Купе без номера

Мила едва не упустила поезд.

Вереница болотно-серых, с росчерками алого, вагонов, казалось, убегала за горизонт. Проталкиваясь сквозь кучкующихся на перроне пассажиров, Мила пыталась угадать, кого судьба пошлёт ей в попутчики. Хорошо бы девчонок, болтливых и весёлых. Или женщин – только не возрастных. Возрастные храпят. А то и вовсе достанется пустое купе. Она будет слушать «КиШа» без наушников и смотреть на планшете «Ван Пис». Ведь может ей хоть раз подфартить? Мила глотнула волглый, пахнущий сажей воздух: ох вряд ли. С попутчиками ей постоянно не везло.

Так и вышло. Седьмое купе было заполнено с избытком. Нижнюю полку облюбовала старушка-моргунья, и не одна, а с внучком. Старушенция шустро крутила головёнкой, похожей на подгнившее яблоко в седом парике, словно переводила носиком стрелки на невидимых часах. Сквозь волосёнки просвечивал розовый, как заживший ожог, череп. Карапуз пробовал на зуб пластмассового динозавра. Приметив экран над входом, старушенция по-птичьи воскликнула:

– Эт что ж, и телевизеры в поездах теперя?

– Это компьютер, – развязно протянул с верхней полки мужик лет пятидесяти. Он уже успел раздеться до кальсон и лежал на боку, посматривая на соседей. На его вислых сиськах цвели сливовые татухи. Запах курева от мужика шибал в ноздри, как нашатырь. Блеснув стальным зубом, мужик облизал взглядом топчущуюся на входе Милу с ног до головы, отчего ей нестерпимо захотелось помыться, да и постираться заодно.

– Компьютер! – возопил карапуз. От горшка два вершка, а рёву как от тепловоза. Мила поморщилась. – Ба, хочу компьютер!

Мила забросила на верхнюю полку рюкзак и повесила куртку. В этот момент ночной поезд «Москва-Мурманск» тронулся. Начался долгий путь домой.

– Ба, можно компьютер?!

– Телевизор это, – сказал подошедший проводник. – Здравствуйте, повторная проверка документов, пожалуйста.

Четвёртый пассажир, парень с нижней полки, подал паспорт. Мила бросила на парня беглый взор. Парень был помладше её, возможно, студент-старшекурсник: долговязый, сухощавый, в очках, с ранней проседью в смоляных волосах и шрамами от угрей на гладко выбритых скулах. Толстовка, серые джинсы и стоптанные туфли с каймой жирной грязи на подошвах довершали образ. Короче, не во вкусе Милы. Зато он не казался напряжным, как другие соседи. И на том спасибо.

– Эт что же, телевидение можно смотреть? – завелась старушенция. – И Малахова?

– Обычно да, – поведал словоохотливый проводник, листая паспорт студентика. – Но пока нет. Во всём поезде проблемы с сигналом, Бог знает, отчего. У нас и камеры половина повылетали в вагонах, заменить – никак. Санкции!

Проводник взял паспорт у Милы.

– Людмила Барбакова, – прочёл он вслух. Мила прикусила губу. Она не горела желанием открывать имя чужим людям, ещё и малоприятным.

Проводник закончил проверку, объяснил, как пользоваться биотуалетами, и продолжил обход. Мила попросила возможности переодеться. Студентик безропотно вышел, а мужик со стальным зубом борзо заявил:

– Переодевайся, палить не стану.

– И всё же, – возразила Мила, внутренне сжимаясь, как всякий раз, когда приходилось настаивать на своём.

– Чё я там не видел, – сказал, как сплюнул, мужик, но с полки скатился и вывалился в коридор, отерев Милу дряблой сиськой – типа случайно. К исходящему от него табачному смраду добавился мимолётный душок свежего пота.

«Скот», – подумала Мила.

– Пойдём, Вадичек, пойдём, сладкий, купим тебе шекаладочку. – Старушенция увела внука. Мила захлопнула дверь и засуетилась: расстелила одеяло на верхней полке, переоделась («Не слишком ли футболка в обтяжку? неужели поправилась?»), сунула в карман кошелёк и отправилась в туалет.

Когда вернулась, соседи уже устроились на своих местах, как куры на насестах. Вадик под бочком у старушенции мусолил «Алёнку». Мила скинула кроссы и забралась наверх, копчиком чуя, как ощупывает её попу вязкий взгляд Скота. Мила не считала себя красоткой, и парни не пускали слюни ей вслед, но сейчас мужское внимание её совершенно не радовало. Она юркнула под одеяло, не сняв трико – и не только потому, что в купе было холодно.

Тем временем студентик, казавшийся самым беспроблемным, стряхнул туфли, и по купе расползлась колбасно-кислая вонь потных ног. Миазмы воспарили к потолку, и Миле почудилось, что свет плафона затянуло марево, как в сауне.

«Комбо», – горько констатировала она.

– Мать, щёлкни там, – велел Скот и, покосившись на Милу, добавил с нажимом: – Если ни у кого претензий нет.

Съёжившись, Мила отвернулась к стене.

– Доброго сна, – проворковала старушенция, выключая свет.

