Кукла в подарок

Девочка придвинула стул к окну, забралась на него с ногами, стараясь не касаться коленками горячих чугунных рёбер батареи. Тонкие пальцы прижались к стеклу.

Сегодня ей исполнилось восемь. Но вместо праздника — этот мокрый вечер, мелкий дождь, похожий на туман, серый саван над городом. Каждая капля, гулко бьющая по отливу, отзывалась в груди тяжестью. Дышать становилось всё труднее — не только из-за болезни. Воздух сам не хотел идти в лёгкие.

Раньше они с мамой любили смотреть на дождь. Он казался весёлым. Теперь каждый звук только напоминал, что мамы нет.

Девочка убрала руку от стекла, потянулась к карману платья. Нащупала баллончик. Белый, холодный, её единственная надежда.

С каждым днём дышать становилось тяжелее. Она боялась: однажды лекарство перестанет помогать, и придётся пользоваться им всё чаще. А папа будет ругаться. Он говорил — оно дорогое, надо беречь.

Она смотрела на стекло. Две капли бежали рядом, обгоняя других, — большая и маленькая, как мама с дочкой. Потом большая сорвалась вниз и исчезла. Маленькая замерла на месте, словно не знала, что делать дальше.

Слёзы потекли по щекам. Она всхлипнула, вытерла лицо рукавом.

— Мама… Мамочка…

Голос был таким тихим, что смешался с шелестом ветра в ветвях клёна за окном.

Звук ключа в замке заставил её вздрогнуть. Она быстро вытерла щёки, чтобы никто не видел её слёз. Отец вернулся. С ним — тётя Нелли, которую он велел называть «мамой».

Девочка встала у двери, стараясь сделать вид, что всё в порядке. Но когда в прихожей вспыхнул свет, сердце заколотилось где-то у горла. Папа вошёл в комнату с широкой улыбкой.

— Вот и мы! Почему сидишь в темноте? Могла бы и сама свет включить!

— Я смотрела в окно, — прошептала девочка, не поднимая глаз.

— Небось, цветок сломала, — тётя Нелли прищурилась и обвела комнату взглядом.

Папа шагнул ближе, голос стал жёстче:

— А что нужно сделать?

— Здравствуйте, тётя Нелли.

— Я же просил называть её мамой. Забыла?

Девочка замялась, слова застряли в горле.

— Я... должна...

— Вот видишь, — тётя Нелли фыркнула, — неисправима.

Папа нахмурился, повысил голос:

— Посмотри, как ты маму Нелли расстраиваешь! А ведь она тебе куклу принесла!

Из прихожей он вынес большой полиэтиленовый пакет с зелёным треугольником и чёрными буквами. В таком же мама когда-то принесла рулоны обоев для детской. В таком пакете не продаются куклы.

Когда у неё была настоящая мама и она ещё могла ходить, они зашли в магазин игрушек. Девочка увидела там самую красивую куклу в мире: большую, в светлом голубом костюме с брючками и пиджаком, под пиджаком — белая рубашка с кружевным воротником, а на шее — платок из полупрозрачной ткани с блёстками.

О, как ей захотелось эту куклу! Но когда она показала на неё пальцем, мама только грустно улыбнулась. А потом девочка услышала, как папа, стоявший позади, тихо пробормотал: «Знала бы ты, сколько мы тратим на твою маму, то не просила бы». Мама не слышала. Папа думал, никто не слышит. Но девочка слышала — у неё слух острый, как у кошки.

— Вы купили куклу… мне? — спросила она.

— Ну не себе же, — хохотнул папа.

Он полез в пакет, но тётя Нелли остановила:

— Подожди. Пусть сначала поест. А то она еду по тарелке размазывает, а мы ей — подарки.

— Хитро, — одобрил папа. — Получишь куклу, если съешь всё до крошки.

Девочка ела без аппетита. Кукла ей была не нужна — она уже поняла, что это не та игрушка, о которой мечтала. Но папа сказал «съешь всё», и она знала: спорить бесполезно. Она доела всё до последней крошки, выпила приторно-сладкий чай, стараясь не морщиться.

— Я тебе побольше подсластил, — сказал папа. — А торт со свечками завтра принесу, сегодня не успел.

Он взял тарелку, показал тёте Нелли:

— Видишь, что мотивация делает? — и вытащил куклу из пакета, держа её за волосы.

Это была не та кукла, о которой она когда-то мечтала.

Кукла казалась огромной. Чёрные волосы стояли дыбом, отливая вороньим крылом. Глаза блестели, как влажные чёрные жемчужины, — казалось, они живые и смотрят.

Странная. Туловище как у взрослой девушки, а голова слишком большая, и черты лица — словно от маленькой девочки. Круглое бульдожье лицо застыло в ухмылке, смуглая кожа казалась испачканной. На ней было тёмно-зелёное платье-халат, широкие штаны и тапочки с загнутыми носами.

— Нравится? — гордо спросил папа.

— Д-да, — выдавила девочка.

— Такую ты хотела? — улыбнулась тётя Нелли.

Девочка помотала головой.

