Кумбха Мела 2025 без эзотерики и религии

Первый светский репортаж о самом большом собрании людей на Земле

Из обезлюдевшего на время Тета Дананга я полетел прямиком в четырёхсотмиллионную толпу паломников. Да, я на Ма́ха Ку́мбха Ме́ле в Праяградже — самом огромном скоплении людей на Земле!

Я ждал это событие 12 лет. Порой отсчитывал по нему важные вехи своей жизни. Дереализованными штрихами мыслил его в будущем и вплоть до отъезда серьёзно не представлял, что оно когда-нибудь произойдёт.

И вот, уёбищный перелёт на другой конец страны в Ахмедабад, потом нервное ожидание в Лакхнау — «а может, ну его нахуй? Мы же там погибнем!» — ещё и борт опаздывает. Захрабрились, летим. Двое белых на весь самолёт. Индийцы это приветствуют, мол, красавчики, шарите! Хех, мы-то шарим, да вот поджилки трясутся сильнее, чем этот кукурузник в турбулентности. Лучше бы вы нас отговорили!

Аэропорт посреди пыльной пустоши. По сути ангар. Нарядные девочки салютуют приехавшим, разбрасывая лепестки. Мило, но лучше бы их зарплата пошла на трансфер к лагерю. Люди быстро разбредаются по предзаказанным машинам. Группа ребят вызывает Убер. «Хотите пошерить? А-а-а, в другую сторону… Сколько хотя бы стоит, чтобы нам ориентироваться?» 600 — уже что-то! Бомбилы заряжают 2 000. Сторговываемся с солидным дядькой, у него висит бейджик и есть стол со стулом — типа официальный, за 980. Тот даже выписал квитанцию. Ну что ж, неплохо! Рупия на доли копейки дороже рубля, будем считать 1 к 1.

На выезде стало ясно, что прогадали: тук-туки кучковались за воротами, взяли бы втрое меньше. Да и бог с ними! Зато с пыльным комфортом после ебанутого перелёта.

Окраинный Праяградж, долгие годы стоявший под брендом Аллахабад, активно строился, несмотря на все признаки захолустья. Чем только будут заняты бесчисленные люди в такой непригодной ни для чего местности? Ждать следующие 12 лет, чтобы обогатиться на паршивом постойном сервисе?

Тачка упёрлась в толчею тюков и тук-туков. Дальше — пешком. Приняли первую за сутки пищу: до одури сладкий, имбирный и крепкий масала чай, что взрывался во рту расстроенным оркестром, в котором каждый ингредиент хотел стать «первой скрипкой», перетянув внимание на себя. Увы, сегодня вместо глиняного — бумажный стаканчик. Десять рупий. Подорожал вдвое, а порция будто уменьшилась. Но всё так же вкусно. Уж мы найдём применение этим быстрым углеводам, ведь пиздячить до конечной точки маршрута ещё с десяток километров.

Вереницы пёстрых женщин со скарбом на голове плелись по огромному мосту, перегороженному полицией. Рядом сновали неопрятные мужчины. К облегчению, назад шло вдвое больше людей, чем вперёд. Это давало надежду на удачный ночлег. Да и вообще отдаляло от смерти в давке.

Я чувствовал себя древним человеком, дерзнувшим пересечь горизонт, познать неизвестность. Что будет за поворотом? Как выглядит многомиллионная толпа? Куда какать? Где кушать?.. Некому ответить. Утешало, что бессчётные паломники уже там, они живы, а значит, как-то мероприятие всё же организовано. Или?..

…что ж, за мостом раскинулась Индия: тележки с овощами, навесы с ремесленниками, магазинчики, клаксоны и крики, ароматы пряностей и красные плевки после бетеля на асфальте. Трафик плотный и дёрганый. На все попытки убедить Реальность в том, что я хочу телепортироваться, причём немедленно, получал обидный игнор: до палаточных лагерей, как и до места омовения, идти и идти. Ножки просились на ручки, но я мужался, — что ещё оставалось, ну?

Сквозь убитые колонки возле доморощенных алтарей дребезжали мантры. Кришнаиты-искконовцы, — о, ты их всегда узнаешь по нарисованному жёлтому камертону на лбу, к носу превращающемуся в карточную пиковую масть, — раздавали прасад, халявную жраку, освящённую во время алтарного ритуала.

В дальнейшем, я постараюсь избегать индуистских терминов, если смогу подобрать ёмкие альтернативы на русском. Во-первых, я в индуизме некомпетентен, во-вторых, жаргонизмы усложняют текст, не внося понимания. Но будут феномены, которые нельзя описать синонимами. Прасад — один из них.

Раздача бесплатной еды — краеугольный камень всех крупных индийских религий. Это делают джайны, бахаисты, буддисты, сикхи и, конечно же, индуисты.

Если бы не прасад, я бы вряд ли настолько очаровался Индией.

Поэтому просто запомни: прасад — дармовая еда из храмов. Прасад.

С карманами, полными снэков, шагалось бодрее. Голодная смерть, казалось, отступила. Осталась лишь её сестрица — холодная.

На обочинах чаще появлялись временные жилища, все как одно — из палки, поддерживающей ниспадающий треугольником брезент. Неужели таким будет наше пристанище на ближайшие дни? Не хотелось бы! А чего хотелось — неведомо. За мягкие перины дельцы брали по 50 000 рупий в сутки, а интернет-просветленцы — по 3 000 за тряпку на земле. Я чувствовал, что нужный вариант за пределами этого диапазона. Поиск возможности его найти я возложил на Случай. Уж он-то как-нибудь разберётся!

Глиняного цвета Солнце, укрытое шалью смога, подплавившись низом, стекало назло уборщикам за край горизонта.

«Замёрзнем или очень замёрзнем?» — тревожная мысль того разгильдяя, который не озаботился обогревом сам, уповая на пришедшую заранее толпу.

Меня дума сия тоже посетила. Я вспомнил, как жизнь назад укутался во все свои три футболки, мчась к автовокзалу на тук-туке в 5 утра, пока ветер пакостничал с плотью, прокладывая мостики холода будто сквозь. Мёрз я всё в том же Уттар-Прадеше, где и мы сегодня, благо на этот раз в 500 километрах южнее. Знал про лютование местной Ночи не понаслышке.

Новая застава. Теперь перегородили и для пешеходов. «И как пройти? А-а-а… в обход». Люди вроде бы лезут сквозь забор в десяти метрах от служивых. А вдруг дальше тупик? Сворачиваем, идём в обход. Наша путеводная звезда — точка на 18-м секторе в смартфоне. Каковы там шансы на ночлег, мы не знали. Верилось лишь, что не пропадём, ведь все русские движняки от мала до велика кучковались именно в этом месте, в шаговой доступности от Тривени Сангама — того пятачка, где соединяются Ганг с Ямуной и подразумевается поток мифической реки Сарасвати, а раз в 12 лет по астрологическим канонам индуизма в воду попадает капля эликсира бессмертия из кувшина богов. «Кумбха» в переводе — как раз «кувшин».

В наступившем же году, если специалисты ничего не напутали, Кумбха Мела ещё и «Маха», то есть «великая», выпадающая раз в 144 года, потому безгранично уникальная. Хотя повод спекулятивный: столько же лет отвесили и в документалке 1977-го (на 3:20 включи субтитры), оставаясь по-своему правыми, ведь точку отсчёта в древние тексты поставить забыли, а значит плести узор этого мифа можно от любого из начал.

Я же предупреждал: надо брать билеты! Теперь на Маху попадёшь уже не в этой жизни, увы. К счастью, память моя свежа, расскажу дальше.

По пути нас перехватил молодой индиец — опрятный, с английским, явно университетский. Предложил помочь с ночлегом в индуистском приходе — ашраме, где он остановился. Конечно, в ИСККОН. Мир индуизма вообще может функционировать без них? Сомневаюсь! Ведь даже во Вриндаване самый помпезный новодел — их рук дело.

От парня мы пытались отделаться. Факт этот известный: кто сам пристаёт, тот «помогала», а значит будет требовать денег в конце, в противовес тем альтруистичным индийцам, к которым ты обращаешься первым, чтобы узнать какой-нибудь пустяк, например, уточнить маршрут, а получаешь взамен порой нечто большее. Он же, уверяя, что денег ему не нужно, отвёл нас по разлившейся чачей дороге к палатке-дворцу.

Да, именно так! Вся первая линия крупных магистралей высилась многоэтажными конструкциями на деревянных сваях, укутанных плотным походным материалом. Формы — самые причудливые, в виде храмов, пагод, сказочных теремов или же просто глухих пятиметровых стен. Это могло бы выглядеть нелепо, если бы не обстоятельства: в таких наивно нарядных, наскоро слепленных (ещё два месяца назад здесь хлестали муссоны и работы вряд ли проводились) убежищах укрывались миллионы людей, в чьих животах было полно, а в членах — тепло. Осознание, что человек сделал это для человека, пусть даже из выгоды, вызывало трепет. Похожие чувства испытываешь на лесных музыкальных фестивалях, особенно трансовых, но они — лишь последний отзвук эха от мощного рокота Кумбхи.

Дворец с его огнями и башнями выглядел привлекательно. Проводник отвёл нас в тихий закуток в обход одного из полевых храмов. В огромном пустом шатре обещали постелить к ночи.

«Сколько же стоят хоромы?» — поинтересовались мы у привратника, на что он ответил: «Фо фри».

Будто набитый динамитом орк, взорвавший стены Хельмовой пади, дружелюбно высказанное «фо фри» индийца уничтожило последний оплот моего беспокойства: не раздавлен, почти накормлен, с перспективами поспать ночью. Желать осталось — не разлучиться, потерявшись, но это вроде бы в нашей власти.

Ну что, кинули кости, порешали дела с Морфеем, встретили утречко и вперёд — к главному омовению февраля? Так бы стоило поступить, если в планах — действовать разумно. Бесплатнее ведь уже не будет, да и ужин пообещали, люди-то с виду приличные… Однако ёрзало внутри неудовлетворённое стремление: попасть в 18 сектор.

«Чего ж там такого? Неужели деньги раздают кому ни попадя? Амброзий, ну не наглей уж!» Сейчас расскажу!

Слава о 18 квартале прокатилась, наверное, по всем индийским чатам. От травокуров Гоа, сквозь самобытных блогеров, и до инстаграмных махайогов, способных, я верю, даже летать, раздувшись от непомерного эго, — все дружно толкали весть о чудо-районе. Ежели б чуда и не оказалось, ясно одно: там скопились русские люди, а с нашим братом не пропадёшь. Уж до чего-нибудь договоримся!

Мы заплатили благодарностями обескураженному проводнику и оставили его наблюдать, как двое странных туристов удаляются от благословенной земли воплотившегося на Земле коммунизма, где всё, известное дело, «бесплатно и в кайф», в поисках неизведанных, а значит и с какой-то вероятностью менее привлекательных славянских поселений. «Точно бы счёт выставил, шельма!» — наделил дополнительной ценностью свой сомнительный выбор я, напав мысленно на бедолагу проводника.

Старая спецтехника распыляла по дороге воду, чтобы уменьшить стены пыли, возводящиеся без повода. Тесто главного тракта замешивалось сотнями вечерних ног и малочисленным транспортом. Шагать по такой жиже всегда мерзко, поэтому люди пылили по обочинам, сводя старания водовоза к минимальной пользе.

