Кукловод

Сегодня тот самый день.

Меня охватывает озноб, хотя в мастерской, в подвале старого магазина всегда тепло и нет сквозняков. Уж я об этом позаботился. Шликер не любит сквозняки, а я хочу, чтобы все было идеально. Опускаю руки в молочно-серую жидкость, густую, плотную, похожую на кефир с комочками. Осторожно, чтобы не появились пузыри, размываю пальцами мягкие куски фарфора. Вода становится теплой, и я чувствую, как энергия струится по венам от сердца к пальцам и переходит в материал, в будущую куклу.

Мне было семнадцать, когда я впервые ощутил эту энергию. Все произошло так же неожиданно, как звонок среди ночи, как крик дикой птицы в лесу. Я был неопытен, юн, тщеславен – мои первые работы далеки от совершенства, поэтому магия была слабой. Но время шло, я заменил пластилин на глину, а потом и на фарфор. Но на этом работа не заканчивалась. Магии не хватало места в игрушечном тельце – слишком абстрактно, слишком грубо. И я начал создавать маски. Они не были кукольными – они были точными копиями живых людей.

Куклы-марионетки с человеческими лицами – вершина моего мастерства. Власть, деньги, признание, секс – все это рождалось здесь, в моей мастерской. Я долгое время жил во тьме, и в конце концов тьма стала моим миром. С семнадцати лет я был кукловодом, и меня чертовски устраивала такая жизнь.

Шликер готов. Я осторожно вынимаю руки из кремовой жидкости, процеживаю, закрываю крышкой, засекаю время. Спешить нельзя – в этом секрет совершенства.

На стульчике в тусклом свете настольной лампы сидит она. На ней алое платье из прозрачного батиста, лакированные туфли на каблуке и фарфоровая маска. Заостренные черты лица, иссиня-черные кудри, полные губы цвета брусники и дерзкий, зазывающий взгляд. Красный и черный подчеркивают белизну фарфоровой кожи.

Стелла. Она появилась в магазине несколько недель назад и сразу привлекла мое внимание. Некрасивая, угловатая, тонкая, похожая на лодочное весло, она долго бродила мимо витрин с куклами, вглядывалась в фарфоровые лица, рассматривала нарядные платья, прически и молчала. Я наблюдал за ней осторожно, как рысь в засаде перед прыжком.

– Они – совершенство, – прошептала она в тот вечер. Слова скользнули так изящно и просто, словно строка в поэме. Но Стелла говорила не со мной – она обращалась к моему гению, к самой сути искусства. Внутри меня что-то перевернулось, завибрировало, расцвело. Привычный мир раскололся на две половины – прошлое и будущее. С того дня я не мог думать ни о чем другом, кроме ее губ. Мне хотелось слышать их шепот, пробовать их на вкус, вдыхать запах, и я мечтал только о том, что однажды они будут принадлежать мне.

И вот, сегодня тот самый день.

Я поднимаюсь по скрипучей лестнице, захожу в спальню, одеваюсь в рубашку и брюки, а потом выхожу в зал. Витрины сверкают отблесками ламп, мягкий ковер лижет подошву туфель, всюду фарфоровые лица кукол. Я вижу, как движутся их стеклянные глаза. В этих глазах больше жизни, чем в любом покупателе, что переступает порог магазина.

Кроме нее.

Стелла. Она обещала прийти сегодня в восемь. С нетерпением поднимаю рукав, смотрю на часы – без пяти. Осталось ждать совсем недолго. Меня снова охватывает озноб. Маска с лицом Стеллы готова, доведена до абсолюта, но вдруг где-то внутри зарождается и растет сомнение. Что если она не придет? Что если я больше не увижу брусничные губы и не услышу тот благоговейный шепот?

Но Стелла приходит. Звенит колокольчик. Магазин заполняют звуки: гул машин, шёпот ветра, чужие и далекие голоса, а потом все стихает, образуя вакуум. Шелестит алое платье из батиста, лакированный каблучок тонет в пушистом ковре. Сквозь черные ресницы блестят янтарные глаза, а влажные губы манят, как огонь – светлячков.

Стелла одаривает меня коротким взглядом и идет вглубь магазина, мимо полок с куклами и масками. Ее поступь легка, а я иду за ней вдоль стены, боясь спугнуть, разрушить волшебный момент.

Мои туфли цепляются за ворс ковра, узкий ворот рубашки сдавливает горло, бляшка на ремне от брюк врезается в живот. Хочется сбросить с себя одежду, освободиться, разрушить невидимые оковы.

Но к чему это?

Я хочу догнать Стеллу, хочу коснуться кончиков иссиня-черных волосы, проверить их мягкость, зарыться лицом, вдохнуть их аромат. Ее запах всюду – он захватывает зал, проникает в каждую витрину, под каждую маску, платье, кукольный парик, пока не остается ничего прежнего. Ничего моего.

Теперь все принадлежит ей.

Я спотыкаюсь и лечу вниз. Боли не чувствую, только сожаление, когда туфли Стеллы отдаляются от меня. Хочется кричать от досады, ползти за ней на коленях, умолять.

Подняться не могу. По щекам течет что-то теплое, невесомое, жжет глаза, сжимает грудь. Мне хочет кричать, но губы склеены. Я поворачиваю голову, в надежде увидеть Стеллу, коснуться взглядом ее тонких пальцев, но вместо нее нахожу на полу уродливую куклу с фарфоровым лицом. С моим лицом.

С семнадцати лет я знал, что любая человеческая связь – это танец. И в моем танце я больше не был кукловодом.