Куклы Лусинэ

В черном-черном городе, на черной-черной улице, в доме, где никому не место, мы сидели обнявшись, пытаясь найти в себе хоть немного любви.

Днем раньше, во дворе своего дома — уютной пятиэтажки, отделанной крошечными белыми плиточками, словно кусочками сахара, между детской площадкой и палисадником мне неожиданно, без всякой причины стало страшно. Липкий пот, предчувствие беды. Я резко обернулся, и налетевший ветер забил пылью глаза.

Было ли чего пугаться? Просто высокий человек в черном походя выбросил что-то в урну, в грязную урну из крашеного зеленым металла, а теперь уходит, и незачем глядеть ему вслед.

Но я чувствовал, как дрожат мои пальцы, а еще эта резкая слабость в ногах. Откуда этот внезапный липкий пот? Чего мне бояться? Я просто вышел за колой. Меня ждали полтора прекрасных спокойных дня - родители уехали в Абандоновку на все выходные, и в кои-то веки без меня...

Протерев глаза свободной ладонью, кое-как проморгался, осторожно подошел и, вытянув шею, заглянул было внутрь, но сразу же отпрянул — в нос ударил невыносимый, отвратительный «запах гниющих отбросов». Так иногда выражалась мама, когда я забывал вынести помойный пакет. Вот только наш мусор никогда не вонял так ужасно. Я отпрыгнул на несколько шагов, зажав нос, а потом начал медленно отступать от урны. Меня трясло от беспричинного страха. Мне нужен был кто-то взрослый, тот, кто мог решить, что с этим делать, и нужно ли. Я оглянулся в поисках этого взрослого, но двор словно вымер. Ни малышей на детской площадке, ни утренних алкоголиков, ни бабушек. Пока я стоял и не знал, что предпринять что-то обвилось вокруг моих ног, и я упал. Приподнявшись на локтях и оглянувшись, я увидел причину своего страха и закричал — из урны тянулось вверх горящее дерево, напоминающее башню из кошмарных снов. Башню с огненными окнами, обвитую шевелящимися отростками, то ли корнями, то ли щупальцами. Они волнились, переплетались друг с другом и расползались в разные стороны. И некоторые из них уже обвились вокруг моих ног. Все произошло безумно, нечеловечески быстро — какая-то секунда, и они оплели все мое тело до подбородка. А потом два отростка, словно два раскаленных угля, выжгли мои глаза, и стало темно.

— Смотрите, Никанор Ефимыч, отрок, живой, хоть должен быть мертвым.

— Не говори глупостей, Архипка! Никто не должен быть мертвым, все созданы, чтобы жить... Мы с тобой недосмотрели, и вот погибло все: и птицы, и люди, и домовые почти все...

— Да нет же, домовые-то, те, кто извернулся, они почти все живы, только наши погибли!

— Эти-то, что к Черному переметнулись?! Они мертвее мертвого, прокляты они теперь, предатели. И от земли, и от небес, и от Города! Вот что: жизнью своей клянусь, отрок сей не погибнет! Я отведу корни семени! Слушай, как отпустят они его, поганые, лей ему на лицо мертвую воду, а после живую. И очи, очи ему промой, не жалей!

— Но, Никанор Ефимыч, ослабли вы, убьют вас корни!

— Ты, Архипка, брось болтать. Достаточно у меня сил, а коли и с этим не справлюсь, на кой я и нужен? Помру, а парня спасу. Ты посмотри, на щеке у него, видишь, светится? Птичий знак проступает. Отрок-то призванный... Отставить слезы! Слушай меня! Если умру здесь, лети к Дитяте. Доложи о семени, и о проклятых, и как Нафанаил погиб. А там, что Дитятя скажет. Ну, прощай, береги себя...

Рядом кто-то плачет, бормочет, всхлипывает. Ледяная вода заливает глаза, лицо, волосы, стекает струйками. Я живой, пока еще живой.

***

Надо мной висела толща тьмы. Стояла мертвая тишина, такая, словно в мире кроме меня ничего не осталось. Ни рук, ни ног я не чувствовал. Теперь это навсегда — тишина, темнота? Черные корни с углами на концах вошли в мои глаза. Значит, я слепой или мертвый? Вопрос без ответа. Я просто лежал и силился открыть глаза, которых больше не было.. Пять, десять, сто пятьдесят раз... Сбился со счета. Говорят, когда человек не сдается — это от силы духа, от стали в характере. Но иногда сдаться — страшнее всего на свете. Сдаться — конец всему.

