Кукольный домик

Николай Степанович коснулся руки Анны Арсентьевны. Анна Арсентьевна всхлипнула.

- Это ужасно, - сказала она, – бедная девочка.

Экипаж тряско катился по булыжной мостовой.

- Это лучшее, что мы могли для нее сделать, - ответил Николай Степанович.

Анна Арсентьевна заплакала.

- Ангел мой! – воскликнула она.

Николай Степанович погладил ее руку в замшевой перчатке.

Кучер прикрикнул на лошадей, карета пошла шибче. Копыта размеренно били по камням, иногда в темноте были видны высекаемые подковами искры. Какое-то время ехали молча.

Потом Анна Арсентьевна заговорила.

- Ты видел, как он смотрел на нее на венчании? Я думала, сейчас проглотит.

Николай Степанович не ответил, только вздохнул.

Экипаж свернул с проспекта, тряска закончилась.

- Она бесприданница, - наконец, сказал он, - и Дмитрий Сергеевич заплатил по всем нашим векселям и закладным.

- Он ей в отцы годится, а бедняжка еще даже не вошла в возраст. И ведь разрешение Синода на брак с малолетней получил. Подлец.

- Наши матери и бабки в четырнадцать – пятнадцать лет под венец шли. Обычным считалось.

- Все равно.

Помолчали.

- Продали доченьку, кровиночку нашу. Сами дьяволу в руки отдали.

- Ну почему дьяволу?

- Что про него рассказывают? Дьявол и есть. Слух идет, что чернокнижник.

- Говори, пожалуйста, тише. Не дай бог, кучер услышит, доложит, как ты благодетеля нашего честила.

- Ну и пусть, и пусть, - с отчаянием в голосе произнесла Анна Арсентьевна, но все же тоном пониже.

Снова замолчали.

Анна Арсентьевна поерзала, удобнее устраиваясь на мягких подушках.

- Только семь часов пробило, он сразу ее со свадьбы увез, словно агнца на заклание. Уж как ему невтерпеж было. Даже никаких приличий.

Николай Степанович снова погладил жену по руке.

- А свадьба! – продолжила возмущаться та, - Пароход нанял, на палубе танцевали. В дом пригласить побрезговал.

Николай Степанович вздохнул.

- Ты несправедлива, душа моя. Такими гостями побрезговать никак невозможно. Какие экипажи к пристани подъезжали, я наблюдал. На каретах гербы, и на авто приезжали. На извозчиках почти не было никого. И нам вот экипаж предоставил на Охту, на нашу везти.

Оригиналом себя показать захотел, - после паузы продолжил Николай Степанович. – Никто мне не указ. Хочу, на малолетней женюсь, хочу, свадьбу на пароходе сыграю. Хочу, еще какое-нибудь коленце выкину.

Анна Арсентьевна перекрестилась.

- Вот я и говорю – продали Катеньку. Как представлю, что он с ней, с ангелом моим теперь делает, потом холодным обливаюсь.

- Ангел мой, - Николай Степанович даже чуть приобнял Анну Арсентьевну. – Всем женщинам суждено пройти через это. Иначе пресекся бы род человеческий.

- Но не в четырнадцать лет! – воскликнула Анна Арсентьевна. А роды? Сама еще ребенок. Сколько их юных родами умирают.

- Свят, свят, - Николай Степанович перекрестился. - Ты ее подготовила хоть? Она знает, что с ней будет?

Анна Арсентьевна вздохнула, сама сжала руку супруга.

- Как смогла. Что мне было сказать ей, невинной крошке? Сказала, чтобы не удивлялась и была покорна. Что будет больно. Чтобы старалась не кричать и не плакала. Чтобы на все вопросы, ежели спросит что, отвечала: как вам будет угодно, Дмитрий Сергеевич, вы мой супруг, я вас люблю. И чтобы молитву про себя все время читала. Что Господь милостив и ее не покинет.

Николай Степанович вдохнул, хотел что-то сказать, но передумал и промолчал.

Проехали по гулкому мосту. При съезде, кучер окликнул пассажира:

- Охта, Ваше Благородие. Куды теперича?

Николай Степанович в чинах был в небольших, кучер, очевидно, это знал. Николай Степанович принялся указывать дорогу, где свернуть. Анна Арсентьевна продолжила говорить, теперь уже больше для себя.