— Других не нашлось, — сказал папа. — Но эта даже лучше.

Девочка почему-то была уверена: папа даже не помнит, какую куклу она хотела. Тётя Нелли протянула руку, потрепала её по волосам, как собаку:

— Посмотри, какая большая! Почти с тебя ростом.

Девочка отстранилась, но поздно — слёзы уже потекли. Губы задрожали, она судорожно втянула воздух, пытаясь не расплакаться.

— Ну вот, опять началось, — папа закатил глаза. — Что ты ревёшь, рёва-корова?

— У неё истерика, — сказала тётя Нелли. — Спать хочет.

— Быстро в кровать! — рявкнул папа. Он схватил её за руку, другой рукой подхватил куклу — та волочилась ногами по полу.

— Осторожней, — бросила тётя Нелли ему в спину. — Синяков не делай.

Девочка не помнила, как оказалась в кровати. Помнила только боль в запястье, хлопок двери, темноту.

Куклу папа швырнул на стул у противоположной стены. Та наклонилась, едва не соскользнув на пол. Он выключил свет и закрыл дверь.

— Не входи, Нелли. Полежит одна, подумает, — донеслось из коридора. — Пойдём.

Девочка осталась одна.

Детская погрузилась в темноту, которую едва разбавлял тусклый свет уличного фонаря. Тень от кособокой куклы легла на стену — чудовищный паук, распустивший лапы.

Девочка зажмурилась, уткнулась лицом в подушку. Но чувствовала: кукла смотрит. Смотрит оттуда, из темноты, и взгляд этот тяжелый, чужой. Не такой, как у других игрушек.

— Даша? Маша? — шептала она, пытаясь найти имя, чтобы хоть как-то приручить её. Но имена не приставали. Кукла оставалась просто Куклой.

В тишине, нарушаемой только шелестом ветра за окном, девочка услышала звук. Сухой, деревянный стук — будто кто-то переставлял ножки по полу.

Она замерла, боясь дышать.

— Мама... — прошептала она.

Стук повторился. Ближе.

Девочка приоткрыла один глаз. Стул у стены был пуст. Кукла исчезла.

«Свалилась», — подумала она. — «Плохо сидела, вот и свалилась».

Но в темноте снова что-то стукнуло. И шорох — будто кто-то ворошил вещи в углу.

— Папа! — позвала девочка, но голос дрожал и срывался.

В ответ — тишина. И снова стук, совсем близко.

Девочка резко села, сжимая одеяло.

— Мама! — крик получился сиплым, тут же перешел в кашель. Больно, невозможно больно.

На кухне играла музыка. Папа с тётей Нелли не слышали. Или не хотели слышать.

Девочка хотела спустить ноги, дотянуться до ночника — мама всегда его включала, а папа забывал. Но ступня коснулась пола, и холод обжег так, будто это были не доски, а пластиковые пальцы. Она втянула ногу обратно, всхлипнула.

Накрылась одеялом с головой, зажмурилась. Тело дрожало, воздуха не хватало, под одеялом становилось душно. Если сейчас не вдохнуть — задохнется.

Она приоткрыла одеяло, впуская свежий поток, и осторожно открыла глаза.

Луна вышла из-за соседнего дома, и её свет залил комнату серебром, отбросил длинные тени.

Кукла стояла у кровати. Протягивала руки к подушке, словно хотела взбить её.

И тут она увидела: на подушке, там, где рука куклы почти касалась ткани, лежал её баллончик. Белый, холодный.

Страшно было тянуться к кукле. Но дышать было ещё страшнее. Она протянула руку, схватила баллончик, вдавила кнопку, сделала вдох, ещё, ещё.

Когда повернула голову, куклы у кровати уже не было.

Она сидела на стуле. В той же позе, в которой её оставил папа. Наклоненная, готовая упасть.

«Мне показалось», — подумала девочка. — «Всё показалось».

Но баллончик был у неё в руке. А она точно помнила: он оставался в кармане платья.

Девочка решила: нужно рассказать папе. Она нащупала тапочки и, не сводя глаз с куклы, вышла из детской. В коридоре горел ночник-грибок — мама купила его в прошлом году, чтобы дочка не боялась выходить ночью.

Девочка подошла к кухонной двери. В ней было большое матовое стекло, ярко светящееся изнутри. На кухне играла музыка, было светло — как будто там у них настоящий праздник.

Из-за двери доносились голоса папы и тёти Нелли. Они выпили свой «компот для взрослых» — девочка знала, что после этого папа становится непредсказуемым: то ласковым, то злым. Девочка передумала и уже хотела уйти, но вдруг поняла: разговор идёт о ней.

— Неля, где ты взяла эту куклу? Неужели купила?

— Купила? — тётя Нелли рассмеялась. Девочка представила, как та запрокидывает голову и широко открывает рот, словно птенец, тянущийся к червяку. — На лавке в парке нашла. Кто-то оставил. Высушила, почистила — вот и подарок. Да какая ей разница, она же ничего не соображает.

Девочка прижалась к косяку, боясь дышать. В горле запершило — сейчас закашляет. Она зажала рот ладонью.