«Поднять веки... поднять веки... поднять...»

— Мальчик! Ма-альчик! Здесь нельзя лежать!

«Поднять веки... поднять веки... поднять...»

— Мальчик вставай! Вставай, я тебе говорю! Здесь опасно!

Заскрипели шаги, кто-то яростно затряс меня за плечи.

— Не смей! Не смей быть мертвым! А не то я... Мальчик, тут очень страшно... Вставай, немедленно вставай!

Надо мной склонилась девушка в огромных очках. Кудрявые темные волосы. Круглое лицо, отчаянный взгляд из-за толстенных стекол, испачканная сажей щека. Я пошевелился и приподнялся на локтях.

— Живой! — воскликнула девочка. — Тогда, пожалуйста, вставай и пойдем отсюда! А то, я боюсь, они нас обоих сделают мертвыми.

Она протянула руки прямо к моему лицу, и я резко отпрянул.

— Прости, — девушка убрала руки, — бедные твои глаза! Я тебя поведу.

Я не знал, что с моими глазами, но я снова мог видеть. И двор, и дом изменились до неузнаваемости. В нескольких шагах от меня высилась остывающая древобашня. За то время, пока я лежал, она выросла выше крыш. Ее отвратительные корни-щупальца успели протянуться через весь двор и оплести мою уютную «сахарную» пятиэтажку. Остывшие отростки вползли в одни окна и выползли из других, словно тысяча змей. Соседнюю девятиэтажку корни сжали так, что она частично обрушилась и полностью потеряла прямоугольную форму. Блоки и бетонные плиты держались на честном слове, грозя обрушиться. Трава и кусты в палисадниках выгорели, землю покрывал такой толстый слой пепла, что с первого взгляда было неясно, где здесь раньше лежал асфальт, а где росла трава. В двух шагах от меня корни оплели маленького старичка в длинной белой рубашке ниже колен. У него была растрепанная седая борода, маленькие голубые глазки неподвижно смотрели в небо.

Мне показалось, что корни постепенно остывали и замирали— жуткие, застывшие волны.

Я поднял взгляд к небу и сразу же опустил. У меня закружилась голова и подкосились ноги.

— Идем отсюда, — девушка взяла меня за руку, — постарайся к ним не подходить, если их коснуться, они оживают и нападают.

Высокая и полная — очень большая, в голубых джинсах и вырвиглазно-розовой кофте с павлином, в мертвом дворе она смотрелась максимально неуместно, какфламинго в змеиной норе. Я крепче сжал ее руку.

—Я видел, с чего все началось. Человек в черном что-то бросил в урну.

Девушка кивнула:

— Черный человек, да, да. Он убил всех птиц, и я гналась за ним. Пока эти огненные корни все не уничтожили. Я пряталась пруду, стояла по шею в воде. Они почему-то в него не лезли. А потом, когда они остыли и стали сонными, пошла дальше... Да, и я Лусинэ, а ты?

— Я Егор...

— Слепой Егор с пепельных гор, — невесело рассмеялась она, но тут же закусила губу, — прости, прости, я не собиралась обидное... оно само, прости. Пойдем отсюда, Егор! Я тебя поведу, раз ты не можешь... раз так получилось...

— Я в порядке, могу и сам идти.

Но она лишь покачала головой и чуть сильней сжала мою руку.

Мы, два подростка, медленно шли по покрытому пеплом асфальту. По дуге огибая корнещупальца, осторожно переступая через них, пролезая под ними .

— Осторожно, — говорила мне Лусинэ, — здесь корень, мы его обойдем, а здесь железная труба, поднимай ногу, вот так, молодец.