По обочинам же, если не нашлось места дворцам, располагались глухие брезентовые стены, в прорехах обнажая палаточные лагеря. Вдоль оград высиживали прибыль торговцы снедью, безделицами, домашней утварью и религиозными атрибутами. Тут и там варился на газовых горелках масала чай.

«Притормози-ка, Амброзий, плут и обманщик. Что ещё за торговцы снедью? А как так? Вешал на уши лапшу, манил дармовым, обещал коммунизьму!» — поймает меня за нос читатель. И действительно, при бесконечном обилии ашрамов, важная добродетель которых — кормить желающих, странно предполагать, что кто-то пищу будет приобретать за кровные. Однако ж мир вариативен до жути, и люди в нём могут проголодаться в неподходящий момент, ну, например, в промежутках между приёмами пищи в общинах. Да или просто поведёшь носом к палатке и взгляда оторвать не можешь — так понравилось! Тут же и раскошелишься, благо цены способствуют аппетиту.

В том самом порыве мы остановились на дозаправку чаем. «Что это у вас, милейший, в чане булькает?» В ответ — непонятное. «Так давай же скорее клади в рот, там разберёмся!»

Тарелка из газетного лоскута, на ней, ощетинившись, лежит пузатый кругляшок кляра. Дымится, гад, слюни вытягивает. На четвёртом десятке лет я на это уже не поведусь, и не надейся — после фритюра сразу есть не буду! Принялся взамен хлебать раскалённый чай. Обжёгся. Смеёмся над перипетией.

Молодые мумбайские индийцы не скромничают — берут сразу по три. «Гуд?» — спрашиваю. «Гуд, гуд» — потряхивают щеками юные.

Компания у них интересная: двое толстых парней с просевшим зрением, на шеях и запястьях которых — крикливые, дешёвые цацки, — видать, социальный аутизм в среде айтишной братии процветает не только на Западе; и не по-индийски стройная девочка, ну точно славянка откуда-нибудь из Краснодара. Переговариваемся с Любимой по-русски — девчонка не реагирует. «Во что ты с нами играешь? Почему не открываешься?» — думаю. А индианка в это время отвечает кому-то по телефону на беглом хинди. Не наша, получается. Бывает же!

Ах да! Еда же стынет! Вернусь к началу: …тарелка из газетного лоскута, на ней, ощетинившись, лежит пузатый кругляшок кляра. Вот теперь можно! Хрусть! Внутри — маниок или батат. Зубы впились в крахмалистую, сладковатую, «песочную» сердцевину. Кляровый жир удачно подмочил нутро, сбалансировав суховатую начинку. Ух, что это?! Догнала пряность, за ней — острота. О да, понимаю: я в Индии!

— Сколько стоит, отец?

— Да бери так…

— …но мне нужно ещё!

— Тогда десятка за штуку.

Мумбайцы и повар со своими кентами пристально следили за трапезой. Я мычал и закатывал глаза, а они, возможно, потешались и думали, что я ебанутый, если растёкся от фастфуда. Пусть так, если это — цена восторга!

Возле нас притормозил носильщик, его подозвал самый тучный мумбаец. Мужик снял со своей головы доску метр на полтора, установил её на наш стол. На доске уже лежали специи в чашечках, помидоры и огромная лохань с пророщенными бобами. Носильщик оказался поваром. Он быстро нарезал помидоры на мелкие кубики, замешал их с порцией бобов, посыпал специями и расфасовал по тарелочкам из банановых листьев диаметром с ладонь.

— Ты должен это попробовать! — мумбаец протянул деликатес.

Такой долг мне по зубам! Несмотря даже на небольшую безрассудность в поедании необработанной термически пищи из рук чувака, который их, возможно, сегодня и не мыл.

Проростки — кайф! Чуть ферментированные и очень острые из-за специй, в компании сочного томата свежо дополняли суховатый перекус из фритюра.

Если так будут встречать за каждым столом, то уезжать я отказываюсь!

Заморив червячка, мы отправились дальше, чтобы через сотню метров озорной звук богослужебного музицирования — киртана — из харкающих колонок на противоположной стороне улицы призвал наше внимание, а толпа из двадцати человек, то и дело выплёвывающая из себя людей с тарелками, это внимание полностью поглотила.

Первая часть Десятой заповеди черногорца гласит: «когда видишь место, где едят и пьют, — присоединяйся», а поскольку мудрее слов я не знаю, им сразу и повиновался.

Пятидесятилетний священник с активной мимикой, увидев наше приближение, воодушевился. Прикрикнув на парня, раздающего еду, и без того зажатого в «котёл» столующихся, старец велел пошурудить в котле кипящем и достать для нас две тарелки сладкого риса с орехами — в обход давки очереди. Приятно отличаться на Востоке — тебя везде пропускают!

Десерт отличный. Вроде бы называется кхир. Перебор с сахаром наличествует, но липкая фактура подходит насыщенной медовой сладости.

Пообещав начальнику, что поведёмся на его религиозные штучки в другой раз, мы побрели в сторону 18 дистрикта, довольно урча животами: дорога делала всё, чтобы мы с неё не свернули.

Деревянный настил временного моста, сооружённого из циклопических бочек, хрустит, но терпит. Давление от автомобилей частично гасится постеленным поверх досок плоским железным листом. По краям — экстравагантные ограды, к которым неохота приближаться: за индуистскими обрядовыми гирляндами из красивых оранжевых бархатцев спряталась колючая проволока. Гений это соорудил или идиот — вопрос дискуссионный. Одно бесспорно: топиться здесь не с руки. А вот оглядеть окрестности — в самый раз!

Лезвие реки разрезает палаточный город, обнажая размах угодий. До самого излома горизонта мощные холодные колбы фонарей разбавляют лунной белизной непроницаемо беззвёздное небо. Цвет его уникален: пятясь вверх от светильников самыми тёмными оттенками багрянца, резко переходит в кляксу, напоминающую попытку смешать все краски на мольберте. Онлайн-пипетка говорит, что по системе RGB — это примерно #4d4e50, где-то в центре между тремя основными цветами и «составляет 30,2% красного, 30,59% зеленого и 31,37% синего». Отличная пропорция для места, предполагающего слияние трёх рек.

Художником этой ночи во многом выступил Человек, утвердив своим поступком власть над миром. В каждой из миллионов палаток сегодня горел очаг. На кизяке или сандале. Для обогрева, готовки или для я́гьи — жертвоприношения для Агни́, посредника между людьми и богами, защитника от демонов, нищеты и голода. Каждый костёр выжигал кислород, оседал пеплом в лёгких и уносился дымом куда-то ввысь, спутываясь с облаками, в попытке договориться с потусторонними.

В успех последнего я не верю, но красота момента — на лицо. Словно мандала в подарок от 5% жителей Земли, рукотворно сотканное небо создано, чтобы через месяц исчезнуть, никогда не повторившись. Явления прекрасней я ещё не видел.

Дорога нанизывала нас на прасады, как шашлычник — мясо на шампур. За мостом, поддавшись зажигательным звукам киртана, мы свернули в палаточный городок, где на подиуме сидели с десяток мужчин. Не без дела, конечно. Девять из них играли на инструментах или хотя бы хлопали в ладоши. Десятый же, ровесник веку, согбенный старец, совершал обряд подле очага. Каждый обратил на нас взор, но от задачи никто не отклонился. Мы тихо сели и не отсвечивали, похлопывая в такт ладошами.

— Наш гуру проводит ритуал уже девять дней подряд, — будто шёпотом на ушко, но крича из-за окружающего гвалта, поведал ближайший к нам мужчина.

— Без остановки, что ли? — поднял брови я.

— Да!.. — загадочно бросил на полуслове собеседник, вернувшись к созерцанию.

Вероятно, мужчина не хотел так уж откровенно врать: ну не представить столетнего деда бодрствующим полторы недели. Однако ведущий и музыканты могли сменяться напарниками: такое в индуистских культах, как я слышал, практикуют. Например, во Вриндаване есть поверие, что киртан в палатке на берегу Ямуны не останавливался уже несколько тысяч лет. Проверить заявление вряд ли возможно, но, как минимум, в прошлом я был свидетелем круглосуточной работы этого караоке и даже застал пересменок, краем глаза заглянув внутрь палатки. Первый певец не останавливается, пока второй не усядется за инструмент и не подхватит мантру коллеги.

Через пару минут мы засобирались. Стоило надеть кроссовки, — а снимать их приходится каждый раз, когда заходишь в любые общественные пространства, даже если пол не чище, чем подошва, — как нас облепили прихожане на предмет сфотографироваться. Забегая вперёд, отказываться мы так и не научились до конца путешествия: невелик дискомфорт за чью-то радость.
Один из мужчин взял над нами шефство и, посулив ужин, повёл в ближайший сарай…

В хлеву за жестяными листами несколько человек сидели на расстеленной по периметру ковровой дорожке и ели руками. Нам подали железные подносы, разделённые на сегменты. Следом вынесли 15-литровые вёдра, наполненные рисом, картофельным рагу и далом — жидкой похлёбкой из чечевицы. В плетёной корзинке покоились холодные, но зато самые вкусные среди аналогичных, постные лепёшки из пшеничной муки — чапати. От киртана к еде — как от мантры к реальности.

Ещё с прошлого приезда я помнил, что монастырская еда считается пригодной, только если над ней отслужили пуджу, то есть обряд поклонения божеству. Но та же одухотворённая еда метафизически тебя зашкваривает, если ты положил её в рот, поэтому от начала и до конца трапезы пищу раздают люди, которые пока не ели. Ежели ж ты полезешь в общий котёл за добавкой, не омывшись, то на тебя косо посмотрят. Чтобы избежать неловкости, приветствуется включать барина и подзывать священного гарсона, когда хочешь ещё. Брать добавку — нормально. Для самих служителей накормить человека — благой прикол.

Наши утробы прокачали кармы приютивших нас хлебосолов за троих. Пока я созерцал пол, пытаясь придумать, как я вообще буду теперь ходить с таким привесом, передо мной на поднос уложили кусок десерта, что размером с голову младенца. Смесь халвы и застывшей каши из злаков, похожих на бусины. Шарики весело хлюпали во рту, растекаясь молочной сладостью. Изысканная пытка, ведь их объём сгодился бы во втором желудке, которого внутри меня не нашлось, а первый уже задраил все шлюзы. «Посуда. Любит. Чистоту» — опирался я на мудрость Севера, тщательно жевал и проглатывал. С последней ложкой моя решительность заматерела: «Спасибо, я наелся!»

На улице ажиотаж — в хлев привели иностранцев! Стар и млад требовали зрелищ да фотокарточек. А мы и не против: когда ещё получишь столько немотивированного внимания? Чай не знаменитости, такими просьбами не избалованы.

Отметил про себя, что большая часть смартфонов скалятся разбитыми экранами. Как человек, чьи телефоны умирают от старости, переставая однажды включаться, я впечатлён антропологической находкой. Не говорит ли насилие над мобилами что-нибудь о носителях культуры? Впрочем, много ли телефонов за пределами этого дня я вообще видел в руках людей? Ах, столько вопросов о мире приходится отложить, когда нужно поскорее найти кровать.

Раскланявшись со всеми желающими, мы взялись за ручки и пошли в сторону стихающей на фоне многодневно ухающего киртана улицы.