— Не клеится у меня с этим ребёнком, — продолжила тётя Нелли. — И так стелюсь перед ней, как перед принцессой.

— Пока некуда её деть, — сказал папа. — Документы на квартиру, вишь, как оформила — только себя и дочку вписала. Хитрая стерва, а так и не скажешь. Но я что-нибудь придумаю.

— Ты уверен, что это не твоя дочь? Нехорошо обманывать родную кровиночку.

— Ты видела её лицо? Разве можно найти там хоть что-то от меня? — папа рассмеялся. Девочка узнала этот смех — резкий, сухой, будто муха бьётся о стекло. — Хочешь, расскажу, как всё было?

— Расскажи.

Ей стало холодно. Холодно, хотя в коридоре было душно. Ноги онемели, она пошевелила пальцами в тапочках, но не почувствовала их.

— Мы тогда из Саратова приехали, на стройке работали. Жили бригадой. Вызывают нас в эту квартиру, ремонт сделать. Хозяйка — молодая, одна. Ну, как работу сделали, она накрыла стол, спасибо сказать.

Папа хмыкнул, сделал глоток.

— А у нас мужик один был, он умел такие капли подлить, чтобы баба отключилась. Ну и подлили.

— Зачем? — голос тёти Нелли стал осторожным.

— А затем, что полгода баб не видели, — папа засмеялся тем же липким смехом. — В общем, переспали. Вся бригада.

На кухне повисла тишина. Даже музыка, казалось, стала тише.

Девочка не поняла этих слов. Но голос папы звучал так, как никогда раньше. Словно он рассказывал что-то вкусное, чем гордится.

— Ты чего молчишь? — спросил папа. — Осуждаешь?

— Ну вы даете, — ответила тётя Нелли после паузы.

— В общем, наша недотрога залетела. Она, дура, даже не заявила. Случилось так, что у меня с ребятами конфликт вышел, пришлось из бригады уйти. Ну и тут я с ней столкнулся, а она — уже с вот таким животом. Меня не узнала. Нужно было где-то жить, я к ней напросился, мол, угол снять, деньги, помощь какая... Вот и прибился. Расписались даже. Как родила — мелкую записал как свою. Куда ей было деваться — денег нет, ипотека, родни ноль.

— А сейчас говоришь, что не твоя?

— А ты посмотри на неё. Разве есть во мне хоть что-то? — папа хмыкнул. — Был там в бригаде один, ну копия. Его, скорее всего. Да какая разница. Зато я теперь с квартирой. Знаешь, сколько денег на её химию ушло? Мне даже халтуры брать пришлось.

Девочка не всё поняла из того, что говорил папа. Слова «бригада», «переспали», «залетела» смутно о чём-то догадывались, но не складывались в ясную картину. Одно она уяснила точно: папа — не папа. Он обманывал маму. И её. Всё это время.

Чтобы не закричать, не закашляться, девочка прикусила ладонь. Согнувшись, будто её ударили, она побрела к себе. Пусть там страшная кукла. Страшнее того, что она узнала, уже ничего не может быть.

В детской было тихо. Луна поднялась высоко и смотрела в окно холодным, беспристрастным глазом.

Девочка забралась под одеяло, пытаясь сдержать слёзы. Не смогла. Разрыдалась — громко, навзрыд, забыв о том, что папа может рассердиться. Ей было всё равно. Одиночество навалилось сильнее, чем тогда, на кладбище, когда гроб с мамой опустили в землю и первые комья глины упали на крышку.

Она захотела исчезнуть. Раствориться, как кубик сахара в чае, превратиться в пар и улететь к маме.

И в этот момент что-то коснулось её волос. Холодное, твёрдое, чужое.

Девочка замерла.

«Показалось», — прошептала она.

Но рука — пластиковая, неживая — снова провела по голове. Медленно, почти нежно.

Страха не было. Было только одно желание: пусть кто-нибудь, кто угодно, просто прикоснётся, просто будет рядом. Даже эта страшная кукла. Даже она.

Девочка открыла глаза. Медленно, очень медленно повернула голову.

Кукла стояла над ней. Блестящие чёрные глаза смотрели прямо в душу.

«Это сон», — прошептала девочка. Но не верила своим словам.

Пластиковые руки тронули её щеки, стирая слёзы. Холодные, но не пугающие. Потом обняли голову, притянули к себе. Кукла забралась на кровать, устроилась рядом. Её руки обхватили девочку, и что-то мягкое коснулось её волос.

Девочка закрыла глаза, потом снова открыла. На потолке скользили серебристые блики отражённой луны. Страх ушёл. Осталось только странное, непонятное спокойствие.

— Что ты делаешь? — прошептала она.

И услышала ответ — не голос, скорее мысль, возникшую в голове:

Ты для них кукла. Я тоже. Мы сёстры. Теперь ты не одна.

Впервые за этот длинный осенний вечер девочка почувствовала спокойствие. Невидимая нить, которая всё время сдавливала горло, лопнула. Исчезла.

Она обняла куклу и закрыла глаза.