Деревья сгорели, дома стояли, оплетенные корнями, все вымерло, мир был черным и серым. Единственным ярким пятном была розовая кофта Лусинэ. И еще небо. Я старался на него не смотреть. Везде валялись трупики птиц, голубей, воробьев, ворон, чаек. Мы пробирались через мертвые дворы, от дома к дому, и я начал бояться, что семя Черного человека погубило весь город. Но, миновав двор с фонтаном и завернув за угол мертвой кирпичной пятиэтажки, мы выбрались в нормальный мир. По крайней мере, дома здесь оставались целыми, и не было пепла ни на асфальте, ни на земле.

— Я думал, здесь должны были все оцепить,— заметил я.

Лусинэ только пожала плечами.

— Ничего, Егор, — сказала Лусинэ, протирая очки краешком свитера, — тут недалеко до улицы Мира, там ходит троллейбус, до Липок, дальше пятнадцатый трамвай, он подвезет нас почти к моему дому. Переночуем у меня, а там видно будет, может, взрослые разберутся.

По пути к остановке мы не встретили ни одного человека. Остановка тоже была пуста. Лусинэ усадила меня на скамейку, словно я был больным старичком. Сама же осталась стоять.

—Меня утром сирены разбудили. И я сразу полезла в новости, хотя обычно их вообще не смотрю. Там я узнала, что происходит...

— А что ты узнала?

— А ты сам не читал?

— Я только в три проснулся. Вышел в магазин за колой, а тут такое.

— Ничего себе! — Лусинэ неотрывно следила, не покажется ли троллейбус. — Сначала сказали, что из Птицына больше нельзя выехать, и въехать, кажется, тоже нельзя. За знак выезжаешь и все — машина, человек, застывает как будто видео на паузу поставили. Все кто пробовал, так и стоят. Словно время остановилось или еще что... Я подумала, что это чушь какая-то, и пошла в парк, люблю там гулять... А там дети, целая колонна детей. И крошечные старички, некоторые меньше детей, их быстро-быстро куда-то тащили. Я пошла за ними, посмотреть. А они взяли и ушли в стену! Вот взяли и ушли в стену, и дети, и старички! А я стояла, глазами хлопала, пока они все в ней не скрылись. Я её потом щупала — твердая!

А потом я увидела Черного Человека. У фонтана, в парке. Он что-то бросил в воздух, и все птицы попадали на землю. И голуби, что на проводах сидели, и чайки с неба... И трупики воробьев в фонтане плавали.

— Семя, — сказал я, он бросил в воздух Черное семя, Никанор Ефимыч сказал «корни семени».

Лусинэ кивнула, не слушая и продолжила.

— А Черный просто взял и пошел! А я за ним — ведь поклялась, что все, кто убивают птиц, будут иметь дело со мной. Бежала, бежала, никак не могла догнать. А потом вылезли эти корни, и я чуть не умерла, потеряла его... Слушай, тебе не кажется, что мы слишком долго ждем троллейбус? Обычно они ходят каждые пятнадцать минут.

В конце концов мы пошли пешком. Идти было далеко, мне казалось, что мы никогда никуда не придем. А Лусинэ все время указывала мне на бордюры, деревья, фонарные столбы От моих заверений, что я сам все прекрасно вижу, она только отмахивалась.

Во дворе дома Лусинэ росли тополя. Пух стелился по земле, летал в воздухе, забивался в ноздри. Мы остановились около железной двери, заклеенной объявлениями и рекламными постерами.

— А твои родители не будут против? Им может не понравиться, что ты меня привела.

— Я одна, — резко ответила она, — родителей нет. А бздун-опекун забыл, где я живу.

Посмотрев в ее мрачное лицо, я решил не развивать тему.

Лифт не работал. Мы под руку поднимались на третий этаж, и Лусинэ все повторяла:

— Егор, осторожно, ступенька... не запнись... поворачиваем.

В конце концов я рассердился.

—Что ты меня ведешь, как слепого. Пусти, я сам пойду.

Она вздохнула.

—Ты и есть слепой. У тебя веки обожжены и не поднимаются... Входи, пришли.

Она зазвенела ключами и распахнула обитую деревянными рейками дверь.

В прихожей было темно, пахло ароматическими палочками. Пока Лусинэ разувалась, я встал перед старым ростовым зеркалом и охнул. На мои глаза не стоило смотреть, так они были изуродованы. Обгоревшие веки вряд ли могли когда-нибудь открыться. Тем не менее я видел себя — усталого, грязного, обожженного. На моей левой щеке изнутри проступал какой-то светящийся знак, напоминающий птичье крыло.

