Купава

Проводник повёл их лесом, обещал срезать путь до Ладоги, да дорогу знал плохо. Заплутал, а как понял, что заплутал — испугался и сбежал. Хельги плюнул ему вслед, но преследовать не стал. Повёл своих людей сам, по солнцу, как в море, но к закату дня, когда рассчитывал вывести прямиком к озеру — вывел к деревне.

Слово одно: деревне… Пять дворов, пять косых срубов. Добром и не пахло, так что на шестерых мужиков, вышедших встретить гостей, поглядели без интереса. Даже при том, что те сжимали в руках короткие мощные копья.

— С чем пожаловали? — поинтересовался старший из деревенских, косоглазый рябой старик.

По-варяжски он, понятно, не знал, но Хельги владел славянской речью: мамка его была с Волхова.

— Заплутали. — буркнул он в ответ. — Ночь переждать хотим.

Старик обдумал его слова, покусывая губы, будто и правда мог бы прогнать четверых воинов, и кивнул:

— Милости просим. Чем богаты…

Но Хельги, беглым взглядом скользнув по домишкам, представил духоту, тесноту и темноту, царящие внутри, и перебил его:

— На улице встанем.

Он указал на три сосны у околицы деревни, выросшие из одного корня. Староста кивнул, но быстро опомнился и поклонился. И тем себя спас: Хельги нахмурился, но смолчал.

Под сёстрами-соснами только успел затеплиться костерок, как из деревни пришёл мальчишка. Очень серьёзный, притащил плетёные из бересты короб с угощением, и Хельги ухмыльнулся: с таким делом следовало бы девку прислать, да, видать, косоглазый убоялся. А мальчишка тем временем выгрузил из короба нехитрую снедь: три кувшина забродившей ягодной жижи да хлеб. После чего он попытался улизнуть, но Хельги перехватил и силой усадил возле костра. Мальчишка тут же впился взглядом в мечи и топоры гостей. Почти без испуга, но с любопытством.

— Хельги, — по-варяжски проворчал Торстейн, нюхая то, что пузырилось в кувшине. — А не сходить ли нам до косоглазого?

Братья Свейн и Эйрик принялись бубнить, соглашаясь, но Хельги им не ответил. Он ковырнул ножом твёрдую, как деревянную, краюху хлеба, постучал по ней рукоятью. И спросил у мальчишки:

— Косоглазый ваш жратву вперёд людей жалеет? А как осерчаем?

Мальчишка надулся, став похожим на растрёпанного тощего воронёнка, обхватил себя руками и пробурчал:

— Нет у нас ничего лучше… — он выдержал паузу и добавил: — Господин.

Торстейн, Свейн и Эйрик покатились от хохота. Они по-славянски не говорили, но некоторые слова знали. И дико веселились, когда Хельги называли господином, хотя и сами не могли бы сказать, чего в этом смешного.

— Лес. — Хельги обвёл вокруг себя рукой. — Грибы, зверьё, ягоды. Нет, не догадались сами?

— Мы в лес не ходим. С лета ещё. — отозвался мальчишка.

Потом шмыгнул носом и добавил угрюмо:

— Как Купавка сгинула да вернулась, двое мужиков и баба в лесу пропали. Вот Крив и запретил…

Хельги поглядел на мальчишку и отложил хлеб в сторону:

— Чего-чего Купавка? Ну-ка, расскажи…

***

Мальчишку шатало, он стучал зубами и шмыгал носом, но провожатый из него всё равно вышел лучше, чем тот, что обещал Хельги короткий путь. По крайней мере, к болоту, небольшому, но по уверению мальчишки — глубокому, они вышли быстро, ещё не успел догореть закат.

Хельги оглядел зыбкую зелёную поверхность и передёрнул плечами. В море-то тонуть — судьба незавидная, больно и страшно, а уж тут…

— Здесь ваша Купавка сгинула? — тряхнул он мальчишку, которого крепко держал за шиворот, чтобы не сбежал.

Но ответить тот не успел, только тихо завыл, когда с болота донёсся тонкий плачущий голос:

— Купавка сгинула…

Хельги не отступил. Заставил себя не отступить. И мальчишку не выпустил. Он сощурил глаза, пристально вглядываясь в быстро густеющую темноту над болотом. И когда увидел тонкий дрожащий силуэт, приближающийся к ним, не вызывая волн на поверхности вязкой жижи, взялся за рукоять меча.

— Сгинула Купавка…

Когда Хельги смог различить лицо утопленницы и длинные волосы, свалявшиеся в колтуны, но всё равно спадающие до самых пят, он тряхнул пискнувшего от страха мальчишку и достал меч из ножен. Не замахнулся, не указал в сторону Купавки. Просто позволил клинку поймать лунный отблеск. И этого хватило. Утопленница встала.

— Тебе чего на дне не лежится? — обратился к ней Хельги.

— Гребешок… — тихо ответила Купава. — Милый подарил, постылый отнял, спрятал, любуется теперь, вспоминает Купаву…

Она провела ладонями по волосам, показывая Хельги колтуны и комья грязи, застрявшие между локонов, и добавила:

— Красивая хочу быть… Чтобы не кричали, как меня встретят…

«Вот уж вряд ли!» — чуть не вырвалось у Хельги, но он вовремя успел прикусить язык. Вместо ответа он кивнул и, провёл кончиком меча линию, отделяя конец тропинки от болота. И отступил, пятясь, под деревья. Он шагал спиной вперёд достаточно долго, чтобы увидеть, что Купавка приблизилась к отмеченной сталью черте и встала перед ней, причитая и воя.

