Кукушонок

— Начну с хорошего: мыши будут жить. Мой доклад на той странной бумаге они не съели, — Женя решительно подходит к учительскому столу, будто собрался сказать что-то важное, но обольщаться не стоит. — Я его правда начал и хорошо спрятал. Но в итоге — не готов, не собрался. Я ведь… знаете, внезапно понял, что совсем один в этом мире.

Учительница математики нехотя отрывается от проверки тетрадей. Опустевший класс, вечер, ноющая спина и очередная нелепая история.

— О чём ты, Зотов?

Наталья Сергеевна смотрит на высокого Женю неудобно запрокинув голову. У парня — насмешливое, живое лицо, отросшие, растрёпанные тёмные волосы и глаза — почти чёрные, сегодня печальные, но всё равно с огоньком.

— Я… в общем, я сирота, — говорит парень, чуть понижая голос.

Учительница устало вздыхает и снова чиркает в тетради красной ручкой, но медленнее, чем привыкла.

— Твой отец в пятницу был на собрании. По видеосвязи, — говорит математик, намекая, что не первый день тут работает. Но Женю не смутить.

— Да, он ответственный. Но я и не вспомню, когда бы он мне позвонил. А приехать? Нет, я и не заикаюсь о таком.

Красная ручка замирает. Болтать парень мастер, хотя… ладно. С непредсказуемыми восьмиклассниками всякое бывает: то улыбаются, то прощальную записку напишут. И ведь Женя что-то такое вытворял несколько лет назад — руку даже сломал.

— Всё, Зотов, приноси доклад в понедельник. Без отработки. А к психологу сходишь. Нет, — она резко поднимает ладонь, — ничего мне рассказывать не нужно. Я наслышана, как ты можешь загрустить.

Женя, довольный разговором, спускается по широкой каменной лестнице. Аккуратно, чтоб не разбудить эхо. Высокие неодетые окна пропускают холод, гулкие пустые коридоры подсвечены ранним сумраком.

Второй этаж, то самое окно на лестничном пролёте, что с трещиной на деревянном подоконнике. Парень поскорее идёт мимо, старается не вспоминать про неудачный полёт.

На большом каменном крыльце с двумя облупившимися колоннами Женя останавливается. Рядом пробегают старшеклассники, чуть в стороне у забора что-то затеяли младшие. Но минута — и никого нет.

Зотов медленно вдыхает ледяной влажный воздух пока бредёт между тополями, чьи почки спутали зиму с весной. После парень шагает вокруг кирпичного учебного корпуса по льду и грязи. От холода немеют пальцы. Женя останавливается, чтобы увидеть ржавую сетку железных ворот, за которой тёплым светом зарождается закат. В голове парня тишина, короткая и редкая. Скоро мысли привычно скачут: математичка нажалуется классной, та психологу и отцу. И психолог будет настойчиво лезть в душу, а вот папа… скорее всего промолчит.

В общей спальне шумят парни, собираются: кто в город, кто домой на выходные. Цепляют Зотова — мол, подружке не забудь червей на вечер накопать. Женя привычно болтает в ответ, потом ищет, куда сунул черновик злополучного доклада — вот и Аграфена: скребётся в дверь не громче глупого мотылька.

— Что тебе? — бросает Женя, не оборачиваясь.

В проём опасливо просовывается чёрная копна волос, тонкая белёсая рука.

— Ты же один? — уточняет девушка шёпотом.

— Мог бы быть, — Женя скрещивает руки на груди, — но кое-кто мешает.

Феня тихо входит, игнорируя намёк. Подол серого платья колышется в такт её движений. Она достаёт из кармана горсть конфет, высыпает на Женин стол и садится у печи. Утыкается в неё, будто там тлеет пламя. Но хорошо, что голландки давно не топят: в интернате не стесняются заставлять учеников работать. Поэтому Зотов тут и оказался — отец у него не очень современный, считает, что без труда сын разболтается, как гайка без контршайбы. Да, так и объяснил, когда Женя слишком громко жаловался. Зато не наказал.

— Мне поможешь? — парень поднимает над столом свой доклад. — Что-то про синусы.

Феня кивает. Девчонка она умная, хоть и пугает, когда стоит не двигаясь. Но чего придираться, если с уроками помогает.

Скоро звонит отец. Женя ставит телефон перед собой, нарочно позволяя попасть в камеру Фене.

— Здравствуйте, папенька, — бодро начинает парень. — Всё ещё строите пирамиду? Или уже гробницу?

— Привет, сын. Аграфена.

