Кукла

Машка потянулась, широко разводя руки над головой. Как если бы ей хотелось дотянуться до солнца. Хотя какое солнце в такой час? Уже начало десятого. И даже летом в такое время уже смеркается.

Так что за неимением солнца она согнула руки в локтях и завела их за удлинённую спинку кресла. Мягко и осторожно скользнула подушечками пальцев по ковру. Конечно, ковёр на стене – то ещё дизайнерское решение. Но мы в настоящей деревне, а в чужой монастырь со своим указом не ходят. Так что сдирать мохнатый ковёр с аккуратно и ровно прибитых в ряд мелких гвоздей я не намерен. Пусть его лучше поглаживает Машка.

Нет, на самом деле ковёр нормальный. С оттенком кислотного и непонятного рисунка. Который, наверное, можно рассматривать вместо телефона, если интернет вдруг отключат. А такое в этих краях бывает нередко – всё-таки настоящая деревня, чудом выжившая в эпоху индустриализации.

Машкины пальцы теребили его так обходительно и нежно, что мне против воли захотелось придумать этой нежности лучшее применение. Но, наверное, это слишком самонадеянно, ведь Маша даже не моя девушка, а всего лишь подруга старшей сестры.

Чтобы перестать глазеть на злосчастный ковёр, я опустил взгляд. Но и тут мне легче не стало – сразу же уткнулся глазами в Машкины вытянутые ноги. И чего она пришла в таких коротких шортах? Нет, понятно, жарко… Но всё-таки.

От стремительно сгущающейся в комнате темноты её ноги кажутся очень загорелыми, почти коричневыми. С сильно выделяющимися над тканью тапок подъёмами. По которым очень хочется, как с горок, покатать маленьких человечков из киндер-сюрпризов. И чтобы по темнеющей коже пошли мурашки. Которые можно, как одеялом, прикрыть собственной ладонью. Интересно, тогда они станут ещё острее или наоборот – разгладятся? А если скользнуть выше – к чётко очерченной лодыжке? Расцветающей к верху икре? К круглой коленке?

Что-то меня опять понесло. Когда там уже Инка с остальными приедут?

Инка – это моя сестра и подруга Машки. Собственно, её сейчас Машка и поджидает. И не обращает никакого внимания на то, что за окно опускается темень, норовящая скрыть под собой всё на свете. Даже чьи-то желания. Даже запреты на них.

Кроме нас в доме никого нет. Вечерний воздух скользит прохладой по шторам в дверном проёме. Завешивать дверные проёмы шторами – это одна из традиций этой деревни. Так что эти шторы беззвучно поднимаются и опадают, словно стараются накрыть нас с Машкой своей сетчатой гладкостью.

Хотя Машку просто так и не накроешь – слишком уж она подвижная. С детства. Приезжая сюда на лето, она облазивала каждое плохо растущее дерево, а уж калитками не пользовалась из принципа – спортивные таланты позволяли ей без труда перескакивать через невысокие колышки забора. Так, чтобы двумя руками схватиться поперёк досок и перекинуть остальное тело на внутреннюю часть двора.

Мне всегда нравилось смотреть, как Машка это делает. Будто взлетает, отрываясь от бренной земли, а потом появляется из ниоткуда. По инерции приседая и с улыбкой поправляя юбку. Кстати, эта юбка… Годам к двенадцати или чуть раньше меня совершенно перестали интересовать сами спортивные навыки Машки. А вот то, как неизменно задирается лёгкая ткань, демонстрируя мне неизменно белую полоску…

Хорошо, что сегодня Маша в шортах. Правда, коротковатых, не скрывающих ни сантиметра упругих и чуть укрупнившихся от сидячей позы бёдер. Ладно, в конце концов, её дело.

Я не садист, так что и против верха от купальника вместо футболки не возражаю. Только раздумываю, как такие тонкие бретельки держат… такой объём? Не иначе дополнительно держать Машке ничего не нужно, и всё у неё держится само.

Я не смог сдавить смешка над собственным остроумием, и Машка перевела на меня подгорающие любопытством глаза – видно было даже в полумраке комнаты. Экономия электроэнергии – это ещё одна древняя деревенская традиция, так что света у нас не горит.

