Кукольник

Я работал в похоронном бюро. Звучит мрачно, но на самом деле работа не пыльная: забрать тело, оформить бумаги, организовать похороны. Никакой мистики, просто биология.

— А что ты думаешь о смерти? — вечно приставали знакомые.

— Биологическое явление, — пожимал я плечами. — И всё.

Меня бесили эти вопросы. Смерть — это работа. Ты либо делаешь её хорошо, либо плохо. Третьего не дано.

Так было ровно до того дня, пока всё не изменилось.

Вызов поступил под вечер. Глухая деревня, километров восемьдесят от города. Бабка умерла, родственников нет — то ли разбежались, то ли прячутся, чтобы не платить за похороны. Диспетчерша, тетя Зина, говорила сквозь зевоту:

— Короче, езжай один. Найдешь там мужиков, выкопают могилу. По-простому закопаем, кому нужны эти венки да оркестры?

Я согласился. Деньги не пахнут, а от деревенских похорон хотя бы самогонкой угостят.

Деревня встретила меня тишиной и запахом прелых листьев. Дом бабки стоял на отшибе: старый, с покосившимся крыльцом и синими наличниками, которые когда-то красили, видимо, ещё при царе. Прежде чем заходить, я постучал к соседке — узнать хоть что-то про усопшую.

Соседка, сухонькая старушка с вечно бегающими глазами, всплеснула руками:

— Ой, баба Нюра-то? Хорошая была, добрая. Пирожками всегда угощала. А вот как выпьет — страшно рассказывала. Про войну. Медсестрой, говорит, была. Смерть, говорит, видела своими глазами. Ну, мы не верили, конечно. Мало ли что с перепою померещится?

— От чего умерла?

— На огороде, сердешная. Приступ. Так и нашли — с тяпкой в руках, — соседка перекрестилась. — Царствие ей небесное.

Я кивнул, взял ключи и зашёл.

Внутри пахло сыростью, пылью и чем-то сладковатым — то ли старыми травами, то ли тленом. В прихожей стояла одна-единственная пара резиновых галош. Всё как обычно. До тех пор, пока я не завернул в гостиную.

Я ахнул.

Десятки кукол смотрели на меня. Старых, фарфоровых, с выцветшими глазами и потрескавшимися лицами. Они сидели на полках, на подоконниках, на сундуке — и все, абсолютно все, были развёрнуты в одну сторону. К центру комнаты. К гробу.

Я моргнул. Куклы не шевелились, конечно. Просто игрушки. Но от их взглядов по спине побежал холодок. Я заметил, что куклы выглядели ухоженными. У них были чистые платья, у кого-то — даже кружевные воротнички. Дом разваливался, а куклы — нет.

В гробу лежала бабка. Маленькая, сухая, с морщинистым лицом и руками, сложенными на груди. Вроде обычная покойница. Но мне показалось, что она улыбается. Чуть-чуть. Уголками губ.

— Жуть, — прошептал я и перекрестился — сам не знаю зачем.

Дальше — по накатанной. Закрыл гроб, нашёл двух местных мужиков с лопатами, похоронили на сельском кладбище. Соседки поплакали для приличия, мужики выпили за упокой и разошлись. Я погрузил инструменты в машину и уже собирался уезжать, когда зазвонил телефон.

— Это с грузовой службы, — проскрежетал динамик голосом диспетчера. — Ты же на полставки у нас грузчиком? Короче, дело есть. Надо из дома той бабки мебель забрать. Опишем, продадим государству — покроем расходы на похороны. Остальное — твоё. На барахолке толкнешь — себе оставишь.

Я присвистнул. Расходы на похороны были копеечные. А мебель... да там комод старый, наверное, ещё довоенный. И куклы.

Куклы.

Коллекционные, сороковые годы. Если найти покупателя — можно озолотиться.

План созрел мгновенно.

Когда я подъехал к дому, уже стемнело. Фонари здесь не горели от слова совсем. Только луна, да и та пряталась за тучами. Я быстро погрузил мебель — комод, пару стульев, этажерку. А куклы, десятки этих фарфоровых тварей, ссыпал в мешок и закинул в самый дальний угол кузова, под брезент. Проверка не заметит.