— Лусинэ! — позвал я, — Лусинэ! Послушай, у меня нет глаз, но я все вижу. У тебя розовая кофта, волосы кудрятся, ты носишь очки, а зеркало у тебя с трещиной посредине. Скажи, ты видишь что-то необычное у меня на щеке?

Она встала сзади, так чтобы я видел ее отражение в зеркале и дважды кивнула.

— Светится — сказал я, трогая светящееся крылышко пальцем, — как будто меня пометили. Ты думаешь, это корни сделали?

— Вряд ли, оно слишком красивое. Уверена, это не они, и не Черный Человек.

— Тогда кто?

Лусинэ пожала плечами.

Квартира Лусинэ была полна книг и зеркал. Все стены во всех комнатах, включая прихожую и кухню, были до самого потолка книжными полками, а на немногочисленных свободных местах висели зеркала в старинных рамах — бронзовых и темного дерева, прямоугольных, круглых и овальных, гладких и покрытых затейливой резьбой. Зеркала поменьше стояли на столах, полках, подоконниках.

Большую часть комнаты Лусинэ занимали кровать и стол для шитья. На столе стояла швейная машинка и множество коробочек и баночек с разноцветными нитками, иголками, ножницами и другими необходимыми для рукоделия принадлежностями. Слева, у стены, стояла пустая птичья клетка.

— Все спрашивают про книги и зеркала. Папа любил читать, а мама смотреть на себя, очень красивая была, —пояснила Лусинэ, — их больше нет, а то, что они любили, осталось. Бздун-опекун собирался все распродать, но не успел.

При упоминании опекуна лицо Лусинэ стало мрачным и даже злым. Она бросила быстрый взгляд через мое плечо. Я оглянулся. Над кроватью тоже висели полки, но вместо книг они были заполнены тряпичными куклами — яркие платья, черные косы, вышитые глазки с длинными ресницами. Одна фигурка стояла особняком, с краю, и выглядела неприятно и даже мерзко. Небрежно сшитая фигурка толстого, уродливого мужчины. И изображала мужчину, на котором из одежды были только трусы. Огромный раздутый живот, перекошенное лицо с вышитым крупным носом и нарисованной маркером щетиной. Руки как у гориллы, длинные и волосатые. Через лысую голову от затылка к левому виску тянулся грубый шов.

— Это он, опекун? —я указал на отвратительную куклу.

Лусинэ кивнула.

— Я разрезала ему голову и вытащила оттуда воспоминания обо мне и доме. Теперь он не может найти сюда дорогу.

Я решил, что Лусинэ поехавшая. Но она мне нравилась, и я не хотел ее огорчать.

— Это ты так играла? — осторожно спросил я.

Лучше бы я просто покивал. Лусинэ вспыхнула и ощетинилась.

— Играла, — прошипела она, — играла я... Хочешь, вместе поиграем?

Она достала из ящика стола еще одну куклу, без одежды, без волос, без лица; выхватила из баночки маркер. Быстрыми, уверенными движениями разрисовала голову куклы.

— Смотри, — она сунула мне под нос результат своей работы, — это ты.

Рисовала она очень круто, лицо с закрытыми глазами, выполненное несколькими уверенными штрихами, очень напоминало мое, и пусть рот — черточка, а нос — крючок.

— Похож, — пожал я плечами, — ну и что?

—Погоди, она пока не ты, потому что я еще не связала вас.

Лусинэ выбежала из комнаты и через минуты вернулась с упаковкой влажных салфеток.

—Ты до сих пор в поту и саже, — с этими словами она провела салфеткой по моей щеке, — видишь?

Она продемонстрировала мне черное пятно, оставшееся на салфетке. Взяла в руки куклу и несколько раз аккуратно, чтобы не размыть маркер, провела по щеке. На ткани осталось пятно.

— Ну вот, я вас связала. Теперь я могу делать так!

Она резко подняла тряпичную ручку вверх. И следом за ней вверх метнулась моя собственная левая рука.

— И так!