Вообще Инке с родителями давно пора приехать. Но тут как обычно – когда кого-то ожидаешь, он задерживается на ещё дольше.

Признаться, наличие Маши и то, что она совсем не собирается уходить, меня напрягает. Я не сказать, чтобы душа компании или вообще хорошо умею в социальные навыки. Нет, аутизмом, конечно, не страдаю. И дебилизмом тоже. Но в присутствии симпатичных девушек теряюсь и становлюсь ещё тупее, чем есть. Дьяволическая харизма – это явно не про меня.

А Маша тем временем опять поменяла положение тела – забилась попой в другой край кресла и задумчиво подпёрла подбородок сложенными щепоткой пальцами.

- Мне скучно, - безапелляционно заявила она, пришивая меня серьёзными глазами.

Как будто и я так этого не знал. И, конечно, принял на свой счёт – не умею развлечь девушку. А с другой стороны…

Что там с другой стороны, я подумать не успел. Потому что Машка неожиданно жизнерадостно продолжила свою фразу:

- А давай играть!

Уголки её губ так резко метнулись вверх, что подбородок стал очень острым и хитрым.

- Ну… давай… - промямлил я в ответ, отчего-то чувствуя на горле жар. Судорожно перебирая, во чтобы нормальное можно было поиграть.

Но и тут Машка меня опередила:

- Тогда давай я буду куклой! Я ты со мной играй.

И как по команде вытянула с кресла ноги, поставив их ровно, как если бы они не сгибались в коленях. Зато согнула в локтях руки, распрямив все пальцы, как это делали старые куклы Барби. Взгляд Машкин тоже расфокусировался на кукольный манер, а губ коснулась пластиковая улыбка. Натуральная кукла. Что сказать - неожиданно.

Я подождал пару секунд, но Маша куклой быть не передумала. Всё так же сидела без движения, глубокомысленно (или нет) глядя в открытое окно. Мне даже самому захотелось поинтересоваться, что же она там увидела кроме привычно-деревенского пейзажа. Но я не стал. Вдруг пока я отвернусь, она пошевелится? Мне почему-то показалось, что смысл игры именно в этом – поймать её на движении.

Скучная, надо сказать, игра. Я и пяти минут не выдержал глазеть на неподвижную Машку.

- Парни вообще-то не играют в куклы, - запоздало нашёлся я с ответом. Но «кукла» по всей видимости была без голосового модуля, так что на моё возражение никак не ответила. И не пошевелилась.

- Серьёзно, я не знаю, как играть в эту игру, - уже серьёзнее сказал я, но эффект был тот же. Передо мной как будто на самом деле сидела неподвижная кукла.

Тогда мне стало жутковато. Эффект зловещей долины и всё такое… Старые страшные сказки… Такое себе. Спасало только то, что я отчётливо видел, как Машка продолжала дышать – её живот западал, а грудь, наоборот, выпадала. Не из купальника, конечно. И вообще, хватит туда смотреть.

И мне стало смешно. Над упёртостью Машки. Хотя вообще она всегда была такая – как чего-нибудь выдумает, так разгребали потом Инка, её родители и учителя. А ещё я не мог не отметить Машкиной физической подготовки – всё-таки статическое поддержание позы требует много сил. Видимо, прыжки через забор и кое-какая шизанутость в детстве не прошли даром – мышцы её обрели не только нужные округлости, но и силы.

Что ж, если человек так старается, то как можно не поддержать его придумку?

- Ладно, в куклы – так в куклы, - покладисто передумал я, вставая, наконец, с дивана. И одновременно пытаясь припомнить, как там надо играть в эти куклы. Личного опыта у меня, понятно, не было. Разве что наблюдения за маленькой Инкой.

Так что, не долго думая, я потянулся к столику, на котором моя сестра оставила расчёску, и подошёл к Машке. Встал около кресельного подлокотника. И провёл рукой по длинным, до лопаток, Машкиным волосам. Машинально отводя их от шеи и ненароком касаясь очень мягкой впадинке на ней. Машка на это «не ожила», и я стал смелее.

Длинные волосы, конечно, расчёсывать надо аккуратно. Чтобы лишний раз не дёрнуть и не оторвать половину. Да и вообще не сделать больно. Как вообще девушки с этим управляются? У меня от напряжения начали потеть ладони, что ловкости им, конечно, не прибавляло.