Сдал мебель, покрыл расходы. Остаток — приличная сумма, чуть меньше моей зарплаты. А наутро поехал на барахолку. Куклы разлетелись за пару часов. Коллекционеры, любители старины, даже просто бабки, которые хотели внучкам игрушки, — брали всё. Я вернулся домой с туго набитым кошельком и чувством глубокого удовлетворения.

Вечером мы с коллегами обмывали мою внезапную прибыль в местной забегаловке. Один из знакомых, мутный тип с барахолки, хлопнул меня по плечу и сунул в руки сверток.

— Держи, — сказал он, улыбаясь щербатым ртом. — Подарок. Ты ж куклы любишь, я видел.

Я развернул газету. Внутри была ОНА. Самая старая кукла из той коллекции. Та, что сидела в центре гостиной, ближе всех к гробу. Её глаза — выцветшие, почти белые — смотрели прямо на меня.

Я поблагодарил, конечно, но на душе заскребли кошки. На следующий день я отнёс куклу обратно на барахолку и пристроил какому-то перекупщику за полцены. Лишь бы с глаз долой.

Через день барахолка закрылась. Просто взяла и обанкротилась. Владелец сбежал с деньгами, арендаторы разбежались, товары распродавали за копейки. Я приехал за вещами, которые оставил на хранение одному знакомому, и когда перебирал коробки, на самом дне нашёл ЕЁ.

Ту же самую куклу.

Она смотрела на меня. Улыбалась. Фарфоровые губы были тронуты розовой краской, но мне казалось — сейчас они шевельнутся.

Я вышел к реке, которая протекала через город, и со всей силы запустил куклу в воду. Она булькнула и скрылась в темной глубине.

— Подавись, — выдохнул я.

Утром в соцсетях мне пришло уведомление. Какой-то парень выловил из реки куклу и снял видео: «Кто потерял?» А в комментариях кто-то скинул запись с камер наблюдения. Там был я. Стоял у реки и швырял куклу в воду.

Меня нашли.

В тот же вечер я рассматривал куклу — её принёс участковый, сказал: «Заберите, гражданин, нехорошо игрушки бросать». — и заметил надпись. Мелкими буквами, выцарапанными на спине, под париком:

«КТО ПОТРЕВОЖИТ — СТАНЕТ МОИМ ПУТЕВОДИТЕЛЕМ. ПРОВЕДИ ОБРЯД, И Я ИСЧЕЗНУ ИЗ ТВОЕЙ ЖИЗНИ».

Дальше шла инструкция. Бред сивой кобылы: нарви крапивы, свари отвар, 13 раз попрыгай на месте, прочитай «Отче наш» задом наперед, закопай куклу на перекрестке в полнолуние... И последний пункт: «ПРИДИ К ДОМУ ПРОШЛОГО ВЛАДЕЛЬЦА».

Я психанул. Но других вариантов не было. Кукла возвращалась снова и снова. Может, это совпадение? А если нет?

Я выполнил всё. Прыгал, варил крапиву, закапывал, откапывал, читал молитвы наоборот. А под утро поехал в ту самую деревню. К дому бабки.

Дверь была не заперта. Я толкнул её — и замер.

В гостиной, на полу, горела пентаграмма. Настоящая, выжженная в дереве, с угольными разводами по краям. А над ней, в воздухе, парили куклы. Те самые. Которых я продал. Они кружились в медленном хороводе, и их фарфоровые головы поворачивались ко мне. Все сразу.

Я хотел закричать. Но из горла вырвался только тонкий, жалобный писк.

А потом в мою голову ворвалось ОНО. Голод. Холод. Война. Крики раненых. Смерть, которую баба Нюра видела каждый день. И её куклы — единственные, кому она могла рассказать правду. Единственные, кто слушал. И не предавал.

Я упал.

Через день в деревню приехал новый сотрудник похоронного бюро. Мужик лет сорока, уставший, с мешками под глазами. Он зашёл в дом, увидел меня, сидящего в углу с фарфоровой куклой в руках, и покачал головой.

— Странный мужик, — сказал он в телефон. — Бомж, наверное.

Он убрал телефон и посмотрел на меня.

Я улыбнулся. Чуть-чуть. Уголками губ.

Круг замкнулся.