Куколка

Её звали Фрея. Сказать, что я любил её - ничего не сказать. Я растворялся в ней, тонул в её серых глазах, путался в её пшеничных длинных волосах, я дышал вместе с ней - меня без неё просто не существовало. Женщины думают, что мужчины восхищаются ими лишь когда они приводят себя в порядок, накладывают макияж, надевают красивое платье и порхают как бабочки. Но это не так. Оооо, если бы вы знали, мои милые дурочки, в какие моменты мужчины впадают в состояние гипноза и не могут оторвать глаз от вас... Индустрия красоты сразу потерпела бы крах.

Я любовался Фреей, когда она лежала часами на кровати, уставившись в пустоту. Размазанный макияж, несмытый с вечера, делал её похожей на маленькую северную панду. Длинные ресницы, подтёки грязной краски на белоснежной коже и размазанная по подбородку помада... Если бы кто-то мне сказал в тот момент, что существуют на земле женщины прекраснее, я бы ударил его за грязную ложь.

Я следовал за ней в толпе, жадно ловя взглядом каждый её шаг. Немного неуклюжая, вечно растрёпанная, старомодно наряженная, она выглядела как вырезка из старинного журнала мод, которую налепили скотчем на экран ноутбука. Я удивлялся, как другие мужчины не оборачиваются ей вслед и не встают как вкопанные, поражённые молнией её красоты. Неужто они слепые? И тут же взрывался от ярости внутри себя, прибавляя шага, чтобы мгновенно убить любого, кто посмотрит на неё так, как смотрел на неё я.

Я хотел быть водой, ласкающей её лодыжки, когда она заходила в воду на городском пляже, притворно морща свой носик в ожидании холода. Я садился на песок и смотрел на неё, как смотрят самый захватывающий в мире фильм. Как смотрят на тех, о ком мечтали всю свою жизнь.

Она была моей куколкой. Она была моей жизнью. Она была всем, что было у меня.

Вы думаете, это я убил её своей удушающей любовью, накинув её как удавку на хрупкую длинную шею и завязав узел потуже? Но неет. Это она убила меня, убивала меня каждый день, медленно наслаждаясь этим, с улыбкой наблюдая, как жизнь уходит из меня и я навсегда становлюсь ее влюблённым пленником.

Однажды я видел, как она так же смотрела на умирающую бабочку. Крылья бабочки полыхали, и она в последний раз в своей жизни взмыла в воздух, чтобы улетететь от смерти. Фрея улыбалась, как ребёнок, совершенно невинно, распахнув свои огромные серые глазищи. Она и была ребёнком в этот момент - прекрасным, любопытным и совершенно не осознающим своей жестокости. Да и была ли жестокость? Она была так близка к природе в этот момент, так естественно весела и свободна, что, казалось, и нет ни смерти, ни страдания, ни геенны огненной.

Когда она умерла, я умер вместе с ней. Я сидел на её кровати, всё ещё сжимал её руку, крепко сжимал, как будто это что-либо изменило бы. Как будто я играл в перетягивание каната со смертью и смерть победила. Смерть смотрела, как моя куколка превращается в бабочку и летит, летит, сжигая свои кружевные крылышки в последнем огне боли.

Мне хотелось думать, что она не страдала, но она страдала невыносимо. Последние часы перед смертью были настоящим адом. Она кричала, смеялась, плакала и падала без сил на влажные простыни, когда у её белого хрупкого тела кончалась энергия. Как тот зайчик из рекламы с батарейками. Её огромные серые глаза застывали и превращались в стальное стекло.

Я делал всё по инструкции. Я вколол ей столько обезболивающего, что весь мир мог бы избавиться от боли, но её тело как будто бы не отвечало на мои попытки помочь ей. Я гладил её белую кожу и думал, что она похожа на хрупкого мотылька, который врезается в тьму и бьётся об эту стену из последних сил. А я не мог ей помочь. Я бы украл, убил, изуродовал любого или пообещал бы всё, что есть на этом свете, если бы мне взамен дали лекарство для её выздоровления. Но её болезнь была неизлечимой и лекарства не было. Было лишь лекарство от страданий и мы все знаем, что это за лекарство.