Забирая прядку за одно Машкино ухо, я приглаживал норовивший встать на макушке петух. Потом никак не мог победить предательский завиток, который победоносно выпрыгивал из-под расчёски и норовил остаться дыбом. От натуги мне даже хотелось взяться за расчёску зубами, чтобы освободить вторую руку. Но не боги горшки обжигают, и в конце концов спустя несколько волосинок я всё-таки приноровился. Настолько, что из Машкиной шеи даже ушло напряжение ото всех моих неловких движений. А мне даже понравилось возиться с её волосами – такими густыми и мягкими. Ласкающими мне ладони и щекочущими пальцы, если пропустить их между. Ещё интереснее пройтись по коже головы, которая ими скрыта. Как если бы я получал доступ к чему-то, скрытому ото всех, кроме меня. Главное, не злоупотребить этим.

В общем, парикмахер из меня вышел аховый, и Машкина голова приобрела ещё больше растрёпанности, чем до. Но и это не оживило моей «куклы» - Маша всё так же сидела неподвижно, по-кукольному вытянув свои руки и ноги, и только грудь её, спрятанная толстой тканью купальника, не забывала подниматься и опускаться. Немного уже меня гипнотизируя.

Решив осмелеть, я опустил руки Маше на плечи и откровенно почувствовал, что она никакая и не кукла, как бы ни старалась. Просто куклы – они пластиковые и холодно-гладкие. А Маша – тёплая. С поднимающимися под пальцами неровностями ключиц. И сердцебиением в ярёмной впадинке. Только лямка купальника сбивает – попадается под мизинец... А что, если?..

Нет, такие мысли явно не располагают к играм. С другой стороны, какими ещё им быть в вечерней пустоте и тишине? Когда сумрак всем своим видом намекает, что он твой друг и не выдаст. А развивающаяся от сквозняка занавеска щекочет тебе спину и затылок, будто норовя мягко и надолго окутать.

Тогда я ещё немного осмелел. И дёрнул шейную завязку купальника, как если бы собирался её развязать.

Кажется, я услышал смешок. Или это был скрип деревянной двери? Но, по крайней мере, Машка протестов никаких не выказала. И мне ещё сильнее захотелось побаловаться.

Тогда я просунул одну руку под прямые Машкины коленки, а другой недолго думая схватился за её талию. И, напрягая все нужные мышцы, приподнял «куклу» над нагревшимся от её тела креслом. А что? Игрушки совсем не возбраняется переставлять с места на место.

Мне защекотало где-то внутри груди. И от того, что ноги обдуло неожиданно сильным порывом сквозняка. И от того, что тепло Машиного тела надёжно защищало меня от него. А по предплечьям побежали мурашки. И я ощутил себя очень сильным.

Вообще Маша особенно худой не смотрелась. Толстой её, конечно, тоже не назовёшь, но хорошо очерченные бёдра, расширяющиеся всё ближе к выделяющейся округлостью попе и объёмистая грудь намекали на то, что её вес побольше птичьего. А на деле оказалось, что её очень легко держать на руках. Совсем не тяжело и даже приятно.

Кукольность Маши в этот раз ей немного отказала. Она не заголосила и не принялась вырываться из моей хватки, но ноги перестали торчать прямо и всё-таки согнулись в коленках, плотно поджимая мою руку. Ею я чувствовал гулкие удары Машиного сердца. А всё остальное тело явно напряглось ещё больше – я чувствовал твёрдое плечо, норовящее упереться мне в подмышку, и вообще тонус всего «взятого» тела. Но, будто давшая обет молчания, Мария продолжала хранить тишину.

Мне стало очень смешно – наверное, от разгорающейся внутри щекотки. Так что, чтобы выразить своё веселье, я взял и покружил Машу на месте. Чувствуя, как недавно разлохмаченные волосы щекочут мне в районе кадыка, а жар от её тела смешивается с каким-то другим, своим и внутренним.

Решив, продемонстрировать свою недюжинную силу, я даже присел, имитируя спортивное упражнение с отягощением. Но обратно подниматься не стал. Не то, чтобы сила кончилась, просто мы же не на уроке физкультуры.