То и дело дорогу захватывали в клещи открытые пока ещё заставы. Возле железных гусениц складных ворот праздно сидели полицаи, бесстрастно взирая на дорожные беззакония. Некоторые блюстители порядка понимали английский, отправляя нас дальше в поисках нужного района.

Три русские женщины, шедшие навстречу, нисколь не удивились нашему запросу, указав на близость ашрама. Беглое интервью дало понять, что мест в лагере полно, и мы впишемся без проблем. Сердце от облегчения практически запело!

Над нами высилась розовая башня с флагом. Несмотря на поздний час ворота распахнуты. Внутри обители раскинулись разноцветные шатры и беседки, сцены и роскошные святилища.

Женщина с уставшими, колючими глазами, заведующая этим местом, отправила нас спать, чтобы рано утром взять на Великие купания, пообещав разобраться с оплатой завтра. За ночлег здесь брали 500 рупий с человека, что выглядело настоящим подарком, учитывая предложения в интернете от 3 000 за лежбище на простыне, брошенной на холодную землю.

Наше пристанище оказалось уютной и необъятной цветастой юртой. Внутри отдыхали лишь пара человек. В самом центре висела люстра, от которой тянулись светодиодные гирлянды по всему потолку и стенам. Мягкий пол стелился высоко над землёй. У входа торчали розетки. В воздухе незаметно роились нули и единицы, объединяя девайсы через вай-фай. Настоящее индийское хюгге!

До пробуждения оставались считанные часы. Мы соорудили лежанку из четырёх затхлых матрасов, залезли под тяжёлые ворсистые одеяла и, обнявшись, уснули.

Где-то там, а точнее, повсюду, звуки мантр сталкивались друг с другом, соединяясь в монотонный гул. По небу же, невидимый глазу, плыл огромный кубок, что по-индийски — кумбха, намеревающийся будто случайно чуть накрениться над Тривени Сангамом, подарив кому-то из людей каплю бессмертия — не зря же все здесь собрались? А от богов и так не убудет.

***

Будильник, обычно тревожащий невротическое сознание, воспринялся спокойно — в этот раз он никого не разбудил: на новом месте не спалось. Иссохшиеся глаза молили о пощаде, но я был неумолим — впереди маячило Королевское омовение. Мы наскоро умылись ледяной водой, сунули ценные вещи в хранилище и успели прыгнуть в хвост процессии.

Часть бригады кучно уместилась в кузове пикапа, блатное отделение — на джипах, ну а мы, по-пилигримски, пешочком. Начальница всучила нам штандарты с изображением нашего благодетеля и дала ценные указания: сцепиться накрепко руками во время сутолоки и не отпускать друг друга, иначе нам пиздец. С такими вводными мыло, которое я предусмотрительно засунул в карман вместо мобильника, — ну вдруг покормят в полевых условиях, а я готов! — казалось смехотворным капризом, когда в альтернативах кайфовому досугу нарисовалась жуткая смерть в давке. Не то чтобы новость, но я старался не придавать значения… до той минуты!

Рядом беспечно щебетали такие же как и мы туристки, а воцерковлённые же ребята, похоже, повидали некоторое дерьмо и не спешили воодушевляться.

Долог ли путь я не ведал. Шёл и дивился: а где мульёны? Ау! Вокруг не набралось бы не то что четырёхсот, но и одного. Наша кучка была самой могучей.

По обеим сторонам дороги тянулись в направлении купания люди. Количество же их не превышало стандартно-индийского. На делийском Мейн базаре, например, толпы значительно больше, в любое время дня. Тут же на кону бессмертие, а людей кот наплакал!

На одной из застав наша вереница свернула вправо, сливаясь в единый поток с остальными паломниками. Образовался затор.

— Держи её изо всех сил и ни за что не отпускай! — строго приказала мне начальница, после чего её без спроса унёс людской поток.

Сцепившись подмышками, мы ждали пока организм толпы отбуксирует нас хоть куда-нибудь. На управление своим телом я в этот момент не рассчитывал.

Лёгкая тревога сменилась жуткой паникой, когда нас внесли в горловину между железными воротами: давление оказалось столь высоким, что аж спирало дыхание, а рёбра ходили ходуном. Я повернул голову и увидел полные ужаса глаза Любимой. Казалось, она вот-вот лопнет, выплеснувшись кровавым пуншем на плечи и тюрбаны окружающих.

Единственное решение: ломиться прочь из толпы, благо мы стратегически держались края. В момент, когда поток расширился, миновав заставу, я дёрнулся что есть сил в сторону, увлекая за собой Любимую. Выскочили гладко, как обмазанный маслом Бронсон из лап конвоиров. Мы посмотрели друг другу в глаза и хором вербально подтвердили всё, что в них безмолвно начертано: «Да ну нахуй!»

Подразнив ужасом, Реальность вдруг переменилась: люди, нырнувшие сквозь ворота, неожиданно вставали в аккуратные очереди и спокойно шли вперёд. Поддавшись изменившимся обстоятельствам, мы сменили отрицание на решимость, и поспешили прибиться к нашей группе. Снова.

Через пятьдесят метров свернули налево, некто повёл нас тайными тропами безлюдных закоулков мимо стен просторных, но вовсе небогатых палаток.

Один из шатров примагнитил всю шайку. Ребята начали разуваться, сбрасывая кроксы да истоптанные шлёпанцы в огромную пыльную кучу.

Ах, пыль! Я же рассказал о пыли? Той самой, настолько незримо витающей одновременно всюду, что выделять её в отдельную категорию будто бы избыточно. Ну, мы же как-то проигнорировали пространство, которое клубится между зрителем и горизонтом? Близодалье? Пустотье? Бесхожесть? Мы даже и слова-то для него не придумали, феномена как бы и нет. Вот с трухой времён, роящейся в носу и облепившей белоснежные кроссовки, ситуация похожая — ну она просто везде, поэтому и думать о ней лишний раз слишком хлопотно.

Носки по последней моде — тоже белые — осторожно щупали почву за пологом укрытия. Нога упёрлась во что-то податливое, но в ядре своём твёрдое. Ну конечно! Пыль. В точности такая, как стелилась снаружи. Пыль укрывала земную твердь внутри палатки — поразительно схожую с той, что вольно стелилась под открытым небом. Да и шатёр стоял, собственно, на улице тоже. Но в помещение мы — без обуви! Такие вот традиции. Святое ж место, Амброзий, прояви уважение! «Не лечили вы грибка стопы…» — устало пробурчу бывалый я.

Укрытие просторно, легко вмещает человек тридцать, да так, что гости постояльцам даже не помешают. Внутри с десяток лежаков, очаг и внушительный кухонный угол с мойкой, а также душ и несколько туалетных кабинок.

Обитатели же — высокоранговые са́дху — индуистские юродивые и практикующие мистики. Их семеро. На улице таких легко узнать по оранжевым одеждам, всклокоченным волосам и бородам.

На русский язык sādhu перевели через кальку с английского — holy man, что буквально переводится как «святой человек», но обозначает аскета или праведника, а классический святой, то есть канонизированный чудотворец, — это saint.

В русской печати прижилось определение «святой», поэтому обыватели заведомо ожидают экстраординарных переживаний от встречи с садху. А зря! С таким же успехом можно обращаться за просветлением к вокзальному бродяге — он легко окажется как интеллигентным физиком-теоретиком с тяжёлой судьбой, так и распоследним кровавым убийцей или тунеядцем, по внешности не угадаешь. В аскеты попадают похожим образом — просто кто угодно, нужно лишь понравиться какому-нибудь гуру, пришедшему к своему положению из любых стартовых условий, как и вопрошающий. Методом перебора добиться рукоположения не сложно, плотность населения позволяет — не возьмёт один, так подмаслишь второго.

Интуитивно понятно, что люди внутри — уважаемые. В пользу теории говорило расположение лагеря: они квартировались в считанных километрах от самой важной точки всего праздника. Ближе к бессмертию — только лодочники, но им, боюсь, не по масти награда.

Внутренняя иерархия тоже не вызывала вопросов. Основная масса дедушек лежала на простынках в одной части палатки, а самый главный восседал на десятке матрасов возле очага.

Отряд по цепочке двинулся мимо начальника в соседнюю комнату. Там пришлось потесниться, чтобы сесть, но поместились все, упираясь друг в друга разными частями тел. Вожатые объяснили, что мы ждём сигнала двигаться дальше, ибо возникли какие-то организационные заминки. К счастью, вокруг индуизм, а значит, коротать время на пустой желудок не пришлось. Внесли подносы с чашечками горячего масала чая. Первая ласточка хорошего настроения!

Паломники в порыве экзальтированного чувства то и дело вскрикивали «Хар хар Махадэв», увеличивая громкость на втором «хар» и съезжая вниз по тону на протяжном «-дэ-э-эв». Одно из таких восклицаний я запомнил ярче, ведь чуть не прыснул чаем в сидящих напротив: в районе моего затылка раздался фэнтезийный рёв духового рога! Я обернулся. Интеллигентная, болезненно худая женщина, укутанная в оранжевые ткани, с наслаждением трубила в отполированную ракушку — ша́нкху! Глаза её озоровали, пока длился перформанс, и продолжали искриться даже когда губы отлипли от мундштука. Вот как влияет на людей горячий чай поутру! Или… не чай?

Спустя ведро чаю, разлитого на залётную компанию гостеприимцами, мы тронулись дальше. Через несколько сотен метров процессия обрела воистину торжественный вид: на празднично украшенных повозках, запряжённых тракторами, двигались, сидя на увенчанных цветами тронах, важные шишки из орденов. Одна из повозок тащила и нашего благодетеля. Ежели б мы не мешкали в поисках ботинок, то заскочили бы в колесницу вместе с расторопными товарищами. Судьба же дразнилась: надел кроссовки — марш на кардио!

Отбросив путы комфорта, мы ушли чуть вперёд, чтобы посмотреть на цветение креатива соседей по ордену. Одни телеги скромно тянули на себе лишь портреты вождей, другие же красовались богато украшенными подиумами в два яруса. Рядом с каждой повозкой шли последователи, в массе неотличимые внешне: однотипные оранжевые одежды лишь изредка пестрили леопардовыми тюрбанами на головах некоторых шиваитов. Группы делились по интересам: кто-то пел, иные плясали или упирались в колесницы, будто подталкивая их, мол, давай, возничий, дуй к воде поскорее! Трактор не обращал на их капризы никакого внимания, тарахтя по-своему. И кто знает, может именно его мантра милее если не богам, то окружающим: она служит явно и без всякого кокетства.

Важнейшие участники движения, шедшие по бокам от кортежа сиятельных глав орденов, маха́нтов, — конечно же, голожопые или в трусах из тряпки мужики, вызывающе обмазанные пеплом. Человек в таком костюме зовётся на́га-баба́.

Задорнов прыгал бы от восторга: नग्न (nagna) в переводе с хинди, если верить индийской Вики, — буквально «нагой». Сформировавшиеся в Бенгалии XVI века, они составляли боевое крыло шиваитских групп, борющихся с мусульманами. Почему сражались голышом, да и голышом ли — это нужно уточнить в источниках понадёжнее локальной Википедии. Сегодня же формально должны идти по пути ненасилия, являясь санньяси, то есть отрёкшимися от мирского искателями духовного.

