Кулинарная книга

Вкус — это единственная правда, которую организм не умеет отрицать.

Адриан Лантье узнал эту истину в пять лет, когда бабушка впервые поставила перед ним тарелку лукового супа.

Он тогда не хотел есть. Хотел сбегать к ручью, ловить головастиков, дышать свободой, а не кухонным паром. Но бабушка только улыбнулась той странной улыбкой, какая бывает у людей, знающих то, чего не знаешь ты.

И он съел. Съел потому, что запах карамелизированного лука заполнил комнату так плотно, что дышать стало возможно только через рот — вместе с супом.

Прошло тридцать лет.

Адриан стоял у окна в прованском доме, где пахло лавандой и временем. Солнце садилось за холмы, окрашивая небо в цвет старого золота. Пейзаж был до отвращения идиллическим. Такие виды рисуют на открытках, которые люди покупают, чтобы напомнить себе: где-то существует покой.

Адриан давно не верил в покой.

— Ты думал, я слабее, — раздалось из глубины комнаты.

Голос Элизы звучал ровно, без торжества.

Так говорят о чем-то давно решённом, когда праздновать победу уже поздно: осталось только констатировать факт.

Адриан не обернулся.

Он смотрел, как последний луч солнца цепляется за верхушку кипариса, и пытался понять, когда именно потерял контроль. Не над миром — над миром он потерял контроль давно, возможно, в тот самый миг, когда впервые вдохнул сероватую перцовую соль на стамбульском базаре.

Контроль над собственной жизнью. Над тем, кто в ней охотник, а кто — дичь.

— Я просто ждала, — продолжила Элиза. — Ждала, когда ты сам отдашь мне силу.

В ее голосе не было насмешки. Только усталость человека, который слишком долго носил маску и наконец получил разрешение ее снять.

Адриан повернулся.

Элиза сидела за деревянным столом, залитым мягким светом керосиновой лампы. Перед ней стояла тарелка с супом.

Обычный суп. Адриан видел, как поднимается пар, как поблёскивает золотистая поверхность, как плавают в бульоне кружочки моркови и сельдерея.

Ватерзой. Рыбный суп по-фламандски. Брюссельское меню. То самое.

И рядом с тарелкой — солонка.

Маленькая, керамическая, невзрачная. Такую можно купить на любом блошином рынке за два евро.

Адриан знал, что находится внутри: сероватая перцовая соль, чуть влажная на ощупь, с едва уловимым запахом шафрана.

“Стамбульская перцовая соль”. “Пыль Дракона”. “Перцовая соль Хранителей”.

У нее было много имён. И одно истинное — яд.

— Ты… — начал Адриан, но голос сорвался.

Он вдруг понял, что не чувствует запаха супа. Вообще ничего не чувствует. Ни лаванды из сада, ни старого дерева, ни пыли на книгах. Тот самый дар, который сделал его тем, кем он стал — способность различать тысячу оттенков в одном блюде, слышать ароматы за километры, читать людей по запаху их кожи — исчез.

Он потерял его, когда испек тот хлеб. Когда отказался от силы. Когда поверил, что можно выйти из игры живым.

— Спасибо за хлеб, дорогой, — Элиза улыбнулась. Улыбка была почти нежной. Почти. — А теперь — доедай суп.

Адриан посмотрел на нож для разделки мяса.

Нож лежал у края стола, рядом с хлебной коркой, тускло поблёскивая лезвием в свете лампы. Расстояние — три шага. Если броситься сейчас, пока она не ожидает. Если схватить. Если...

Элиза проследила за его взглядом и покачала головой.

— Не глупи. Ты же профессионал. Профессионалы не портят блюдо в последнюю минуту.

Она пододвинула к нему вторую тарелку.

Суп пах ровно так, как должен пахнуть хороший ватерзой — рыбой, шафраном, белым вином, сливками. И еще чем-то. Тем самым. Шафрановым запахом Лейлы. Стамбульским базаром. Началом.

— Садись, Адриан. Ешь. Мы еще успеем приготовить ужин для президента. Через три часа прилетает вертолет.

Адриан стоял неподвижно.

Впервые за долгие годы он не знал, что делать дальше.

Его книга — настоящая, бумажная, та самая «Кулинарная книга», которую он писал как дневник, как исповедь, как карту своей души — лежала на полке. Закрытая. Прочитанная. Использованная.

Элиза знала каждый рецепт. Каждую тайну. Каждую слабость.

И теперь она держала солонку.

— Знаешь, что самое смешное? — спросила Элиза, помешивая суп ложкой. — Морис был прав. Перцовую соль действительно нужно было делить. Только не на пятьдесят один процент. На все сто.

Адриан шагнул к столу. Медленно, как во сне. Опустился на стул. Взял ложку. Зачерпнул суп.

Запах ударил в ноздри и мир вдруг обрёл привычную глубину.

Адриан снова чувствовал. Слышал каждую ноту: лук-порей, обжаренный до прозрачности, шафран, настоящий, не подделка, белое вино, выпаренное ровно настолько, чтобы оставить только душу винограда, сливки, взбитые с желтками, рыба — морской черт, нежный, как женская кожа. И поверх всего — тончайший, едва уловимый оттенок сероватой соли.

Пыль Дракона.

Адриан поднёс ложку к губам.

Элиза смотрела на него с интересом естествоиспытателя, наблюдающего за подопытным.

— Съешь суп, Адриан. Не заставляй меня ждать. Я ждала слишком долго. Двадцать лет. С той самой автокатастрофы, которой не было.

Ложка замерла в дюйме от губ.

Адриан поднял глаза.

В прованском доме, пахнущем лавандой и предательством, начинался последний ужин человека, который хотел править миром, но не заметил, как мир переварил его самого.

В супе остывала перцовая соль. В солонке — таяла ложь.

А на столе лежал нож, и никто еще не знал, чья рука возьмёт его первой.