Так что я осторожно опустил Машу ещё ниже, а удостоверившись, что её попа уверенно упёрлась в ковролиновый пол, посадил её полностью.

Наверное, сгущающаяся темнота смогла сгустить и мои мысли. Потому что неподвижное, покорное мне тело рождало совсем не игровые мысли. По крайней мере, не детские игровые.

Машино дыхание скользило совсем рядом, охлаждая вздыбленную нахлынувшим жаром кожу. Такое глубокое… С очень медленным вдохом и ускоренным, шумноватым выдохом.

Я заметил, что руки, всё ещё согнутые у Маши в локтях, начинают подрагивать. Ладонями и кончиками пальцев. Так что, повинуясь порыву, я накрыл сначала одну и плотным нажатием опустил её вниз, к бедру. Потом вторую. Пусть уже расслабится немного.

- А мы ведь точно играем? – спросил я неожиданно севшим голосом. – Потому что с куклами можно играть по-разному. Да и куклы… бывают разными.

Не знаю, какую мысль я пытался донести до Маши, но она на мою речь никак не прореагировала.

- Да и вообще, кукла наследника Тутти была говорящей и двигающейся. Правда, и игры у них были скучноватые. И политизированные. Наверное, потому что Тутти был ещё маленьким.

Не знаю, был ли смысл у того, что я нёс. Потому что голова моя всё больше отключалась, а мысли перехватывало зарождающееся в животе животное волнение.

Не знаю, как остальные… Но по-моему любой нормальный мальчишка, если ему попадает в руки кукла, с её красиво загнутыми ресницами и шикарными кудряшками, сделает в первую очередь одну единственную вещь.

По крайней мере, я с Инкиными куклами так и делал.

Задирал им подол платья. И видел белую полоску трусов. Совсем как у Машки когда-то. Скрывающую то, из-за чего я, собственно, и лез к сестринским игрушкам.

У Машки нет подола. Но в голове всё равно плотно встаёт картинка, как она перепрыгивает через забор. Там у неё подол есть, и он взлетает от её движения. Коротко демонстрируя мне ту самую полоску злосчастного белого цвета.

Груди у Инкиных кукол тоже не было. А когда она получила заветную «Барби», то так надёжно её от меня прятала, что шансов расширить свои представления о куклах у меня не было.

А у Машки грудь была. Скрытая верхом от купальника. И мне нестерпимо захотелось восполнить образовавшийся «пробел знаний». Тем более что кукла на это всё равно промолчит и не наябедничает. А будет хранить твой маленький секрет.

Я для начала просто дёрнул лифчичную лямку вверх. Потом положил ладонь на Машину спину и стал медленно подбираться к узелку завязки. Скользя по очень гладкой, живой коже. Потом потеребил сам узелок. Всё это время давая Маше возможность «ожить» и высказать своё «фи».

Но никакого «фи» не следовало.

И я, внутренне замирая, всё-таки потянул за шнурок.

Узелок стал неспеша поддаваться, шурша своей тканью и пылая жаром мне на щёки.

Машин купальник спереди тоже пришёл в движение. Теряя поддержку, он всё сильнее тяжелел и непередаваемо медленно скатывался вниз. Позволяя мне с каждым мгновением видеть всё больше и больше.

В горле у меня стало суховато.

Я наблюдал, как тёмная ткань нехотя, но неотвратимо оголяет то, что принято скрывать. Кожа всё сильнее оголяется, показывая мне изгибы Машиной груди. Пока купальник не доходит до самых высших точек. И будто застревает на них, не показывая мне самого главного.

Наверное, я бы не выдержал и всё-таки сдёрнул несчастную ткань, такую предательскую. Но клянусь, моя кукла на этом моменте ожила – потому что я явственно видел рывок подмышек, которые коротко и быстро приподнял Машины груди. Отчего чашечкам купальника ничего не оставалось, кроме как покинуть насиженные территории. Демонстрируя, наконец, собранные и остренькие соски. Как вишенки на торте.

Они были намного темнее кожи и казались почти коричневым. С ровными округлыми границами и хорошо выделяющимися кнопочками. На которые руки сами тянулись нажать.