Она подняла вверх и вторую кукольную ручку, моя правая начала подниматься следом. Я сопротивлялся, как мог, но ничего не вышло, только потянул мышцы, а рука все равно вытянулась над головой. Лусинэ подошла ко мне, пихнула куклой в живот.

— Руки вверх, — рассмеялась она, — как тебе игра? Ну, что теперь, сдаешься?

Я помотал головой. Мне подумалось, что если я сдамся, Лусинэ перестанет меня уважать.

Лусинэ задумчиво на меня посмотрела.

— Раз уж ты такой гордый и упрямый, то вытерпи, пожалуйста, еще один маленький эксперимент.

Глаза Лусинэ блеснули. Она выпустила кукольные руки, и я с облегчением опустил свои. Между тем Лусинэ снова поднесла куклу к моему лицу и медленно, со значением перерисовала ей рот скобочкой вниз.

Никогда до этого я не испытывал такого всесокрушающего горя. Ему не было объяснений, оно в них и не нуждалось. Горевало тело. Началось все с груди, с того места, где должно находиться сердце. Боль пульсировала, расходилась кругами, и мне казалось, что в груди образовалась дыра, а в нее дует ветер, который унес все слова, и я не могу объяснить даже себе, от чего так невыносимо, отчего весь мир ощетинился колючими иглами и колет, и колет. Горе прибывало, как прилив. И когда мне показалось, что оно вот-вот захлестнет меня с головой, я опустился на пол и из всех сил впился зубами в собственную руку. Оказалось, так легче терпеть душевную боль, которая, как я теперь знал, гораздо злее физической. Краем глаза я видел, как заволновалась, забегала Лусинэ. Кажется, она пыталась заставить меня разжать челюсти, что-то говорила, втолковывала, но ее слова сливались в невнятный шум. Тогда она снова схватила куклу и начала яростно тереть ей нарисованное лицо. Она терла и терла, а я терпел и кусал свою руку.

Затем все кончилось, горе ушло, утекло, словно кто-то вытащил пробку из ванной. Я разжал зубы. На запястье остался отпечаток моих зубов.

— Видишь, видишь! — Лусинэ показала мне куклу с перерисованным ртом. Теперь это снова была горизонтальная черточка, правда вокруг осталась грязь от маркера, — больше не плохо, не плохо, горе ушло...

Я смотрел на куклу и меня постепенно охватывала настоящая ярость. Огромная, горячая, моя собственная. Вырвав куклу у Лусинэ, я схватил нелепое, тряпичное тельце и потянул, собираясь разорвать его надвое.

— Не-ет! — крикнула Лусинэ и сама вцепилась мне в руку зубами. Больше от неожиданности, чем от боли я выпустил куклу и тупо смотрел на два глубоких, красных отпечатка зубов — Лусинэ и моих собственных.

Между тем Лусинэ обхватила куклу руками, словно пытаясь защитить от меня, странно, словно мягкая игрушка, плюхнулась на пол и разревелась.

— Нельзя, нельзя ее убивать, — причитала она, — вы же связаны... умрешь, если порвешь... она — это ты... прости... прости.

Ошарашенный, опустошенный, не понимающий, что происходит, я сел на пол рядом с Лусинэ. Она положила голову мне на плечо и тихо плакала. А я неловко гладил ее по темным вьющимся волосам.

— Прости меня, — сказала она время спустя, — я обязательно вас разделю. Я знаю, как. Завтра утром прямо и разделю. Просто там тонкая работа, боюсь ошибиться. Ты ведь потерпишь? Мы твою куклу на полку, за стекло поставим, никто ее не тронет, честно! Хорошо, хорошо?

— Хорошо, — вздохнул я, — верю.

Сложно не верить человеку, плачущему у тебя на плече.

— Я... я не думала, что так выйдет. Думала, тебе просто станет чуточку грустно, и я все отменю. А ты... мне показалось, ты умрешь от горя... Егор, я же не злая, честно не злая. Даже голос ни на кого не повышаю никогда. Только если заявить, что я — это не всерьез. А я всерьез! Я человек, хоть и девушка! Это он так всегда говорил. — Лусинэ кивнула в сторону полки, на которой сидела небритая кукла с вырезанным куском мозга, — и не только говорил.

И тут я увидел.

— У тебя все руки в синяках, — выпалил я.