- За игрушками ее детскими прислал. Сказал, вот ее приданое, иного мне не надобно. Двух слуг в ливреях, в карете. Так обесчестить! - Анна Арсентьевна поджала губы. – Они ящик огромный из кареты выволокли. Для игрушек. А там малая горсточка, да и поломаны многие. Какие у лебедушки нашей игрушки? Один этот ливрейный посмотрел так жалостливо, говорит: не печальтесь, сударыня, новые игрушки у дочки вашей теперь будут. И улыбнулся скабрезно так.

Подъехали наконец. Кучер не поленился, слез с облучка, дверь открыл, ступеньку откинул, помог выйти, оказал уважение.

Когда Николай Степанович и Анна Арсентьевна стояли у калитки, сказал:

- Дмитрий Сергеевич изволили приказать завтра за вами приехать. Теперь дорогу знаю, не заплутаю. Надлежит ожидать к двум часам пополудни. Чтобы готовы были. Дмитрий Сергеевич опозданий не любит.

Уже уехала карета, а Николай Степанович и Анна Арсентьевна все стояли, не могли за калитку войти. Параша, та сразу с огнем выбежала, как услыхала, что подъехали. Тоже стояла, молчала, крестилась иногда только.

Наконец, Николай Степаныч вздохнул, и все трое пошли в дом.

На следующий день карета подъехала аккурат с боем часов. Кучер был прежним, а экипаж сменился, открытое ландо.

Николай Степаныч и Анна Арсентьевна погрузились.

На Анне Арсентьевне было новое платье. Зять прислал туалеты. И на первый день свадьбы, и на второй, и на третий. И портного присылал, подогнать по фигуре. Платья-то покупные были, хоть и с Невского, из модного магазина. Анна Арсентьевна все бирки срезав в шкатулку убрала, чтобы о цене при случае справиться. Зонтик только старый, но вроде подходит к туалету.

Ехали, прохожие оборачивались, извозчики дорогу уступали.

Приехали, слуга дверцу открыл, из ландо этого выйти помог, честь по чести. Зонтик позорный у Анны Арсентьевны принял. Через аллею небольшую на террасу проводил, там под пологом полотняным стол сервирован, четыре плетеных кресла вокруг. С поклоном сообщил: «Сейчас выйдут». Лакей у стола как статуя.

Николай Степанович думал, не додумал, не бесчестье ли это, что в дом не пригласил, на крыльце принимает. Огляделся. От улицы два ряда деревьев лучше любой изгороди от взглядов любопытных дом закрывают. Дом трехэтажный, гранит, мрамор, без колонн, по нынешней моде. Окна кривые, по фасаду растения диковинные вьются все розовые да фиолетовые, птицы сказочные, сфинксы вход стерегут. Куда ж чернокнижнику без сфинксов-то?

Лакей к столу подвел, усадил, в хрусталь крюшон налил и снова истуканом замер.

Николай Степанович успел только глазом по столу пробежаться, по кушаньям, по напиткам. Кофейник серебряный на спиртовке приметил, на лакея обернулся, кофия себе спросить, как тут они у стола и встали. Анна Арсентьевна и Николай Степанович и не заметили, как и подошли.

Зять в рубашке одной, белой, шелковой, ворот нараспашку. Брюки черные кушаком алым подвязаны. Волос черный волной, виски чуть серебрятся. Только Роберта-дьявола на сцене петь. Кречет хищный, волк зубастый.

И она рядом, агнец чистый. Локоны светлые вьются, на головке диадема бриллиантовая сверкает. Не по времени, не туалет вечерний. Форс мужний показать, тот все богатством блеснуть хочет.

А серег нет. Ах, да. Ушки-то не проколоты. Резона не было ушки колоть. Все золото-серебро фамильное по закладам да по ломбардам. Выкупить не успели еще.

А платье в пол. Дама. Панталончики детские из-под подола не выглядывают боле.

Стоят, он ее за ручку держит.

Анна Арсентьевна с тревогой вгляделась в личико родное.

Глазки не заплаканные, веселые, искрятся. И губки не покусанные, румянец на щечках, а не как всегда - бледненькая.

Ужаснулась даже, никак моей овечке невинной приглянулось в когтях волчищи страшного?

Поздоровались. Николаю Степановичу руку пожал, Анне Арсентьевне к ручке в поцелуе склонился. Улыбался, а в глазах, насмешка на дне, углядела.

Сели. Лакея руку отвел, сам жене лимонаду налил. А та глупенькая и рада, улыбается.