Вся Кумбха Мела вертится вокруг их священных задниц, окунаемых в ганго-ямуновые воды в дни праздничных омовений. На всех известных фото первая волна купающихся — именно наги. Популярный внутренний миф гласит, что своим присутствием они заряжают реки намоленными за годы энергиями, добытыми в аскетических медитациях. Радикальные же нигилисты придерживаются мнения, что настоящие наги сидят себе тихо в горных пещерах, пестуют скромный костерок и ни о каких Мелах даже не ведают. А все пришедшие?.. Ну, это, знамо дело, ряженые!

В близком к последним спектре нахожусь и я, только мне кажется, что настоящие мудрецы и подвижники сидят не где-то в горах, а, как и мы с тобой (вот совпадение, ну!), — перед компьютером, позабыв намазаться пеплом, и даже будучи нагими, не величают себя нагами. Без боевого крещения социумом любая личная трансформация — лишь иллюзия продвижения. Поэтому мы куда круче!

Можно впасть в прелесть, поддавшись на окружающий газлайтинг. Вокруг только и разговоров: от этого фонит, тот передаёт мудрость телепатически, этот согревает своей аурой. В чём заключается мудрость — окружающие не очень делятся. Видимо, что-то интимное, а значит, — всё-таки невидимо.

Но факт-то на лицо! Ходят радостные? Ходят! Атмосфера заражает? Заражает! Заряжает? И это правда! Чего и морду воротить, казалось бы? Да вот не хочется мешать Праздник с откровенным безумием. Если все вокруг сытые, в тепле и под наркотой, то они сытые, в тепле и под наркотой. Потому и радостные. Для этого не нужно рядиться монахом, аскетом или йогом. Достаточно просто не быть совсем уж гондоном. Эффект аналогичный самой жёсткой аскезе, уверяю. Самоистязания же обычно не приближают апологетов дискомфорта к этому состоянию, зато раздувают самомнение до небес, дескать, «вон у меня какой накачанный дух, с ним хоть в нирвану, но чур я первый»!

В подтверждение моих слов я видел бегущих наперегонки седомудых мудрецов, настолько поглощённых самолюбованием, которое толкало их непременно быть впереди всей процессии, что они не замечали ничего вокруг. Сверкающие же пятки бабов ослепляли восторженных зрителей благочестивым светом.

Безупречно управляющие всеми процессами организма просветлённые, в массе, не могли даже проконтролировать свою физическую форму. Если со старостью особо ничего не поделаешь — истории про монахов, посетивших по двенадцать Кумбха Мел, оставим всё-таки базарным зевакам, — то безразмерные животы, нависающие над хилыми ножонками, наверное, накачивались аскетами специально. Оно и понятно, больше святого человека по размеру — больше простора для духа, шире аура. Габаритные ребята занимали примерно половину массовки.

Отставая от графика, в рядах нагов ковыляли разномастные калеки. Чаще — с проблемными ногами. Йога с недугом почему-то не справилась. Хорошо, если не привела к нему.

Рукоположенной молодёжи — абсолютное меньшинство. Бритые юные головы сосчитал бы и детсадовец. То ли нос не дорос до утренних омовений, то ли зумеры даже в Индии всё чаще выбирают смартфоны вместо скреп.

Чилловые парни, живущие прямо тут, у Тривени, покуривали травку и потчевались опиумным маслом, щедро намазывая им расщелины ртов. Идти никуда не торопились, лишь вяло провожали процессию слезящимися от дыма глазами. Уже окунулись, что ли? Или, прибалдев, и без того всё поняли? Поди ж разбери!

Лязгнули цепи. Сцепка между трактором и телегой встрепенулась на мгновение, пока тягач перемещался от незыблемой тверди к дрогнувшему понтону. Вокруг исчезли палатки и расслабленные аскеты — это я зазевался. Идти по узкому плавучему мосту по соседству с тяжёлой техникой не очень уютно. На выбор два варианта тревог: беспокоиться за отдавленные ноги, если пойдёшь сбоку, или переживать о том, что укуренный тракторист вовремя не притормозит, раздавив меня сзади.

— Идите сюда, ребята, — словно увидев наше смятение, позвал бородатый русский санньяси, голый по пояс, — здесь безопасно.

Решив рискнуть летальным, а не калечащим исходом, мы схватились за идущую впереди телегу, став частью био-механизированной колонны.

За переправой урбанизированный ландшафт поменял форму. Напрочь исчезли палатки, сменившись длинным, во всю магистраль, проволочным забором, за которым виднелось пустое пространство в несколько сотен метров, отделяющее процессию от беснующегося в экстазе плебса. Когда говорят о несметных ордах паломников, имеют в виду ту толпу. Ощущение наступившего зомби-апокалипсиса — стопроцентное.

Люди дежурили неделями, чтобы краем глаза увидеть недосягаемых махантов и хотя бы так, зрительно или по воздуху, прикоснуться к частичке привилегированной святости. Для них, жителей деревень и городков, такая возможность — жизнеопределяющая. Любые сношения с кумирами не только подстёгивают уверенность в будущем удачном загробии, но и повышают котировки в локальных сообществах. Селфи это будет с Шахрукхом Кханом или бутылка кумбхамельской ганговухи — уже детали. Важна эксклюзивная сопричастность к чему-то яркому, другие это оценят.

А что насчёт VIP-зоны? Ну, нас проводили с комфортом. Ме́ста — хоть рожь сей. Поместился и кортеж, и торопящиеся наги, и мы, скромные путешественники. По периметру забора, без заметной логики, то тут, то там стояли полицейские, иногда даже кое-как верхом на квёленький лошадках.

В точках наибольшего скопления надзирателей трудились телерепортёры. Огромные камеры щупали проходящих своими линзами, чтобы засвидетельствовать триумф момента, надёжно запечатав шагающих в архивах телестудий. Ни одну Кумбха Мелу ещё не снимало так много людей, да и сборища такого мир доселе не видывал, даже в 2013-м.

Я отчаянно махал зрителям, живым и тем, кто станет охотиться за редкими кадрами в далёком будущем. Пусть гадают, что же хотел сказать своим видом этот красивый парень с расчваченным мылом в левом кармане бессмертной голубой ветровки с белыми полосами по бокам, уже видевшей Индию 12 лет назад? Какой аскезы придерживался удалец? Чьим орденом пригрет?.. Всё это легко могли бы узнать репортёры, но, увы, микрофон в лицо мне никто не сунул, поэтому зрителям придётся самим выдумать наиболее интригующую версию.

Приближение к Тривени Сангаму стало очевидным: вдалеке замаячила толпа. Вдруг затараторил по небу вертолёт. На его фоне, словно тигры, преклонившиеся перед дрессировщиком, притихли даже разрывающиеся от грохота мантр колонки. Открылся отсек. Из него посыпались миллионы красных лепестков.

Я запомнил этот момент будто в слоумо. Наикрасивейшее событие! Подобно рою пёстрых бабочек, юркие крылышки цветов заволокли всё небо со стороны моей перспективы. Я не считал секунды, но ждал их приземления с нетерпением. Произошло это быстро. Сочное крошево бутонов мягко стелилось на головы присутствующих. В ответ люди радовались и улюлюкали. Восторгался и я, от переизбытка чувств покрепче сжав Любимую. С её стороны упоение казалось не меньшим. Нос, запечатанный килотоннами пропущенного через него дыма, не очень-то реагировал на происходящее, но нутром я чувствовал — повеяло свежестью. Лепестки и правда сочились влагой, чем невольно вызывали ассоциации ни то с морем, ни то с росой или сельским покосом. Дорога в этом месте была густо усеяна сеном, что вкупе с обилием цветочных осадков создавало неповторимо нежное полотно деревенского ковра под ногами. Мы зашагали, подгоняемые восторгом, в толпу.

Пятачок, где коричневая Ямуна впадает в кабачкового цвета Ганг, кишел народом. Неведомой силой потоки окунувшихся и тех, кто только приближался к берегу, строго разделялись и не перемешивались. Представить такое в повседневной Индии решительно невозможно! Организоваться в единый порядок люди здесь неспособны по своей природе, органически. Поэтому объяснить образовавшиеся ровные полосы движения можно только божественным вмешательством.

Становилось не по себе. Вроде бы давки не намечалось, но гарцующие после омовения персонажи не шли — неслись вспять! Оно и понятно: вода-то ледяная, а жопы голые — скорей к кострам и спасительным трубкам!

Не в силах оценить истинные размеры столпотворения, я оказался у кромки воды неожиданно. За спинами людей не удалось вовремя разглядеть реку. Получилось, что мы посетили Тривени Сангам, самое средоточие индуистской благодати, в первой тысяче купающихся! Невероятно эпично, учитывая многомиллионный масштаб мероприятия!

Я полез чекиниться первым. Оставив ботинки под охраной Любимой, я дотопал босыми ногами по мокрому сену к самой воде, ежесекундно представляя грибковые инвазии во всех красках. «Раз в двенадцать лет — можно!» — разрешил себе я. Следом за этой мыслью я ступил в омерзительно илистую жижу священного для окружающих Ганга. Ледяными оковами вода сцепила мои голени, будто приглашая на подвиг — зайти глубже! Я отдал будущее на откуп у́дали моего религиозного чувства, мол, как скажешь, так и поступим. Оно промолчало. Ну, хоть капля азарта, не? Вернёмся же ещё нескоро! Тихо… Вот и славно, одной дурью меньше!

Нога, с усилием вытащенная из ила, зацепила дрейфующий на поверхности воды бутончик, присоседившийся между пальцами, вероятно, для красоты момента. Пока вытаскивал вторую, цветок ускакал обратно в реку — поближе к шансам на бессмертие. Не знаю уж, положено ли оно неодушевлённым?..

Любимая передала караул у столба, что рос из земли для пущего удобства купающихся, насильно разделяя потоки прихожан, обходящих его по дуге. Закатав штаны, моя брезгливая умница влилась в толпу. Мне же оставалось следить за ботинками и беспокоиться. Последнее как-то не получалось: индийцы отказались от хаоса, словно божественное проявилось для них в том, что европейцы уже давно знают, — порядок рождает прогресс! Купальщики двигались, не смешивая направлений, чем создавали благоприятную среду для одиночества давки — ей не с кем было играть, поэтому все присутствующие выжили.
Спустя пару минут, ступая по морозной землице, появилась довольная Любимая.

Бессмертие или грибок стопы? Для некоторых, тех же адвайтистов, дело простое: всё есть всё — и можно затянуться косячком! Я же голосовал за грибок, не чувствуя присутствия Иного, а в пользу микоза говорил безотлагательно появившийся фантомный зуд.

Впрочем, бессмертие тоже не стоит сбрасывать со счетов: вдруг там инкубационный период? Да и позволь-ка, я жив, потому что буквами сейчас перед тобой. Хотя источник ненадёжный, признаю!.. Возвращаясь к фактам, если бессмертие и существует, то это не больно, а ежели нет, то не больно вдвойне: мы проверили.

Стойбище тракторов оказалось неподалёку. Мы прибились к знакомой компании, чем заслужили право сидеть в колеснице! Подле трона с восседающим чернобородым мужиком пришлось изловчиться, чтобы приткнуть задницу: или на шатком канате неясного назначения, или на тонкой железной перегородке.

Паломники утрамбовывались, передавая друг другу предметы культа, — я даже подержал полированный тяжёлый посох, — а чуть поодаль громыхал уличный духовой оркестр в нарядных красных мундирах с закосом под Англию.