Вы скажете, я убил её. Я скажу: вы ни черта не понимаете ни в добре, ни в зле. Ни в любви. Тот, кто когда-либо любил кого-то так, как я любил Фрею (что, конечно, маловероятно), поймет, на что я пошел, чтобы выкрасть её у боли хотя бы на несколько часов. Поймёт, как трудно мне было отвести её к старухе с косой и попрощаться раз и навсегда с моей куколкой на этом свете.

Я выключил свет. Уже светало, и это был последний рассвет в её жизни. Я не хотел испортить его или сделать менее ярким. Он выдался чертовски красивым в то утро, и это говорю вам я, человек, который встречал сотни красивейших рассветов на краю земли - на Карибах, в Африке, в Париже, сидя на мокрых крышах Питера, на огромной яхте посреди Красного моря... Этот рассвет был особенным, потому что он был ЕЁ рассветом.

Я открыл окно. Зима в этом году была чертовски долгой и столь же трудной. Просто невыносимой. Хороводил снег с дождем, прямо, как в старой грустной песне. Днём ледяная каша под ногами таяла, ночью замерзала, температура скакала как у больного. Земля грипповала. Немудрено, что она умерла именно такой зимой. Зима была беспощадной. Не пощадила она и мою куколку.

Фрея застонала и глотнула свежего воздуха полной грудью. Её зрачки расширились и серые глаза потемнели и стали почти синими. Она уже несколько дней не говорила - болезнь съела её слова. Да и о чём говорить... Я понимал её без слов, а на всех остальных нам было наплевать. Они не были достойны её последних минут.

Я подошёл, тяжело сел на кровать и взял её за руку. Я не чувствовал холода, я был самим холодом. Мне нужно было превратиться в глыбу льда, в чертову зиму, в бездушный осколок лужи, чтобы я смог совершить задуманное.

Я взял подушку потяжелее. В последний раз посмотрел в любимые серые глаза, в которых застыло страдание. Мы выдохнули вместе и я плотно прижал подушку к ее лицу. И держал, держал, держал - казалось, целую вечность...

В фильмах обычно показывают, как дергается тело в предсмертных конвульсиях, как бьется в последней попытке вдохнуть жизнь, и как оно медленно успокаивается. Я не помню, было ли так с Фреей. Если честно, я ничего не помню из того часа. Я не смотрел на нее, я смотрел на рассвет. Я смотрел и думал, что даже этот невероятный рассвет не сравнится с ее красотой, не сравнится с тем, как она озаряла мою жизнь и делала ее по-настоящему красивой и полной смысла. Тогда к чему мне эта жизнь? Моя куколка превратилась в бабочку и улетела, а я остался в кромешной тьме и готов был на всё, чтобы полететь вслед за ней.

Неужели вы не видите, что это было, есть и будет единственным выходом для меня? Как я могу выйти к людям, если я знаю, что больше не увижу ее среди них. Как я могу ступить на песок на пляже, если там нет её следов. Как я могу смотреть на огонь, если знаю, что она больше не смотрит на этот мир.

Хотя в чём-то вы, несомненно, правы. У меня действительно бывают галлюцинации и я снова вижу её, вижу, как она порхает незамеченной среди толпы, я слышу её смех и лёгкие шаги, слышу как она хлопает ресницами в такт домашним часам. И тогда мне становится немного легче дышать: она тут, она во мне, она где-то рядом.

Вы спрашиваете, могу ли сделать это с собой снова? Я могу, хочу. И я сделаю. У меня нет другого выхода. И никакие ваши уколы, рубашки и наручники меня не остановят. Я тоже превращусь из куколки в бабочку и полечу, полечу вслед за ней. За Фреей. Вы помните, её звали Фрея. И сказать, что я любил её - не сказать ничего.