Пётр Зотов далеко — на своей стройке в пустыне. Позади него бетонная стена в лесах. Он не стоит, а идёт, не теряет времени.

Женя старается стереть кислое выражение с лица — ведь ясно: работа по-настоящему отца радует, не то что сынок на другом конце страны. Есть в этом что-то унизительное. На Женю чёрные отцовские глаза смотрят строго.

— Выйди, — в спокойном голосе Петра сквозит предупреждение.

— Я так за-а-анят, — тянет Женя, навалившись на стол он обводит цифры в тетради. — У нас тут буквально научный прорыв.

Парень почти уверен — при зрителях отец отчитывать не станет. По крайней мере — не за ерунду.

— Сын, ты сделал, что я велел?

Парень выпрямляется, отвечает с нажимом:

— Нет. Сам это решай. Между взрослыми.

Губы отца вздрагивают в усмешке. Сын сидит в напряжённой позе, пока Пётр молча поднимается по шаткой лестнице в свой кабинет-контейнер. Отец входит в полумрак.

— Я просил поступить с заботой, — вспыхивает белая лампа. Пётр опускается на стул и смотрит в экран сверху вниз. — Научу тебя такому первым делом, когда ты покинешь интернат — в июне, как я обещал.

Парень сидит молча. Потом охает, сообразив, но уже ничего не поделать.

— Что?! — взвизгивает Феня над ухом. — И ты знал? — в голосе — разочарование и страх, хотя смотрит она огромными, бесчувственными рыбьими глазами.

— Да я же про родителей её! — Зотов младший хватает телефон, утыкается в экран. — Отец, ты совсем… — и замолкает, увидев пугающе внимательный взгляд.

Пётр невозмутим. Голос его не дрогнет, не выдаст раздражения.

— Правильно. Не распаляйся. Вы, сын, достаточно взрослые для честных признаний. А сбегать, не объяснившись — трусость. Занимайся.

Отец сбрасывает звонок, а Женя чувствует, что его щёки пылают. Парень швыряет телефон на тумбочку, поворачивается к вскочившей со стула подруге. Спальня теперь похожа на палату для буйных: девчонка сдавленно воет и мечется по комнате, хватает вещи в поисках опоры, но всё валится на пол.

Женя пытается успокоить Феню, раз за разом пробует то уговоры, то молчание, то злость. Ещё пытается сбежать, но всё тщетно. Аграфена ревёт, цепляется твёрдыми длинными пальцами за парня, мнёт его рубашку, наконец падает на его кровать. Если явится кто из соседей — сплетни пойдут по всему интернату.

Проходит может вечность, и Аграфена с трудом успокаивается. Повторяет, всхлипывая:

— Ты обещал мне писать! Помни!

— Буквально поклялся, — выдыхает парень кривясь.

Её пряди змейками покидают разворошенную Женину постель, оставляют пыльный запах сухой травы. Из-за занавеса волос девчонка жалобно смотрит покрасневшими выпуклыми глазами. Парень неумело ведёт пальцами по её горячей руке, рискуя обжечься.

— Хватит уже, я тебе что, врал… Ну, на этот раз честно.

— Вдруг он не разрешит? — еле слышно тоскливо шепчет Феня.

— Кто?

— Пётр твой.

Отстранившись, парень непонимающе всматривается в её замершее лицо.

— Отец и не заметит.

Всхлипнув, Феня прячет опухшее лицо за ладонями.

И вот такое — не первый раз. Аграфену, девчонку с бедой в голове, Жене навязал отец. Написал тогда: «Дочь механика с моей стройки. В прошлой школе ей помогал тьютор, теперь возможности нет. Ты за ней присмотришь, не обсуждается. Я вижу, как занят: оценки дрянь и замечания каждый день».

Вышел подарок к переезду в интернат в стиле Петра Зотова: много ответственности, мало остального.

Звать Феню «домашним зверьком» отец не позволил, но прозвища на тему смерти получили, почему-то, молчаливое разрешение.

Подруга надолго затихает, сидит без движения. Крепко, может желая задушить, сжимает в кулаке чёрную прядь.

— Ты точно с Петром жить будешь? — спрашивает девушка, смотря в пустоту.

Женя опускает телефон с глупым видео на кровать. Хочет отшутиться, но слова застревают, их давит неожиданный страх, что шутка станет реальностью. Ведь варианты всегда есть, может новый интернат или тётя Агата… Парень хмурится, но отвечает с усмешкой.

— Да ну ты что! Нас вообще-то трое: я, папа и его характер. Будем жить как в сказке, в которой детей не едят, но печь топят, чтоб не расслаблялись.