Я знал, что тягач дёрнет резко, ведь не так давно катался по пляжу Нячанга в кабине «Белоруса» и на старте чуть не улетел в прицеп-сеялку из открытого окна, поэтому предупредил Любимую, чтобы держалась крепче.
Мотор забухтел. Неуклюжий толчок. Мы всё ещё внутри. Едем.

Трактористы вырулили на середину тракта. Разноцветной гусеницей мы поползли обратно. Рычали моторами на земле, грохотали железом по понтонам.

«Чем же покормят?» — телеграфировал Мозгу урчащим рефреном иссохшийся к этому времени Желудок.

Пока я пленился мыслями о еде, горизонт метаморфировал. Водяную реку заменила река людская. На том отрезке, где я заприметил несметную толпу в прошлый раз, ничего не изменилось и сейчас. Однако, сидя в повозке, я мог увидеть больше, и зрелище открывалось ошеломительное. От забора и насколько хватало зрения — сонм людей заполнил пространство. Они шумели и тянули руки в сторону процессии без всякой возможности к ней приблизиться, надеясь, что махант одарит их мимолётным взглядом, но он отрабатывал на троечку.

А вдруг сгожусь и я? Не зря же зрители притащились! И помахал людям вместо маханта. Да ну, наверное, показалось… Ещё раз. Снова сработало! Стоило мне явно повернуться к сегменту толпы, улыбнуться и махнуть рукой, то кто-нибудь на той стороне обязательно это видел, тряс соседей, привлекая их внимание, и указывал на меня. Кластер взрывался громкими криками. Телефоны направлялись в мою сторону. Летели ответные приветственные взмахи. Это происходило из раза в раз.

Думаю, работала очевидная логика: если в тележке с Главным™, значит, тоже какой-то крутой перец — ну-ка мы через него благословимся. Ко взмахам прибавил ещё и воздушные поцелуи. Мне только в радость, если сотням от этого приятно!

Другое чувство приносили те несчастные, кто плёлся близ телег, собирая в подолы разбрасываемые начальниками лепестки. Мне запомнилось страдальческое лицо женщины, которая по жаре гонялась за разными повозками, чтобы ухватить головку цветочка, надеясь, видимо, на эзотерических костылях доковылять до решения своих осязаемых проблем. Гримаса трактовалась однозначно — несчастная здесь не от хорошей жизни. Буду рад, если ошибся, и теперь женщина стала главным боссом на районе благодаря своей коллекции реликвий! Кумбха ведь — фестиваль чудес!

Кортеж остановился на неопределённом участке дороги. Главарь вежливо попросил нас свалить из телеги. Затёкшие коленки гулко хрустнули, жопа, успевшая превратиться в паз для лего, облегчённо расправилась. А мы, собственно, где?
Солнце вовсю шурудило по моему телу жаркими лапами Живот, урча, требовал снеди.

В стороне показалась знакомая компания ашрамских ребят. С ними нам удалось выйти к предрассветной палатке с нага бабами. У аскетов вместо чая теперь кхир, сладчайшая рисовая каша с сухофруктами и специями, а ещё опиум да гашиш. Сверхбыстрые углеводы от господа Шивы после таких прогулок заходят лучше райских яблок. Не то чтобы я мог сравнить, но верую! Бабы́ же налегали на кайфы.

После трапезы остались посидеть у костра. Да, это контрпродуктивно, ведь на улице и так жарко, но всё для магии момента. Ну и ради масала чая, конечно же!

Маслянистые глаза юродивых лениво блуждали по белым лицам, будто проверяя степень просветления. Из индийцев вокруг — только халдей общего назначения: наркоторговец, водитель и посыльный в одном мясном футляре. Кто его барин, я так и не понял. Позже встречал этого мужика в лагере, где мы остановились.

Когда наши товарищи вдоволь надышались дымом и всласть напитались бабовской праной, мы сбились в кучку и пошли в сторону прибежища.

Перед внутренним взором красовался всеми боками безразмерный завтрак. Реальность же предложила развлечься иначе: кухню закрыли аккурат к прибытию. Затаив обиду на судьбину, я сублимировал огорчение в ярость и пошёл стирать.

Самое время оглядеться. Как вообще устроен хозблок в таком большом лагере? В чём-то он фантастически хорош! Например, я планировал опорожняться на шиттинг стрит, а получил полтора десятка кабинок биотуалетов. Да, первые походили на то, что любой из нас и представляет, когда слышит «индийский туалет» — дырка в полу, в ней говно, вокруг жижа неясного генеза. А поскольку я знаю, как ведёт себя трафик на больших выборках и что на десятой позиции он стремится к нулю, то сразу нашёл своё золото — кабинку вдалеке, ещё и оснащённую унитазом!

Хуже дела обстояли с помывочной. Притулившись к задним стенкам второго ряда туалетов, на деревянных колышках крепились брезентовые рулоны для двух душевых коридоров: женского, закрытого с четырёх сторон, и мужского, отгороженного только от женщин, но не от остального мультигендерного лагеря. Невозможно просто стянуть портки, стыдливо отвернуть хуишко от соседей и поливаться проточной водой — вокруг снуют туда-сюда люди, а страшнее того — дети!

Женщинам мылось ничуть не легче. Брезентика хватило сантиметров на 160 в высоту, да и тот провис кое-где, поэтому все матаджи, так уважительно называют женщин на хинди, мылись с дискомфортом.

Как нам объяснил приятель-кришнаит, вода — тоже бог, поэтому негоже ему в рожу совать свой корнишон. Мыться в одежде для индуистов — база, а не кринж. Хотя для некоторых правило не работает: наги светят хозяйством по поводу и без, зато одежда им не по статусу в принципе. Поди разбери, кому комфортнее.

Каждый приспосабливается как может, мы выбрали ночные вылазки в душ. После ледяной воды — а ночи в Уттар-Прадеше холодные — так приятно со всех ног бежать в сторону лежака и укутываться в два тяжёлых одеяла, крепко обнявшись на сон грядущий.

Непрекращающийся киртан задал ритм дыханию, и бодрствование мигом прекратилось.

***

Очнулись утром, оба хворые. Простуда парализовала Носоглотку, чем вызвала негодование Желудка. «Жра-а-ать!» — рокотало в центре человека. «Сжа-а-алься!» — скрипело у человека вверху. Не в силах решить этот конфликт консенсусом, мы тянули жребий страданий. Проиграла Носоглотка.

Столовая находилась в пятнадцати метрах от уборной — извечная индийская дихотомия компульсивной ритуальной чистоты и житейских нечистот.

Классическая для этих мест композиция: навес, по земле раскатаны запылившиеся ковровые дорожки — на них сидят едоки, вдоль ходят уполномоченные с вёдрами и черпаками, раскладывая еду по тарелкам.

Еда по индийским меркам аскетичная: белый длиннозерный рис басмати, бездрожжевые пшеничные лепёшки чапати, чечевичная похлёбка дал, овощное рагу с картошкой сабджи и сладости на десерт. Роскошь ситуации в том, что даже так — вкусно безумно!

Кушанья накладывают, пока не попросишь пощады. Одно правило — не брать самому, ведь жующий в индуизме метафизически зашкварен, и с общей освящённой едой может контактировать только человек чистый. С непривычки не грех чуточку застесняться, как-никак барские замашки из нашей советской культуры выжигались пылко, однако ж стоит помнить, что здесь подозвать человека с добавкой — по понятиям. Для многих эта работа даже в радость: здешние ребята, например, не местные, приехали кто откуда, чтобы получить повышение в кармической иерархии за своё служение людям на блатном фестивале. Сделать парням приятно столь малой ценой — легко! Поднимаю руку и прошу добавки. Сабджи я могу есть без остановки: машина по аккумулированию чужой благой кармы.

Солнце лютовало. Удовольствие и прогулка под таким гнётом не сочетались, оставалось сидеть в шатре, ожидая вечера.
Любимой удалось уснуть. Во время её командировки в чарующие покои Морфея ко мне подошёл один из кришнаитов, тихонечко шептавшийся до этого с коллегой в паре метров от наших лежанок, и предложил почитать вместе «Бхагавад-гиту» — самую цитируемую часть эпоса «Махабхарата», на котором стоит весь конвенциональный индуизм. Делать мне этого, конечно же, не хотелось. Религиозного чувства у меня нет, теоретически я не подкован, поэтому практического смысла в моём участии не сыскать. Фальшивить же в серьёзной опере чужой веры как-то неуместно. Разве что она авангардная: опытный хор сыграет от ошибки неофита. На том и сошлись!

Парням около тридцати. Один старше званием — в оранжевом, другой, в белом, вроде опытного послушника: больше десяти лет в теме, но по иерархии не двигается. Нужную страницу выбрали наугад и принялись читать вслух. Через строчку залезали в гугл — справиться о непонятных терминах.

Нас прервали спустя пять минут, едва мы успели разогнаться: ребят вызвали на мероприятие в лагере ИСККОН, я же по жаре не соблазнился. Договорились вечером вместе прогуляться, на чём и разбежались по подобию тех смыслов, которые так и не успели собрать на страницах священного текста.

Лежу, разглядываю то обитателей, то диалоги в смартфоне. Кто вообще проживает в кэмпе? Практически все вокруг — русские. Преимущественно женщины. Диапазон возрастов широк, но большинству около 30. Йога и чакры вписаны в их образы явно. Лица чаще напряжённые. Улыбки натужные. Есть и пара противоположных по вайбу: экзальтированных и энергичных.

Мужчины как из ларца: смурные бородатые «русичи» с залысинами. Определить возраст в такой конфигурации невозможно. Я их принимал за одного, пока однажды, очнувшись от дневного сна, не увидел три десятка человек, сидящих на полу и затянувших мантру «Ом намах шивайя» на мотив песни «Конь» группы Любэ. Тогда я и узнал, что в лагере обитают несколько похожих между собой мужчин.

В отличие от напускной весёлости кришнаитов, у шиваитов замогильная серьёзность. Будто сейчас решится если не судьба планеты, то хотя бы распутается жизнь собственная. Поскольку дело религиозное, то кто его знает, что там внутри у других происходит, может, и разрешается чего-нибудь. Мы-то, поэты, богу подыгрываем, верующие же на него уповают. Понимания здесь не достичь. Трудно серьёзно отнестись к выкладкам людей, которые ищут очищения в грязной реке.
Поэты, впрочем, тоже не без греха: бултыхаемся в словах, силясь не поднимать ил Реальности слишком сильно.

Разница между общинами видна и в общей подкованности. Пока я, человек пришлый, открывал опытным почитателям Прабхупады тайны существования акхар — базовых орденов индуизма, сторонники Шивы хорошенечко нагружали меня институциональной космогонией. Насколько качественна эта информация, мне неведомо, но порассуждать о конфессии шиваиты горазды. Искконовцы же, как показалось, шарят только в своей теме, не касаясь остального лора. Выборка моя не исчерпывающая, но личный опыт таков.

Индийцы в шатре не жили. Они лишь случайно вламывались туристами, поскольку мы квартировались недалеко от входа в лагерь. Что их привлекало к нашему жилищу, я так и не понял: напротив открыто играли киртан в большом зале, а лицом к воротам стояла огромная беседка с портретами вождей, — интуитивно более манящие точки притяжения.

При попытке выйти по нужде обязательно становился фотозоной. Даже обеспеченные индийцы, а их всегда можно отличить по одежде, редко встречаются с белыми, если не живут в туристических хабах. Как тут откажешь, когда к тебе «Сэр-пэр, извольте-с фото с нашей семьёй», и десяток тамильских или гуджаратских лиц призывно улыбаются?