Но я всё ещё не дал себе воли и сначала расстегнул основную застёжку на Машином купальнике. И кто сказал, что с такими застёжками трудно справляться? При должном желании и тренировке дело нескольких секунд. Так что теперь Машина грудь полностью беззащитна передо мной.

Меньше одежды – лучше. Это и меня касается, потому что брюки в определённом месте становятся мне маловаты. Но пока не настолько, чтобы обращать на это особенного внимания.

Мои руки тянутся к Маше, но касаются сначала не грудей, а мягкого живота с маленькой ямкой пупка. И только потом тянутся к основному и желаемому.

Упругие бугорки чем-то неуловимым отличаются ото всего тела. Вот никогда не спутаешь прикосновение, скажем, к колену и или бедру с прикосновением к груди. Она наполнена какой-то особенной и притягательной силой. Подающейся под пальцы, меняющей от этого форму и снова к ней приходящей. И будто сами меня ласкающие. Кажется, пальцы стали меня с трудом слушаться.

А у Маши изменилось дыхание. Из просто шумного и глубокого оно стало прерывистым, будто она занималась физкультурой. Но сильной, но всё-таки. А я подсел ещё ближе к ней. Так, что перед моим лицом оказалось беззащитно-оголённое плечо. Округлое и наверняка с отпечатком лямки – в темноте не разглядеть. Интересно, а почувствовать можно?

Сгибая шею, я упираюсь губами в неожиданно твёрдую плоть. И провожу губами по скрытому плотью очертанию кости. По пути мягко подбирая кожу. Её гладкий и солоноватый. Нагревающийся под моими губами. И сама кожа от этого идёт мелкими мурашками.

Я не удерживаюсь и рукой хватаюсь за другое, свободное плечо. И инстинктивно притягиваю Машу ближе к себе. Другое плечо почему-то кажется, наоборот, податливым и хрупким. А само Машино тело очень небольшим. И отчего-то послушным. Хотя как это можно понять, если Машка совсем практически не двигается? Наверное, в этом всё и дело – отсутствие сопротивления означает согласие. И даже приятие. Желание. Так что я прижимаюсь носом куда-то к Машиному уху и выдыхаю ей в сгиб шеи. Потом вдыхаю тёплый, непонятно чем пахнущий, но очень приятный запах Машиного тела.

Дальше соображать мне становилось труднее. Как и удержаться от желания крепко, ощутимо сомкнуть зубы на Машиной коже. Почему-то у меня возникло именно такое желание – схватить, вцепиться и не отпускать. А ещё – почти с силой толкнуть её, чтобы спина Машина опустилась на пол. И Маша оказалась лежащей передо мной. А я – над ней. Склонённый, упирающийся руками в ребристый ковролин около её плеч. И чувствующий, как грудь и пах мне раздирает нахлынувшей туда волной ожидания.

Маша лежит. Полуобнажённая, и грудь её теперь округлилась и уже показывает ровно на меня. Будто доверчиво и ожидающе. Мой взгляд уползает ниже, к границе пояса шорт. Его уже плоховато видно. Но он есть, и это неимоверно бесит.

Пыхтя, я кое-как переползаю ниже и цепляюсь в ненавистную ткань. Тяну вниз, но шорты, видимо, не на резинке, так что издевательски остаются на месте. Кто вообще такие придумал? Будь моя воля, запретил бы все эти навороченные застёжки, тем более на таких откровенных шортах.

Но руки мои, неплохо мотивированные, даже в темноте и наощупь разобрались с натянутой кнопкой застёжки. С её щелчком у меня одновременно бухнуло в паху. Предвкушающе.

Ткань как ни в чём не бывало ослабела и легко покинула пояс. Демонстрируя мне изгибы расширяющихся бёдер. И даже в темноте кажущуюся мягкой наощупь кожу.

Чужое бельё, в отличие от шорт, без усилий покинуло насиженные места – я дёрнул его вместе с шортами, и резинка покорно растянулась, не доставляя никому проблем. И я смог увидеть гладкий треугольник кожи, аккуратно сужающийся книзу и демонстрирующий округлую припухлость на своём окончании. Которой очень сильно захотелось коснуться.

