрутит. Связываться — себе дороже.
Братья Михайловы, заводчики. Вот это уже серьезней. У старшего, Петра, дом с мезонином, у младшего, Ильи, — лавка на базаре. Но братья всегда вдвоем. Одного приведешь — второй его обязательно искать будет. Не, боязно. С кузнецом попроще даже будет.
Барин. Да какой барин? Один титул. Имение заложено-перезаложено, сам в долгах как в шелках. А спеси — на десятерых. Да и не пойдет он со мной, еще выпорет, чего доброго.
А вдруг пойдет? Может, у меня дар убеждения. Бабку же уговорил. Может, вообще мне губернатора по силам пригласить, ну или на худой конец восточного шаха какого-нибудь. А почему бы и нет? Шах — он богатый, у него верблюды, ковры, жены — гарем целый. Евнухов поувольнять для экономии, к чертям собачьим, сам справлюсь поди. Буду лежать на персидском ковре, а вокруг красавицы: один кормят, другие танцуют, некоторые гладят. По спине, по животу. Вот по носу не надо, щекотно. Трифон чихнул и проснулся. В сарае летали мухи, Тузик лежал в углу, положив морду на лапы. Эх, хороший пес, жалко, старый уже.
Потянувшись, Трифон поднялся и, нащупав в кармане яблоко, пошел угостить хряка.
Агафья вышла из дома, когда он умывался у колодца. Студеная вода знатно бодрила, прогоняя похмелье.
— А ты, охламон, тут как оказался? Пьяный, что ли? Да воду не расплескивай, грязь разводишь.
Охламон — значит, в хорошем настроении хозяйка.
— Агафья Васильна, я ряду закончил у Михайловых, вот ищу кому, что…
— Понятно. Тогда к месту пришел. Есть задание для тебя, коли трезвый.
— Трезвый как карп в пруду, чуть голодный только. И то самую малость. Последнее яблоко хряку отдал вашему.
— Ну тогда сегодня свиньями и займись, почини там всё, почисти и копань проверь. Да и покормить не забудь. Карп.
Трифон поскреб затылок, прикидывая объем навоза, но спорить не стал. Он уже представил запах жареного сала из кухни Агафьи, крошево и куриную ногу — где-то в курятнике небось кудахчет сейчас.
— Свиньи — народ серьезный, — философски заметил он, натягивая рубаху. — К ним подход нужен. Одного яблока не хватит. Инструменты там же?
— Там же всё. Иди уже.
А удачно всё складывается пока, не прогнала. Еще бы кандидата подобрать для бабки.
Договорились пока на месяц, дальше видно будет. У Агафьи хозяйство приличное, как она сама справляется — не понятно. Хотя что непонятного: постоянно нанимать надо кого-нибудь или соседей просить. Ну Трифон уже тут почти за хозяина был — и соседи его знали, и животные. За хозяина. Вот эта мысль постоянно не давала покоя Трифону, будто камень в обувь попал. Нормально не пойдешь уже. Агафья получалась единственным кандидатом для бабки. Но она же нежитью станет, это всё равно что человека убить за имущество. С другой стороны, убивать никого не нужно — просто привести к бабке, а дальше не его дело. Сам он конечно Агафье вреда бы не причинил. А как бабка сделает, что его не обвинят в пропаже хозяйки? Непонятно. А если бабка обманет? Он Агафью как-то уговорит, приведет к бабке, а та слово не сдержит? И что тогда? Каторга? Страшновато. Плюнуть на всё может? Руки есть, ноги целы, аппетит хороший, особенно после работы. И водку никто не запрещал. Живи да радуйся. Ага. Так жизнь и пролетит — на чужих полях, что сегодня заработал, то и съел, по факту. А если приключится что — хворь или травма? Ложись в канаву да помирай. Нет, тут рисковать придется. Еще решиться бы.
Врать придется, нагло и убедительно. А почему бы и не соврать? Тем более, хорошему человеку.
Однажды пошел дождь, работы в поле приостановились — нечего там в грязи копошиться, всё равно потом сорняк полезет. Трифон обиходил скотину и победил почти все протечки в крышах, благо их не так много было. Ближе к вечеру по приказу хозяйки Трифон затопил баньку, и, хорошенько напарившись, Агафья предложила махнуть по рюмахе. А чего не махнуть под хорошую закуску? Тем более Трифон и без закуски владел этим навыком неплохо. Рукой занюхал — и все дела. А если кепка на месте, так вообще считай деликатес.
Агафья после выпитого поплыла чуток и под грустный шум дождя поведала Трифону свою тайну. Хотя тайна, так себе. То, что она бездетная, и без исповеди понятно было.
— Бесплодная я, Трифон, поэтому и муж бросил меня. А так деток хочется, хотя бы одного. Уже к кому только не обращалась в городе. Только деньги содрали, а толку нет. Сволочи. Плесни каплю.
Трифон плеснул каплю и решился.