В сотый раз, конечно, думаешь «Боже, ну почему я? Вон же ж идёт какой… а, собственно, какой?» Призадумавшись, понимаешь, что такой же, как и привычные им индуисты: оранжевые, бородатые, ещё и смурные. И тут выныриваю я, вызывающе необычный в своей обычности: яркая ветровка, джинсы, не тронутое солнцем белоснежное лицо. Материализовавшийся инопланетянин! Конечно же, хочется фотокарточку с таким, а не с оранжевым: бороды у местных даже покруче и ожерелья посолиднее — на некоторых аж по 20 кило — чего их, одинаковых, фоткать?

Однажды молодой мужчина обратился к Любимой:

— Чайна?

— Вот?

— Ёр кантри — Чайна?

— Раша! — хохотнув, ответила Любимая.

— А-а-а, Росиа… — задумчиво и почему-то разочарованно протянул индиец и ушёл.

Что в голубоглазой девочке с тёмно-русыми волосами китайского, мы так и не поняли.

А как же чай нам? Вот с чаем в кэмпе было туго. Заправляться приходилось через дорогу или по пути куда-нибудь. В отличие от еды, за чай брали деньги. Возможно, это спасло нас от диабета, потому что пойло аддиктивное. Взрывающийся во рту всеми вкусами, кроме кислого, масала чай порабощал волю и разум. Чашечки, так повелось, малюсенькие, русской души из них не наполнить.

Постоянным клиентам торговцы предлагали пыхнуть: так, мол, вкуснее. К отказам лояльны, не навязывались, ведь Путь правой руки, ритуальный и высокоморальный, тут всем известен, хотя и явно проигрывает в количестве последователей Пути левой, где под благозвучным термином «саморазвитие» процветают многие вредные привычки: от наркомании до каннибализма — всё, дескать, на потеху человека.

Посмолить любят и бабы́. Даже вот так, с первым встречным, улыбнувшись друг другу, предложат подурманить на дорожку, достав увесистый комок гашишу. Трезвенников среди них — единицы. Так умышленно и не вспомню, видел ли некурящих, только если мимо пробегали. Те йогины, что любят потрещать, пусть даже и без понимания собеседником сказанного, все говорили на языке шмали.

Вообще дым в безграничных его формах пронизывает Кумбху неустанно. Центральная идеологическая часть лагеря — внушительная крытая территория с аккуратными кирпичными костровищами для ягий и в половину человеческого роста свалка дров чуть поодаль. Сколько вмещалось костров — уже не вспомню, но точно десятки. Ни разу не видел, чтобы все места были заняты, но наполовину — вполне! Обычно там заседали русские, а индийцы чаще заглядывали на огонёк к группе стареньких садху, живших через тропинку в крытом шифером сарае с коптящим начерно очагом.

К моему удивлению, вполне трушные дедушки радушно принимали клоунского на вид индийского мужика, похожего на детского аниматора или заблудившегося актёра: чёрные до плеч волосы гелем струились на чёрный же прикид агхори, — кои известны широкой публике в личинах трупоедов и копрофилов, но таковыми не обязательно являются, — на шее у него висел бутафорский человеческий череп, а руки оплетали змеями кричащие хромированные браслеты. Обычно такие красавцы фоткаются с туристами за деньги где-нибудь в Варанаси, изображая святых, отчего ходят в немилости у более идейных коллег. Здесь же внешность оказалась обманчива: он подолгу сидел в коптильне с уважаемыми аскетами.

В обрывках русских фраз я периодически слышал некоторое бахвальство, дескать, «а вот я просидел у дхуни (священного очага йогов) моего гуру целый день!» Что, конечно, впечатляет безрассудством, но железобетонно запрещается онкологами-пульмонологами, так как продукты горения — лучшие друзья злокачественным опухолям в лёгких. Впрочем, куда врачам-палачам до древней мудрости!.. Да я и сам не без греха ведь.

По периметру лагеря высились двух–трёхэтажные жилые и административные помещения. Туда можно было гонять за комфортом, предварительно договорившись с постояльцами. Например, помыться в закрытом от посторонних глаз душе, а то и чего посерьёзнее!
Там же прятали от зевак ашрамского маханта.

***

Лежать в лагере трупами, даже если болеешь и очень хочется, казалось предательством всех ожиданий от поездки. Намазюкавшись солнцезащиткой, мы то и дело выбирались пошататься по окрестностям. Вдвоём или с группой. Пусть в роли зомби, лишь бы не гнить в шатре.

В компании шиваитов мы отправились в дружественный лагерь с крутящимся посреди участка двухметровым трезубцем Шивы. Рядом стояли изваяния быков из папье-маше, а чуть поодаль жевали сено живые коровки.

Повели нас не просто так: накануне здесь прошла мощнейшая пуджа по случаю астрологических выкрутасов Сатурна, пепел от которой сулил пришедшим моднейшие кармические преференции.

Мы сидели напротив внушительного линга́ма — символа божественной воспроизводящей силы в виде каменного полутораметрового цилиндра со сферическим навершием. Короче, необъятного писюна, наделённого понятным символизмом. В некоторых случаях лингам может выходить из йо́ни — круглого или квадратного отверстия. Если бы в учебнике по МХК в пятом классе мне кто-нибудь напечатал этот лор, я бы, вероятно, лопнул со смеху аккурат после телеги про «пестики и тычинки» на биологии, зашлифованной «дрочёвым напильником» на уроках труда. Ничто так не поднимает тягу к знаниям, как хороший заряд секса. Жаль, что нам впаривали скучные Месопотамии и Древние Египты.

Чуть раньше вокруг лингама бушевало знатное пекло — по периметру лежали килограммы пепла. Верующие медитировали, но спустя несколько минут всех выкурил пуджари, ответственный за алтарные службы жрец, разжигавший зловонные травы с едким дымом возле изваяний. Делать нечего, ретировались. В спешке один из проводников подсуетился и набрал в пакет добротную порцию пепла, пообещав раздать желающим после.

Духовный аттракцион на этом не закончился. Рядом, в беседке посолиднее, русскоязычный священнослужитель производил на фоне многометрового бюста Шивы красивый ритуал с окуриванием адептов огненной лампадищей, поливанием истуканов маслом и произнесением мантр. Участвовать могли все, но отвлекать людей попусту не хотелось: жрец проводил ритуал для каждого по отдельности, поэтому пребывание в клуба́х удушающего дыма, чадящего из соседнего святилища, не предвещало веселья для ждунов. Попрощавшись с командой, наша двойка отделилась в сторону прасадов.

***

Забавный факт: вдалеке от магистральных трактов представители непопулярных ашрамов настолько голодны до паломников, что бегут к тебе с полными тарелками — «реализуй мою карму, брат!» Боже, да я бы и рад, но уважил уже троих… Сухим из этой воды не выйти: отказываться нельзя — таинство же, надо хотя бы кусочек попробовать, и выбрасывать целую порцию — тоже непорядок, не только в индуизме, но и по совести. Ходишь, гордыню усмирив, воочию наблюдая своё бессилие. Всем бы помог! Да руки связаны — чай не корова с «четырьмя желудками»! Так что едок в таких условиях, может быть, себя больше познаёт, чем иной раздающий.

Известные же течения функционируют иначе. Например, любые проекты ИСККОН — отлаженные комбинаты святости. Сколько мы слышали былей и небылиц о знаменитых искконовских прасадах — не сосчитать. Однажды мы решили проверить слухи на себе.

В огромном шатре с пятиметровыми потолками располагались инсталляции с движущимися куклами под два метра ростом, разыгрывающими сценки из жития Кришны и его свиты. Отдельно, в загончике, лежали праздничным образом украшенные живые быки. Смотри, мол, Шива, тебя и здесь переплюнули, быков закормили до отвала! По соседству, в шатёр поменьше, кильками набились сторонники божества. На сцене музыканты рубили заводной аккомпанемент для религиозного песнопения — бха́джана, а жрец суетился возле богато украшенного алтаря с нарядными божествами. Людей в закутке набилось больше, чем в нашем лагере по всему периметру. А ведь мы ещё не дошли до очереди за едой!

Конечно, ловить на улице кришнаитам никого не приходилось — приходили сами. Для порядка у раздачи стоял специальный забор из досок, модерирующий толпу. Познакомились с соседями. Со всеми сфотографировались — а как же?

Четверо юношей похвастались: «Мы снимаем контент для блога». Я нашёл начинание похвальным, ведь и сам в каком-то смысле блогер.

Когда подошла очередь, преданный сунул мне в руки поднос из спрессованных банановых листьев, щедро ухнув на него риса с подливой.

— Индиан спун! — хихикала молодёжь, пятернёй накладывая в рот перемешанную еду.

— О, итс май фёст тайм! — хвастался я в ответ, становясь моделью для экстравагантных снимков, которые, я надеюсь, не увидит моя мама.

***

— Где самая вкусная еда? — пытал я каждого, с кем перекидывался хотя бы двумя фразами, составляя гастрономический маршрут для следующего путешествия.

— В Гуджарате! — уверенно кивали индийцы из разных концов страны.

Не знаю, личный это опыт или внутренний миф, но единый вектор ответов одновременно подкупал и настораживал. Вот где вкуснейшая еда России? То-то же! За молочкой поедем в Псков или Вологду, за штруделем в Казань, за консервами в Элисту… А вот как будем делить рассольник? Тут-то и передерёмся!

В Индии же всё однозначно: в Гуджарат так в Гуджарат!

***

Когда Солнце, задыхаясь в дыму, сваливало подальше, мы выбирались на охоту за чудесами. Больше всего хотелось увидеть умельцев, что накручивают на палку пипиську. Накрутив до предела, членовёрт упирал деревянные края снаряда в бёдра, чтобы товарищ вскарабкался на выступающие концы всем весом. Рутинный фокус, судя по многочисленным роликам, но оказалось, его исполнителей ещё нужно поискать! Мы не чурались и других проявлений человеческой удали: если же по пути увидим иное, то и хорошо, будет приправой к основному зрелищу.

Мы знали, что самые крутые йогины кучкуются ближе к Тривени, туда и шастали впотьмах. Чудес тела, которые являются главной рекламой йоги по всему миру, за все дни мы так и не застали. Индийские трюкачи в мегаполисах выдают куда более захватывающие перформансы, а уж современные европейские брейкдансеры и гимнасты подавно.

Особенно жалко выглядел толстый обкуренный дядька, пытавшийся, собрав толпу, удержать во рту посох, который, шельма такая, всё падал и падал. Йог на это гневался и топал ножкой. Окружающие подбадривающе аплодировали. То ли от дыма, то ли от эмпатии у меня даже намокли глаза: ну, в самом деле, палочка, не могла подыграть и постоять смирно, жалко, что ли? Посох, звякнув оземь блестящим кольцом, будто усмехнулся.

Неподалёку квартировался самый фотогеничный — Рудракша баба, он же Махант Вашишт Гири Махарадж, обвешанный, по разным данным, 20–30 килограммами ожерелий под названием акшама́ла, каждое из которых являет собой нить из 108 высушенных ребристых плодов рудракши. Такие чётки обязательно присутствуют на изображениях и статуях Шивы. Последователи за кормчим не отстают, подражая. Туристу же не стоит спешить с покупкой аксессуара — повсеместно продают пластик, поэтому лучше сходить со знакомыми индийцами за настоящей или же понравиться случайному аскету — тот и просто подарить может по симпатии.