Можно, конечно, бросить злосчастные шорты на полпути – они уже ничего не прикрывают. Но я привык доводить начатое до конца. Так что веду податливую ткань дальше, по женскому телу. Минуя округлые коленки и углубляясь в икры, к лодыжкам. С каждым сантиметром ткань становится всё больше и свободно проскальзывает. Пока, наконец, не покидает тела окончательно.

Всё. Теперь Маша полностью голая. Передо мной. Подо мной. Вытянувшая и даже чуть призывно расставившая в стороны ноги.

Я уже себя не сдерживаю и хватаю её за бедро, подтягивая и приминая кожу большим пальцем. Будто стараясь погрузиться в эту упругую плоть. Другой рукой – кажется, левой – веду по второму бедру, ближе ко внутренней его поверхности. Дышу громко, практически пыхтю. Там кожа намного нежнее и мягче. Кажется, Машины мышцы там коротко поджимаются. А я не останавливаю движения и стремлюсь всё выше. Только чуть замедляясь у самого конца (или начала?) чужого бедра.

Мой палец едва-едва прикасается к верхушке бугорка. Не сказать, что пальцы у меня особенно музыкальные или чувствительные. Но даже так я ощущаю непередаваемую бархатистость и мягкость плоти. Ещё немного, и буквально в неё погрузишься. И мне очень хочется это сделать.

Я отвожу палец в сторону, оттягивая с ним участок половых губ. Слыша тихий-тихий влажный звук и ощущая подушечкой нагретую вязкость.

Кажется, мои руки вышли из-под контроля, потому что с двух сторон вцепились в Машины бёдра, совсем неслабо сжимая их плоть и подгребая к себе пальцами. А потом, слыша отчётливый Машин вздох, уже лаская оглаживая чужое тело. Скользя вверх, к талии. Сейчас. Скоро.

Маша всё ещё играла в свою игру, и меня, признаться, всё сильнее возбуждала её покорность и податливость. Будто чтобы убедиться в ней, я взялся за Машину коленку и потянул её вверх. Та без сопротивления согнулась, и чужая ступня упёрлась в пол. А мне получше раскрылся вид, что обычно скрывается под бельём. Всё-таки без оного оно смотрится куда более возбуждающе, и плевать, что кто-то говорит, будто нагота несексуальна. Если не она, то что?

Но ногу Машину я положил обратно, как было.

Наскоро сдёргивая с себя через спину рубашку и спуская до колен штаны – на большее выдержки у меня уже не хватает – я поспешно ложусь на Машу сверху. Не полностью, конечно, а ладонями и коленками упираясь в ковролин, но контакт всё равно очень плотный. Настолько, что головка торчащего члена упирается в мягкий живот, и я чувствую, как легко он проскальзывает вперёд, повинуясь моему движению. Смазки уже предостаточно.

Чувствуя, как собственное дыхание рвётся где-то в горле, я, закрыв глаза, опускаюсь лицом вниз. И наощупь упираюсь губами в Машины. Те сначала твёрдые, но уже через пару секунд моего елозинья и тыканья мягчеют и даже ненавязчиво раскрываются навстречу. И я всё целую и целую их, попутно ощущая, как её груди расплющиваются об меня, а собственные бёдра начинают самопроизвольно подёргиваться знакомыми сладкими фрикциями.

Я уже сжимаю её тело руками, не определяя, куда приходятся мои прикосновения. Просто сжимаю всю, придавливаю бёдрами и уже почти ною от исступления. И от физического ощущения – моя.

Почти.

Уже ни о чём не думаю, торопливо переползаю ниже и, не тратя сил на особую перемену позы, всё ещё сжимая Машины бёдра коленками, двигаюсь в её промежность.

Сначала – мимо. Вернее, не совсем мимо, но проскальзывая между половыми губами, делая влажный звук, но не проникая внутрь. И нежное тепло только дразняще и коротко обхватывает мой ствол. Ничего, надо просто изменить угол.

Честно, геометрия меня никогда не интересовала. Не интересует и сейчас. Но, по-моему, вычислять нужный уровень наклона лучше вот так, на практике.

Глубокий Машин вздох получился со звуком – тонкого, хорошо сдерживаемого стона. Кажется, у моей куклы появилась звуковая программа. Посмотрим, смогу ли я раскрутить её на полный звук.