Вопросы вежливые, как добрались вчера, не утомила ли свадьба, все ли в порядке. Комплименты – платье подходит и к лицу, и к цвету глаз.

О погоде – солнце, словно и не Петербург вовсе, извинился, что принимает по-домашнему, жарко.

Потом поднялся, сославшись на дела, ушел, и лакея увел. Тот встал в дальнем углу террасы, мол, махнете, если понадоблюсь.

Оставил втроем, деликатничает.

Анна Арсентьевна сразу дочку за руку взяла: «Как, деточка, был ли Дмитрий Сергеевич добр?» - спросила.

Катенька закивала.

- Да, он добрый. Подарил мне кукольный домик.

Принялась рассказывать.

- Со всей обстановкой, посуда крошечная. Крыша снимается, можно внутри играть. А куклы две, барышня и кавалер, как живые, руки, ноги двигаются, сгибаются, можно на стул посадить. Одежду им менять, целый гардероб прилагается.

А еще экипаж заводной, коляска парой запряженная. Ключиком заводится, и коляска едет, лошадки ножками перебирают. Заграничное все, из Англии сказал. Мы весь вечер играли.

- Прости, ангел мой, - Анна Арсентьевна была несколько обескуражена, - Так, вы что, с Дмитрием Сергеевичем в куклы играли?

- Ну да. Дмитрий Сергеевич целое представление разыграл, смешное. Как в кукольном театре. Я в ладоши хлопала.

- А потом что было?

- Потом? Никаких ужасов, что вы, маменька, рассказывали, не было. Потом Марина Андреевна меня искупала…

- А кто такая Марина Андреевна?

- Дмитрий Сергеевич сказал, что моя горничная, но не из простых – дама.

- И ты ее по имени отчеству зовешь?

Катенька кивнула.

- А она тебя как?

- Катенькой, ангелом моим, как вы маменька зовете. Ласково.

- Она молода, хороша собой?

- Не знаю, в возрасте дама. Дмитрий Сергеевич сказал, что она врач.

- Врач? – Переспросили одновременно Анна Арсентьевна и Николай Степанович. – У тебя в горничных женщина-врач?

- Да. Дмитрий Сергеевич сказал, что я бледненькая очень, и что за моим здоровьем нужно следить. И лучше это делать постоянно. Я, правда, не поняла, шутил он или всерьез. Я не всегда понимаю, когда он шутит.

- О Господи! – только и смогли воскликнуть Анна Арсентьевна и Николай Степанович.

- Хорошо, тебя искупали, а дальше что было, - продолжила расспросы Анна Арсентьевна.

- Дальше Марина Андреевна уложила меня в постель. Потом пришел Дмитрий Сергеевич, спросил, хочу ли я, чтобы он почитал мне на ночь книжку. Конечно, я захотела.

- И про что была книжка? – спросил Николай Степанович.

- Про одного американского мальчика. Интересная, только мальчик очень плохо воспитан. Дмитрий Сергеевич сказал, что американцы все такие, невоспитанные.

- А потом? Что было потом?

- Потом он ушел, и я заснула. Представляете, в доме везде свет электрический, повернул выключатель и лампа потухла.

- Он, что, даже не поцеловал тебя?

- Поцеловал. Щекотно было, у него же усы, я засмеялась.

- А он?

- Он тоже засмеялся, сказал, что сбреет.

- И все?

- Нет, он еще поцеловал каждый мой пальчик, и каждому дал имя.

- Имя? Пальцу? Я тебя не понимаю, милая.

Катенька подняла вверх безымянный пальчик с обручальным кольцом.

- Вот этот он назвал «самым дорогим и любимым», потому что на нем колечко. Мизинчик назвал «мешалкиным», потому что всем остальным мешает. Большой, - Катенька посмотрела на свой большой палец, - «кусалкиным. Он видел, как я его в церкви грызла от страха. Остальные тоже назвал, но я не запомнила, засыпала уже.

Анна Арсентьевна и Николай Степанович молча смотрели друг на друга.

- Мне понравилось быть женой. Ничего страшного.

Николай Степанович махнул официанту, спросил себе водки. Анна Арсентьевна ограничилась кофием.

- Еще Дмитрий Сергеевич велел называть его только по имени и на «ты». У меня пока плохо получается, но Дмитрий Сергеевич сказал, что если стараться, то я привыкну, и мне даже начнет нравиться.