Симпатии же удаются с попеременным успехом. То обаятельный дедушка станцует перед тобой отрывок из «Бхагавад-гиты» и не попросит денег явно, но и в сумочку принять бумажку не откажется, зато потом будет закидывать вацап фотками из своих странствий; то человек, у которого хватило духа поднять руку и не опускать её 11 месяцев подряд, изойдётся на говно из-за пробегающих детишек. Таков он — тернистый путь просветления.

А дело было так. Плутали возле Тривени Сангама, и ноги сами привели к нашему прошлому стойбищу, напротив которого отворился пластиковый занавес, и на всеобщее обозрение честного люда показал себя редкий аскет, принявший обет не опускать руку — урдхва-тапас. И когда я говорю «не опускать», то имею в виду не сиюминутный «Хайль Гитлер», а волевое решение так дальше и жить, указуя корявым перстом, заросшим витиеватыми ногтями, в даль небесную.

Как это происходит физически, я не знаю. Верующие расскажут: «силой пылких йогических намерений». Мне же кажется, что есть способ вывихнуть и заклинить сустав с помощью хитрых приёмов. Тем не менее, подвиг духа налицо! Захотел — сделал! И сам Господь не смог ему помешать.

Компания подле чудака оказалась пёстрая: рыжеодетые садху и пепельные наги — один с модными солнцезащитными очками поверх лысой макушки! Пока мы пытались разглядеть, стоит ли зрелище того, за нами образовалась внушительная толпа ребятишек — человек двадцать. Все они хотели сфотографироваться с белыми людьми, чем раздосадовали сидящих на витрине чудес мастеров духовных практик. Несуразный голый толстяк подорвался с места, схватил бутылку с водой и разбрызгал содержимое на детей, что-то вереща. Ребят сдуло, а к нам он с раздражением обратился по поводу оплаты зрелища. «Дурень лысый! — подумал я. — К тебе же буквально явился Бог Торговли во плоти, привёл двадцать человек, которых нужно было заинтересовать и мягко обработать, чтобы они стали если не твоими, то общеиндуистскими донатерами до гроба, расшарили эти фотки по всем семейным чатам, где уже готовая платёжеспособная аудитория, а ты повёлся на выгодку и сегодня хочешь копейку, похоронив не то что рубль — тысячи!»

С такими простофилями мне играть не хотелось, но Любимой жуть как понравилось. Ещё бы — первый живой чудик со столь ярким заскоком!

Сам мудрец английского не понимал, впрягся его кент:

— Доллар, доллар! — замахал он руками.

— Нет долларов, только рупии!

— Давай, — говорит, — 500!

— 500 много, давай 50! — парировала Любимая.

— Давай! — обрадовался лицедей, ведь, судя по разбросанным бумажкам, больше двадцатки никто не предлагал.

Тот шепнул напарнику, что сделка в силе, и йог мгновенно просиял: недовольное до сего момента лицо приняло вид ангельской добродетели, настолько непорочной святости, что даже православные иерархи на майбахах такую не излучают. Начал позировать и так и сяк, здоровой рукой принимая иконические позы. Отработал полтинник на славу! В конце представления он подозвал Любимую и намазал ей лоб пеплом — местные от такого в экстазе, ей же пришлось долго кривить моську из-за непреднамеренного религиозного вторжения. Когда сеанс закончился, противоречивый фокусник опять погрузился в недовольство.

Хоть в землю заройся (а прибыли на праздник и такие, державшие дхаришвари-тапас — беспрерывное стояние на одной или двух ногах, без сидения и лежания на протяжении лет!) — мне подавай фокусы с гениталиями! Поиски однажды привели нас к старым знакомым опиумным наркоманам, которые квартировались через дорогу от йога с вытянутой рукой.

Завидев нашу троицу — мы шагали с тем самым безотказным кришнаитом (назовём его Кришнаит) в компании, — пузан подозвал нас. Запахло блудняком: раз никого из наших нет, то и покормят вряд ли.

— Давай деньги на молоко! — командует.

— Сколько? — спрашивает Кришнаит.

— Столько-то пачек молока.

— Это три тысячи рупий примерно, — обращаясь уже к нам, объявил Кришнаит. — Поможем?

— Да ну, он вредный какой-то, — отказывается Любимая, — разводит на деньги, ну его в пень!

— Что-то хочется ему помочь, — не унимается парень, — есть внутренняя потребность. Попробую в лагере потом спросить, может, кто-то разделит сумму! Дело-то хорошее.

— Только на лапу не давай, — увещевает Любимая. — Всё проторчит! Вон его гуру в палатке сидит, лучше ему отдать.

Пузану расклад не очень понравился — он ушёл, фыркая, курить к тощему. А из кухни уже принесли чай с гулаб джамунами, пришлось присесть на дорожку, пока наш друг решал вопросы духовной коммерции.

В подворотне из закупоренных палаток слышался звонкий шум. Улочка была безлюдной, но музыка привлекла зевак из окрестностей. Мы примостились подглядеть. Сдвинули полог, и внутри, словно на телеэкране в детстве, что показывал диковинные ритуалы, явилось настоящее таинство посвящения в нагов!

Прихожая вмещала с десяток садху, следящих за обрядом. В проходе стояли шестеро музыкантов в жёлтых и оранжевых тюрбанах, поверх которых на ремнях крепились плюмажи из распущенных перьев; они играли на карталах — маленьких тарелках — и неведомых трещотках, хором напевая несколько фраз рефреном. То и дело один из ведущих ритуала давал начальнику музыкантов деньги. Повторялись транзакции с десяток раз. Это забавно, ведь похожую схему я однажды видел на крещении младенца в Нижнем Новгороде, когда священник, прерывая молитву, утробно указывал родителям грудничка, куда положить деньги, повторяя эти указания раз пять или шесть за время моего двухминутного пребывания в храме.

Правая часть шатра, освещаемая яркой светодиодной лампой, в прямом эфире преобразовывала двух испуганных, тщедушных юношей в таких же испуганных и тщедушных, но аскетов.

Обряд происходил сумбурно. На пластиковых стульях сидели трое старцев и один молодой дредастый мистик, чьё лицо красовалось на баннере возле входа. Как две капли амриты он походил на американского джазового трубача Тео Крокера. Внутри образованного аскетами небольшого четырёхугольника растерянно метались обращаемые юнцы, чьи тела и лица уже покрыли пеплом: то крутились, пока их оборачивали в оранжевые одежды, то бухались на колени и поочерёдно трогали стопы устроителей. В круг периодически заходили садху, подавали цветы или поправляли траекторию преклонения неофитов. В нужный момент испытуемые надевали венки на шеи руководителей.

Юноши были разными по темпераменту. Один даже приплясывал, когда окружающие занимались вторым. Второй же казался абсолютно потерянным, пепел на его щеках расступился под натиском слёз, то ли от дыма, то ли от осознания будущей ужасающей участи — сегодня нить с привычным миром для него разорвётся насовсем, не будет ни родных, ни старых друзей, и даже с одеждой придётся распрощаться, вступая в новую жизнь — с голой жопой, с пеплом на теле в качестве репеллента и SPF-крема, под постоянной накуркой конскими дозами травы, чтобы улететь куда угодно, лишь бы только не быть «здесь». Доброволен ли этот выбор, сказать сложно — обстоятельства индийской жизни порой ставят людей перед истинно эскобаровскими дилеммами, где «шо то хуйня, шо это». Но частности и не важны в контексте момента. На моих глазах происходил надлом, а трагедия там или высочайшее блаженство — уже детали. Для меня, зрителя, этот миг стал кульминацией всего Праздника. Бегущая по испуганному лицу слеза — зрелище пробирало до мурашек. Через экран такие эмоции не подсмотришь. Они витают в воздухе. Трещат эпичностью. Оправдывают любые мои неудобства, предшествовавшие Случаю. Трогают, наконец! Становится понятно, на каких стимулах процветал Колизей и столетиями полнились криками застенки инквизиции. Что завораживает, то — искусство!

Среди немногочисленных подглядывающих встретились 60-летняя европейская женщина, для которой это третья Кумбха, и 30-летний плотный индиец, снимавший священнодействие на Гоупро. Подружиться удалось с последним.

Паван представился путешественником и ютубером. Сложен он не по-индийски крепко, словно борец или кузнец, по-богатырски.

С его подачи «палатка с каким-то обрядом» обрядилась в «таинство посвящения в нагов». Подобное зрелище, по его словам, большая удача для наблюдателя. Странно, ведь казалось, что я видел такие мистерии в «оптовом» формате, когда инициировали одновременно десятки людей. Впрочем, не уверен, что там брили в нагов.

Через 10-15 минут молодой гуру вывел пацанов на улицу и повлёк в сторону Тривени. Он шёл размашисто, они семенили собаками позади.

Любимая, не желая упускать момента, окликнула троицу, мол, клоуны, ну-ка попозируйте — так это выглядело со стороны. Начальник ничего не понял, благословил её прикладыванием ладони ко лбу и поспешил дальше. Ей-богу, если бы мы с Паваном и Кришнаитом не замешкались, она бы догнала пацанов, испортив им весь вайб. На этой комичной ноте закончился один из ярчайших эпизодов Кумбха Мелы.

Паван украшал вечер хорошим английским и энциклопедическими знаниями обо всём, что нас окружало.

«Эти трилобиты — подделка! Настоящие находят в такой-то реке внутри камней, а это — керамика». «Не рудракши — мусор! Давай-ка их подпалим… Ага, смотри, торговка не соглашается, это пластик». «Сейчас февраль, а значит, аскеты для пуджи используют такую-то древесину. Да, конечно, она отличается от июльской…»

— Ты так много знаешь об индуизме, Паван. Ты верующий? — не сомневаясь в ответе, спросил я.

— Нет. Я потрогаю ноги только отца или брата и больше ни одного мужчины! — выдал витиеватое «нет» эрудит.

Паван — эко-активист. Просветительские лекции — цель его путешествия. Он достал телефон и показал нам свой маршрут в Гугле: прошёл пешком с севера Индии на юг. По пути договаривался о выступлениях перед разными аудиториями, его снимало телевидение, а собственная видеокамера обеспечивала контентом для канала. Пешие броски — не самоцель, но способ привлечь внимание к своей деятельности. Он также передвигался на поездах, посещая культурные события по всей Индии. Ах да, पवन (pavan) на хинди — ветер.

На что Паван живёт, я так и не понял. Впрочем, социальное неравенство потому и привлекательно, что даёт безграничные возможности тем, кому в этом неравенстве повезло. Богатства привилегированных классов в Индии воистину сатанинские.

Пресытившись впечатлениями, порадеть о бренном теле — обязанность! Встретить еду на улице в столь поздний час мы не рассчитывали; на лагерную трапезу же надежда оставалась. К торопыжничеству подстёгивала и среда: дышать вечером гораздо труднее, потому что коптят не только интимные дхуни, но и разнузданные костры для обогрева.
Паван впечатлился нашей многоэтажной обителью, сам он отыскал более спартанское укрытие.
Свет в трапезной ещё горел. «Живот, ну не урчи ты, идём уже!»

Что мне нравится в индуистских угощениях, так это соучастие. Ты не просто сожрал тарелку и попросил добавки, ты буквально помог дающему очиститься духовно. Это ли не благодать?