Чувствуя узость, усиленную сведёнными Машиными бёдрами, я начинаю двигаться. Немного непривычно, да и ноги напрягаются сильнее. Но Маша всё отчетливее подо мною постанывает, и это очень усиливает мою мотивацию. Хочется проникнуть глубже, посильнее скользнуть по ребристой поверхности, так сладко задевающей мой член и будто не желающей его выпускать. Сил у меня, кажется, становится больше. По крайней мере энергии хватает даже на то, чтобы схватиться рукой за подпрыгивающую Машину грудь и сжать её, чувствуя большим пальцем плотный сосок. И прочувствовать шеей Машино дыхание, состоящее уже, кажется, из одних выдохов.

Машино тело движется в унисон с моим. Короткие приглушённые стоны напоминают что-то животное. А я всё сильнее вбухиваюсь в её тело. И думаю только о том, как бы продолжать.

Меня захлёстывает волна жара, а по хребту разносится будоражащая щекотка – это крупные капли пота приходят в движение. Дышать становится всё сложнее, но я лучше перестану дышать, чем проникать в Машу.

Бёдра уже бесстыдно лупят по её телу, извлекая самый пошлый и самый приятный звук на свете. А меня начинает сжимать и крутить изнутри. С зарождающимся шумом в затылке.

Я вхожу так глубоко, как это возможно, и против воли останавливаюсь. Член мой от этого будто потягивает предвкушением, и теперь я ощущаю, что его не просто сжимает, но по нему будто бухают чем-то приятным. Как что-то большое и бесповоротно надвигающееся, сулящее маленький взрыв. Внутри Маши приятно подёргивает, и я почему-то испытываю от этого что-то вроде гордости. И начинаю медленно выводит член из сладкого плена. Сладкий плен вроде и против, но не может ничего с этим поделать. Уступая только мне решать, как и когда двигаться. И явно получая от этого удовольствие.

А теперь мне наоборот хочется ускориться и чуть ли не смять собою мягкую, покорную плоть. И я двигаюсь как исступлённый. Смутно понимая, что долго я такого темпа не выдержу – сердце уже заходится и мешает дышать. Ещё и Машины стоны атакуют уши.

Кажется, именно сейчас я близок к абсолютному счастью. Когда всё тело и душа работают в унисон, распаляя вокруг себя флюиды радости. Будто отрывая душу и выворачивая её наизнанку. Напрягая все оставшиеся в мире силы.

Наконец – долгое и почти мучительное расслабление. И победное ощущение, как сперма выходит из члена и заполняет всё женское лоно. Ощущение триумфа и жажда заслуженного отдыха…

Чувствуя, как член само собой подёргивается во влагалище, хотя я уже и не двигаюсь, я всё ещё по инерции стискиваю руками женское тело подо мною. Вдыхаю его жаркий, какой-то животный запах. И с чувством полного удовлетворения перекатываюсь на пол. Потолок надо мною кружится, а сердце нехотя замедляет свой бег, всё ещё разнося по телу отголоски эйфории.

Дышать пока получается только ртом, да и то не очень – горло пересохло и хрипит. Но это совсем не мешает мне чувствовать себя классно. И совершенно ни о чём не думать.

Пока Маша рядом со мной не начинает шевелиться.

Я вижу, как в темноте её чёрная фигура садится и, кажется, разворачивается головой в мою сторону. Я не знаю, но будто чувствую горлом её взгляд. Настолько долгий и настолько в тишине, что лёгкая тревога начинает закрадываться мне в разум и приподнимать волоски на затылке. Что должно случиться, когда кукла оживает? И что вообще её кукольная натура думает о человеческой?

Нет, Маша определённо могла бы быть актрисой – театральные паузы уже брать умеет.

Как и разгонять скопившееся в людях напряжение.

- Ладно, ты выиграл! - весело и беззаботно заявила Машка, снова расслабляя моё тело уже чисто искусством слова. И незамедлительно продолжила: – Но теперь – второй раунд.

А потом зашебуршилась, разворачиваясь. Пока я не почувствовал её вес у себя на животе. Оставивший на нём влажный и скользкий след. И обдавший ни с чем несравнимым жаром.

Мой расслабившийся было член снова начал подниматься.