Лусинэ вздрогнула и отодвинулась.

— Ты не можешь их видеть! Их рукава скрывают. А во-вторых, последние уже прошли... Опекуна уже неделю нет. Вот, смотри...

Лусинэ засучила рукава своей розовой кофты, показала тонкие, почти детские руки. И они были до плеч в синяках.

— Вот здесь, — я коснулся предплечья, — много-много маленьких темных, как будто тебя тут хватали толстыми пальцами, грубо хватали. А вот этот у плеча — огромный, страшный. Тебя сильно ударили, и ты ударилась, может быть о полку... У тебя остался шрам...

Лусинэ кивнула.

— Вот он, — она повернулась и показала короткий, красноватый рубец, — но я не понимаю... Синяков давно нет, а ты их разглядел! И вообще, у тебя глаза выжгло, а ходишь, видишь как нормальный, зрячий. Ты кто, вообще?!

Я почесал затылок.

— До сегодняшнего дня был обычным подростком. И сейчас, наверное, просто человек. Но корни выжгли мне глаза, и я лежал в темноте, Архипка полил меня водой. Ты меня позвала. И я открыл... веки под веками. И предпочел бы многих вещей не видеть. Неба, например.

Мы сидели на кухне. Лусинэ вытащила из кухонного шкафа зачерствевшие хлебные палочки, пожарила замороженную цветную капусту.

— Одной лучше, хоть и денег не хватает. Я продаю кукол на Ярмарке мастеров, и их даже покупают, но не так чтобы много, — сказала Лусинэ, наливая мне густой черный кофе, — так что приходится на всем экономить... Пока он меня просто бил, я терпела. Но потом он убил Горлан Огана...

— Кого?

— Попугая моего... Назвала так, потому что очень громкий был... Умница такой, все понимал, любил поболтать. Ухо мне поклевывал, восемь лет прожил. А этот... взял Горлана в лапищу и раздавил. Сказал — мне в назидание. — Лусинэ отвернулась, и провела рукой по глазам. — Вот тогда я и вынула себя у него из головы. Пусть у него не будет никакой меня! Зачем ему я?

Я не знал, что ей сказать, поэтому отхлебнул кофе, и от его крепости у меня глаза полезли на лоб. Но я сдержался и проглотил. Мне было очень жалко Лусинэ.

— Ненавижу всех, кто убивает птиц! Поэтому я и пошла за этим, черным. Хотела волос выдрать, куклу ему сшить и устроить, чтобы он никогда больше никого не убил. Вот только не знаю, где его теперь искать. Да и страшновато после того, что он сделал с теми домами... Ты мне поможешь?

Я покачал головой.

— Это дело полиции. Мы все им расскажем, они разберутся. А мне надо родителям позвонить. Они за мной вернутся и... наверное, заберут меня в Абандоновку. Дома-то здесь больше нет. Лусинэ помолчала, сжав в кулаке кофейную ложку.

— Я понимаю, — сказала она, не глядя мне в глаза, — родители — это святое. Давай, звони прямо сейчас!

Я вытащил из кармана мобильник. Он уцелел, однако сигнал не ловил. Лусинэ дала мне свой, однако и с него я не смог никуда дозвониться. В трубке что-то шипело, трещало, слышались мужские, женские голоса, ни слова не разобрать, но слушая, становилось как-то тревожно.

— У тебя телефон сдох, — сердито сказал я.

— Похоже на то, — Лусинэ ни капли не расстроилась из-за поломки смартфона. — Тогда давай завтра утром просто пойдем в полицию. А оттуда ты уже позвонишь родителям. Хорошо?

— Ладно! Но только прямо с утра, как встанем. Не хочу, чтобы родители приехали и не знали, где меня искать!

Лусинэ дважды кивнула и улыбнулась.

— А пока, — сказала она, — Егор, ты подумаешь со мной, как нам найти Черного человека?

Я кивнул. Почему бы и не подумать. После встал и подошел к окну.

— Слушай, Лу? Ты видела небо? Ничего странного в нем не заметила.

Лусинэ встала за спиной, выглянула из-за моего плеча.

— Пасмурное. Но ничего необычного. А что?

— Да так. Сам пока не пойму. Лучше я пока буду один бояться.