— Гаша, ты знаешь про наше болотце байку? Ну где бабка Кудыкина утопла. Туда, если в полнолуние прийти, то можно эту бабку встретить. И она одно желание может выполнить. Если захочешь, могу тебя сопроводить туда. Всяко попытка не пытка. Может, и родишь еще. Главное, платить не надо — бабка или появится, или нет. — По телу Трифона наперегонки побежали мурашки, а сердце стучало так, что чуть посуда на столе не подпрыгивала.
— Да врут всё. И не в полнолуние — в новолуние ходить надо. Я эту байку с детства знаю. И бегали мы туда компанией, когда детьми были. Нету там бабки никакой. А Кудыкина, может, и не утопла, а в бега подалась. Потому как поп зол на нее был очень. Враки в общем всё это. А вам, мужикам, только и дай байки всякие потравить, особенно как жрать начинаете в кабаке.
— Дело твое. Мне-то что. Мог бы помочь тебе — помог бы. Да только нечем мне. А проводить запросто. Одной поди страшно. А вдруг сработает.
— Может и сработает, может нет. Пойдем-ка спать уже. Под дождик самое то прикорнуть. — Агафья встала, взяла Трифона за руку и повела в дом.
Идея Трифона ей всё-таки запала. Он видел, как она по вечерам стала посматривать на луну и бросать взгляды в сторону болота. Терзалась, наверное. Как-то вечером она вышла на крыльцо и, поправив косу на груди, кликнула Трифона. Он вышел из своего сарайчика с соломой на голове и будто спросонок. Глянул вверх. Полнолуние.
— Пойдем, Триша, погуляем. Проводишь меня на Кудыкино болото.
От Агафьиного дома с холма спуститься и чуток в сторону — вот и болото. Плюнуть, так с попутным ветром плевок и долетит. Подошли к берегу. Всё как прошлый раз: филин ухает, болото будто пленкой затянуто, и лунная дорожка серебрится на глади — снова прямо к кочке. Нож скользнул из голенища, и кончик Агафьиной косы, завернутый в лист болотного белокрыльника, поплыл по воде. Потом резко дернулся и ушел под воду.
На кочке появился скрюченный силуэт. Агафья даже не вздрогнула, а посмотрела в глаза Трифону тем долгим взглядом, которым обычно смотрят женщины на мужчин, принимая решения. Долго, в упор и без эмоций. Трифон взял её за руку, и они вместе пошли по лунной дорожке, как по серебряному мостику.
Подойдя к бабке, пара остановилась, рассматривая её без стеснения. Вот теперь Трифон по-настоящему увидел, без пьяной пелены, с кем имел дело. То, что прошлый раз казалось ему лохмотьями, были еле шевелящиеся змеи. В седых волосах — пауки с ладонь, а сами волосы — паутина; под почти незаметным дуновением ветерка она мягко и плавно раскачивалась. Часть струилась по спине, по кочке и уходила в воду. Сквозь глаз, затянутый пеленой, был виден черный зрачок, который без остановки вращался. А кошкин глаз смотрел прямо и зло. Узловатая клюка покрыта черными рунами, ногти с три вершка, шея — кубло червей, и всё это воняет гнилью и болотной сыростью. Захлопали крылья, на клюку села ворона и, наклоняя голову, стала рассматривать гостей.
Теперь Трифону было страшно: по шее заструился прохладный пот, во рту стало сухо и неуютно, в коленях появилась слабость. Он хотел что-то сказать, но только тихо мычал. Заговорила Агафья.
— Вот, бабушка, твой сменщик. Он сам пришел, я его арканом не тащила, всё как договаривались. Поможешь мне?
Теперь бабкин голос был скрипучий и дребезжал в ночной болотной тишине.
— Что ж, помогу. Я тоже слово держать умею. Вот возьми ужика. Придешь домой — ложись спать, а ужика под подол себе запусти. Будет у тебя ребенок. Всё, уходи.
К ногам Агафьи упал небольшой уж. Та быстро подняла его, стянула с головы косынку и, бережно завернув, зашагала домой. Только сейчас Трифон обратил внимание, что у Агафьи была только одна коса — и то половина. Половину он же срезал для ритуала. Вот и обращай внимание на женские прически. А как бы он раньше заметил? Она же вечно в платке или в косынке. Ага, разгляди там. И когда он к ней тогда пьяным пришел, она уже с одной косой была. Значит, она была здесь раньше его. Так по всему выходит или нет?
Губы стянуло чем-то липким и вязким. Бабка смотрела на него в упор, зрачок под пеленой замер.
— Настойчивый ты больно. Я твое желание выполнила — дорогу спрямила. А тебе нечего по чужим садам лазить, привык за чужой счет выезжать. Уж больно жирно тебе два желания загадывать. Будешь вместо меня тут дежурить. Агафья раньше тебя ко мне приходила. Идем, с хозяином познакомлю.
Ноги Трифона налились свинцом, и он стал медленно погружаться в болото, только руками нелепо размахивал.
К осени Агафья заметно округлилась. Сидит в своем теплом доме, пьет чай, поглаживая пузо. А ночью на болоте, на кочке, сидит Трифон. Почти не изменился, только теперь чалма на голове. Наверное, чтобы болотную воду занюхивать.
Не поймешь этих баб никогда. Ни живых, ни мёртвых. Яблоки я у ней воровал, карга старая.