***

— Правда?! — у Торстейна горели глаза, а голос аж хрипел от нетерпения. — Своими глазами видел?! Драугриха!

Он даже вскочил, чтобы сходить самому до болота и поглядеть на невидаль, но Хельги заставил его сесть:

— Нечем там любоваться!

И вместо того, чтобы бежать к болоту, варяги обступили мальчишку, который уже и не рад был, что заговорил с чужаками.

— Милый, постылый — это кто? — требовательно спросил у него Хельги. — О ком Купавка говорила?

Мальчишка долго сидел молча, хлюпая носом и глядя на костёр, лижущий красно-рыжими языками валежник. Он упрямился долго, и ещё невесть сколько давил бы из себя молчание, если бы не Эйрик. Изобразив злой отрывистый рык, он выхватил из чехла на поясе топорик с короткой рукоятью и с трёх шагов всадил его в одну из сестёр-сосен. Деревья отозвались возмущённым гулом и посыпали варягов и их пленника иголками и шишками.

И мальчишку прорвало. Дрожа, как от озноба, он затараторил, часто перемежая слова со всхлипами:

— Завид! Завид её милый! Взял Купаву за себя, как конец весны был!

— И кто такой Завид?

Мальчишка не ответил сразу, и Хельги пришлось тряхнуть его, чтобы он ответил:

— Сын Крива-старосты! Вот кто!

Хельги перевёл сказанное мальчишкой своим людям.

— Думаешь, косоглазый её… — начал было Свейн по-варяжски, но его прервал крик мальчишки:

— Крив Купавку обидел, а она добрая была! Вот в болото и прыгнула!

И Торстейн, тряхнув кулаками, воскликнул с проснувшимся азартом:

— Чего, тряхнём косоглазого?! Тряхнём, Хельги?!

***

Староста как будто знал, что к нему придут. Лучину не жёг, но и спать не ложился. Когда Хельги саданул кулаком по двери, отозвался сразу же:

— Некуда вас пустить! Коли в лесу увидали чего — я о том не ведаю!

А потом дверь слетела с петель и с грохотом рухнула внутрь дома, придавив старосту к полу. Хельги с удовольствием шагнул на неё, встал, уперев руки в бока, и спросил:

— Гребень её где, гниль?

Но чтобы Крив перестал отпираться и сыпать проклятиями, ему ещё пришлось дважды на двери подпрыгнуть, пока Свейн с Эйриком, бранясь сквозь зубы, удерживали Завида, рвущегося в драку. А когда староста выполз из-под двери и покорно направился искать гребень Купавы, Хельги ткнул его сына в грудь кулаком и рыкнул:

— Ты где был, когда твоя жена сгинула?!

И Завид как-то разом осел и сдулся. Он повесил голову, ссутулил плечи и, не спросясь, пристроился позади людей Хельги, когда они направились к болоту в сопровождении мальчишки и Крива.

— Он меня в Ладогу отправил, наше добро торговать… — бормотал Завид. — Ступай, говорит, сын, а за твоей Купавкой мы приглядим. Ступай, сказал, ступай! Торгуй, да не приходи, покуда всё не будет продано! В Ладогу, в Ладогу отправил, ступай, говорит… А-а-а, отправил меня в Ладогу…

Но по мере того, как они приближались к болоту, речь его становилась громче, а слова менялись. Расправив плечи, он почти выкрикивал на ходу:

— Тебе-то какое дело, варяг?! Ты мимо пройдёшь, да исчезнешь, а нам тут жить! Крив нас много лет за собою вёл! Берёг, наставлял! И что?! Из-за какой-то девки…

Но на него никто не смотрел. Даже сам Крив, несущий простой деревянный гребень, двумя руками прижав его к груди, словно тот был хрупким, как птичья косточка. Староста молчал, напряжённо сопел и так яростно моргал косым глазом, что Хельги даже коснулся рукояти меча с короткой молитвой. Просто на всякий случай, мало ли…

В самом конце тропы Завид наконец заткнулся. Встал, скрестив руки на груди и расставив ноги. Уставился исподлобья на то, как Хельги толкает его отца в сторону болота:

— Иди, отдай ей! Она успокоится, перестанет людей твоих убивать!

Крив не желал идти, а Хельги не желал тащить его силой. И потому увещевал:

— Ты староста, косоглазый! Давай, спасай свою деревню!

И Крив сделал шаг. Потом второй. Пошёл увереннее, приближаясь к болоту, и даже нашёл в себе смелость позвать:

— Купавка! Подарок тебе принёс! Прими, не обессудь!

— Снохач! — зашипел мальчишка, стоящий рядом с Хельги.

И Хельги махнул рукой, подавая знак.

Пущенная Торстейном стрела коротко пропела в воздухе и ударила Крива в основание черепа. Уже умерев, он сделал ещё шаг и только после этого повалился на одно колено. Гребень выпал из его рук и в одно мгновение исчез в болоте. А потом староста рухнул на зыбкую зелень, разбрызгав липкую грязь.

Мальчишка издал булькающий звук, не то от ужаса, не то от восторга. А Завид вдруг завопил, прыгая к Хельги и тряся сжатыми кулаками:

— Да тебе-то, тебе-то что! Какое тебе-то дело!

Топорик Эйрика раскроил ему затылок с тихим металлическим отзвуком, и Завид так и не услышал ответ Хельги, который тот озвучил на славянском языке:

— Когда моя мать сгинула и вернулась — её освободить некому было.

Он помолчал, глядя, как Эйрик пытается выдернуть своё оружие, застрявшее в кости, и повернулся к мальчишке:

— Ты! Путь до Ладоги знаешь?