На улице мы ждали непонятно чего, и к нам подошли ребята из кухни, с которыми мы добродушно перемигивались при встрече. «Чапати, чапати!» — передразнивали они моё обжорство. «Чапати!» — хихикал я, пользуясь тем немногим набором лексики, что нас объединял. Один из них сиял феминной красотой, не поддававшейся, однако, фотографированию.

— Какие молодцы, чистоту наводят, — заметил Кришнаит, указывая в сторону кухни.

— А что они там делают? — не разобравшись в происходящем, спросил я.

— Навозом пол в столовой натирают, — объяснил парень, чуть млея.

Я поперхнулся. Трогал же этот пол голыми руками! Следом быстро вспомнил, что и готовят порой на кизяках, и стало как-то спокойнее.

Из-за угла вышел гуджаратец, накормивший нас вчера. Он фотографически похож на моего дорогого друга, фигурировавшего в прошлых текстах как Итальяшка, поэтому я узнал его без труда.

— Ах, вот и вы! — поприветствовал он нашу компанию. — Рад, что всё хорошо.

— Привет! А что с нами могло случиться?

— Ну вы обещали прийти на завтрак, я вас так и не дождался…

Удивительно, но, наевшись в его лотке невероятных пирожков да десертов, что слаще и нежнее пчелиных сот, мы и правда думали позавтракать у него. Большое счастье — понравиться повару из Гуджарата. Спросите любого индийца — он скажет, что самая вкусная еда из тех краёв. Не являясь экспертом в этом вопросе, охотно верю! Даже мимолётное знакомство с представителем кулинарии штата не оставляет сомнений в её бесконечном потенциале.

Становилось холодно. И поводом побыть вместе с компанией практически всех знакомых людей в этом пространстве, мистически примагнитившихся именно сейчас, послужил продавец чая напротив ворот ашрама. В отличие от коллег, он работал до победного. Бородатый и радушный, чаевар гостеприимно делился коноплёй и улыбкой. Мы выпили по чашечке и разошлись, пообещав увидеться когда-нибудь снова.

Мантры, играя в догонялки с дымом, распластывались по всей оси Бытия. Напевы отгоняли и сон. Не спасали ни одеяла, ни усталость. Страшнейшая простуда, усилившись к ночи, забытию не способствовала тоже.

Киртаны за хлипкими стенами шатра смешивались в полиритмический гул. Над ним вспыхивал волнами хриплый надсадный вой, но вместо имён богов я слышал лишь призыв: «К сме-е-ерти-и-и к сме-е-ерти-и-и!..» И когда казалось, что намёк понятен — куда уж громче? — голос поднимался на октаву выше, всхлипывая, уже визжал несмыкающимися связками «К СМЕ-Е-ЕРТИ-И-И К СМЕ-Е-ЕРТИ-И-И!..». Вдруг в параллельном ансамбле ускорился барабан, словно эту смерть подгоняя.

Проснуться бы! Мне вообще-то Индию ещё смотреть!

***

Паван не сомневался: мы пропадём! Поэтому он вызвался проводить нас на вокзал. Суета как будто казалась излишней — ну что мы не ездили на поезде? Но и возражать нет смысла, лишь бы ему нравилось. Договорились встретиться в 11:00, чтобы к 15:00 благополучно добраться, ни о чём не переживая.

Ходок не появился ни в 11:00 — под предлогом «не ссыте, успеем», ни в 12:00, ни в 13:00 — по той же причине… Каких только демонов ада на него не спускала Любимая! Да и я, признаюсь, побухтел. От гнева меня спасало понимание человеческой фактуры индийцев: в ней нет ничего обязательного. На законы природы я стараюсь не серчать, хотя и Солнце, бывает, пошлю на хуй…

Паван сбросил маячок: десять минут — и он на месте. По карте машинка будто и правда была вот-вот, да только не особо резво двигалась. Десять минут превратились в двадцать пять. Тут мы уже взяли ситуацию под личный контроль.

В отъезжающую из лагеря группу мы не влезли. Тук-туки не останавливались. Машины заламывали баснословно.

Пока переводили дух в тени арки входа, к старшему из кришнаитов, провожавших нас, подошёл индиец, отрапортовавшись о том, что прибыл из Вриндавана — города Кришны, и привёз оттуда кантхима́лы — бусы из дерева туласи, священного для вайшнавов, ну, или по-русски кришнаитов. Попросив благословения, индиец надел их на нашего спутника.

— Прикольно, но мои тоже из Вриндавана, — обрадовался старший, после чего набросил новые мне на шею. — Теперь твои будут!

То ли сыграла статистика, то ли мимикрия под своего, но набитый тук-тук с бабо́й за рулём остановился после этого быстро.

Прощаться с приятными ребятами, которых уже гарантированно больше не увидишь, всегда немного грустно. Обнимайся, братайся, меняйся контактами — всё это на будущее не повлияет: общим оно у вас не будет точно. Только и остаётся, что подарить улыбку, махнуть рукой и пожелать удачи.

Сепией пылинки пролетали сквозь дырявый борт агрегата и мелькали между частями тел спрессованных в нём добродушных садху. Я цеплялся глазами за мелькающие объекты и не мог поверить, что моё желание остаться здесь подольше воплотится таким уёбищным образом — опозданием на поезд.

Подвезли недалеко — до нужного поворота на мост. Даже если бы машина тут проехала, она разделила бы участь пешеходов. Толчея страшная. Люди, навьюченные тюками, медленно трюхались в оба направления. Быстрее — только вплавь.

Пока толпа нас тромбовала с четырёх сторон, Солнце прибивало ещё и сверху. Без экстрима, как у заставы на омовении, но неприятно. На другом берегу не стало лучше: машины встали декорациями, обдавая прохожих жаром двигателей.

Мы обогнули пробку. На соседних улицах автомобили хотя бы ползли. Один за другим тук-тукеры отказывали нам в услугах. Даже не называли цену, просто игнорировали. Всё усугублялось тем, что Праяградж за пределами Кумбхи — глубинка. Английский тут — язык инопланетный. На посту гаишников наладили коммуникацию через переводчик. Волшебник в погонах махнул палочкой и остановил недовольного извозчика, посоветовав нам на прощание не давать больше двухсот рупий.

Сначала мы даже ехали. Это радовало, потому что до вокзала, как казалось, рукой подать. Но на кольцевой встали намертво. Кроме бессмысленного волнения досуг располагал к созерцанию. Спешили на поезд не мы одни. Машины вокруг, от разваливающихся на ходу грузовых драндулетов до вполне комфортных внедорожников, полнились тучными людьми и бесконечным набором скарба. Кузовы ломились от чемоданов, коробок, свёртков и неисчислимых видов поклажи. Что они везут? Зачем и куда? Как будут затаскивать это в вагоны и там располагать? Люди-то не всегда влезают в поезд, размещаясь даже на крышах, какой уж багаж…

Деда за рулём ситуация злила больше нашего. Он ругался, елозил и пыхтел. Пробка его перформанс издевательски игнорировала. Не помогал даже тот факт, что мы едем после Кумбха Мелы, просветлившись. Готов спорить, в лёгких ещё оставались следы священных дхуни и миазмов великих гуру, а в подворотах штанов копошилось невидимое глазу население Ганга. Пора бы Реальности подчиниться!

Врум! Проснулись моторы. Тудумц! Бряцнули по кузовам и багажникам чемоданы. Плюп! Прокатились висцеральные жиры по ливеру пассажиров. Ожила механическая река, рёвом торжествуя, ленивым беззаконным принципом протекая вперёд.

Уравновесить беззаконие на одной из застав пришёл представитель закона — запрыгнув к нам внутрь. Так и ехали, прижимаемые его тучными коленями, занявшими почти всю кабину. По-английски он даже ни чуть-чуть, поэтому цель визита мы не поняли. Через несколько километров он слез, ничего не заплатив водителю, и был таков. Там же к нам запрыгнула миниатюрная женщина: с ней мы ехали до вокзала вместе, хотя фрахтовали вроде бы не маршрутку.

Приехали за пятнадцать минут до отправления. Водила, всю дорогу пытавшийся перекричать нас насчёт «пятьсот», упёрся и на финише. Не располагая временем, сунули сколько просит. Довольнее он не стал.

Людей вокруг — тьма. Спотыкаясь о тюки и ноги, мы решительно расталкивали блуждающих. Нужный перрон, конечно же, оказался где-то на другой стороне. Расспрашивая всех подряд сотрудников о направлении, — никто из них, понятное дело, не понимал английского, — добрались. Всего-то: перепрыгнуть через развалившиеся на покрывалах бесчисленные семейства, чтобы нырнуть хотя бы в какой-то вагон, а там разберёмся. Любимая прокладывала фарватер, я — караваном следом, еле балансируя на краю платформы из-за парусности набитого рюкзака.

Влетели в вагон. Успели! С бесполезным английским подошли к проводнику, уточнить детали. Хлопок по моему плечу.

— Почему вы меня не подождали?

Передо мной во плоти материализовался Паван.

— Как… — не верил глазам я, — как ты здесь оказался?

— Я приехал в ашрам, но вас уже не было. Я подождал и отправился на вокзал, чтобы убедиться, что вы попали на поезд. Вот, я успел зарегистрировать вам места.

Стало вдвойне стыдно, поскольку мы передали ему коды отслеживания рейса накануне и всю дорогу думали, что он ими как-нибудь из вредности воспользуется — отменит бронь, например. А он, наоборот, подсуетился, чтобы сделать нам удобно.

— Но как ты успел? Мы зашли в поезд минуту назад!

— Я знал, что сегодня ожидается огромная пробка — приехал Моди, поэтому погнал по объездной дороге и прибыл раньше вас. Я же говорил, что довезу вас. Нужно было мне довериться!

Паван, не тронувший в жизни ничьих стоп, исшагавший Индию вдоль и поперёк буквально, оказался главным мистиком Кумбха Мелы. Его умения разбираться во всех окружающих феноменах и появляться в нужную минуту, пусть это и кажется невозможным, впечатлили меня сильнее, чем все неловкие попытки пузатых святых жонглировать шестами или сутки напролёт дышать дымом.

— Дорогой, возьми хотя бы деньги, которые ты потратил, чтобы сюда добраться.

— Ни за что! Вы у меня в гостях!

Путешественник вышел из поезда, подошёл к нашему окну и заулыбался. Я приложил ладонь к стеклу, он прижал свою. Вагон тронулся, оставляя Павана и Кришнаита, Праяградж и Кумбха Мелу, еду и всех, кто её накладывал, Ганг и Ямуну, а также мечту о вечной жизни — в прошлом.

В иллюзорном же настоящем мы сидели пыльными бомжами в прохладном поезде среди опрятно одетых индийцев, ни о каком просветлении как будто и не грезивших, и тихо шелестели по рельсам в не пойми какое, но точно какое-то будущее.

А есть ли будущее у палаточного города вокруг Тривени Сангама? На многие километры вокруг него нет ничего стабильного. Когда праздник закончится, земная твердь обратится речным илом, муссоны, фигурально выражаясь, сдуют замкоподобные шатры на склады, тягачи отбуксируют понтоны на другие переправы, а люди, разметавшись по городам и странам, займутся привычной бытовухой. Все они, кроме того единственного счастливчика, который проглотит выпавшую из небесного Кубка богов каплю бессмертия — амриту!

03.02.2025 - 25.12.2025