Но доброго сна не случилось. Скот оказался отменным храпуном. Казалось, бензопилой наживую потрошат борова. Мила заткнула уши берушами, но без толку: гортанный клёкот прорывался сквозь затычки и бурлил в голове, как кипяток в котле. К Скоту подключилась старушенция, хотя её всхрапы тянули лишь на подпевку главному исполнителю. Вадик безмятежно попукивал.

Вдосталь намучавшись, Мила не выдержала и ткнула кулаком в край соседской полки.

Рулады оборвались, и в темноте свирепо засверкал стальной зуб.

– А чио? – огрызнулся сосед.

– Вы можете как-то повернуться? Вы храпите, и я не могу заснуть.

– А чио? Спать хочицца?

– Хочется, представляете?

– Ну раз хочицца, то и заснёшь, – заявил Скот громко и погано.

Мила не нашлась с ответом. Просто таращилась на чёрный, со стальной искрой, кочан соседовой башки, а Скот таращился в обратную. Проиграв игру в гляделки, Мила, наконец, отвернулась и зарылась в натянутое по макушку одеяло. Однако злой шёпот: «Выдра пучеглазая» настиг её и там.

И нет, она не заснула, невзирая на «хочицца». Храп возрос до неприличия: будто Миле сунули под подушку отбойный молоток. Ночные остановки поезда подбадривали её тумаками. Грёзы наяву, донимавшие остаток ночи, напоминали бред. Всякий раз, когда Мила проваливалась в беспамятство, которое никак нельзя было назвать сном, ей мерещились стылые руки, во множестве растущие прямо из матраса. Они лягушаче лапали её под майкой, отчего Мила резко приходила в себя. Некстати вспомнилась страшилка из детства, объясняющая, откуда на казённых матрасах пятна. Случается, пассажир умирает во сне, и, если жара, ехать долго, а попутчиков в купе нет, труп бедолаги протекает. Матрас после такого не выкидывают – не напасёшься, – а стирают и возвращают в строй. Приляжешь на него, и готово: заболеешь, а то и помрёшь. Милу так и подмывало заглянуть под простыню.

Наконец, из-под шторки стала просачиваться утренняя муть. Мила осовело пересчитывала пятнышки на стене – то ли следы краски, то ли козявки прежнего пассажира. Её ждали сутки, вторая ночь и утро в дивном обществе Вадика, его бабули, вонючки и быдлана с несомненно уголовным прошлым.

***

– Давай, Ваденька, писяй, писяй, маненький.

Мила не поверила ушам, а когда посмотрела вниз, то и глазам: малец со спущенными портками стоял на полке и тряс пипиркой над пластмассовым горшком. Брызнула жёлтая струя. Нависшая над Вадиком старушенция внимательно контролировала процесс.

Скот свесился со своего лежбища и хохотнул:

– Богатырь, Вадька! Пипюн, как у коня Чапаева! Вырастешь – все девахи твои!

Старушенция польщённо зарделась.

– Есть же туалет! – вырвалось у Милы, которая за бессонную ночь накопила максимальный запас раздражительности.

– Там антисанитария! – взвилась старушенция. – Туда и взрослому войтить страшно!

– Алё, сова кислая, – поддержал Скот. – Сходи пробздись. Что ты людям настрой паскудишь?

Старушенция одобрительно крякнула. Вадик же, обронив пару капель мимо горшка, дозволил бабке натянуть портки на свои царственные бёдра.

Одурелая и вялая, Мила сползла с койки и, прихватив клатч, вытекла из купе – кисель киселём. В коридор из окон вползала густая ноябрьская хмарь. У туалетов теснились пассажиры в изжёванном исподнем. Спотыкаясь и цепляясь за поручень, Мила поволоклась туда, где очередь казалась поменьше. Снаружи туман вылизывал стёкла сизым языком и тянулся строй ощипанных берёз. Они походили на зубочистки великана, которые тот, использовав, повтыкал в насыпь. Из приоткрытых купе доносились бормотание и детский визг, ударило в висок «И снится нам не рокот космодрома!». Над головой настырно вилась ошалелая осенняя муха.

Мила заглянула к проводнику узнать, нет ли свободных мест в других купе.

– Нету! – радостно откликнулся проводник. – Ни в женском, ни даже в мужском! – Он подмигнул, будто призывая Милу оценить незатейливую шутку.

Растирая плечи, Мила отстояла очередь в туалет. В туалете оказалось ещё холодней: будто в ящике морга, поставленном на попа. Мила делала дела, а ноябрь стучал в окошко, умоляя впустить. Вагон швыряло, и Мила едва не саданулась лбом о зеркало. Она умылась ледяной водой, надеясь взбодриться, но от этого только заныли зубы.

В коридоре её дожидалась знакомая муха, да не одна, а с подружкой. Будто насмехаясь, они так и норовили усесться на щёку или нос, пока Мила ковыляла обратно. Возвращаться абсолютно не хотелось. Отторжение росло с каждым шагом.

На полпути из приоткрытого купе вылетела третья муха и приземлилась Миле на лоб. Мила с отвращением стряхнула с лица её клейкий поцелуй. Заглянула в купе и замерла, заметив свободное место. Нижнее.

За дверью было темно, совсем как ночью, и даже свет из коридора мялся на пороге, не смея проникнуть дальше. Светловолосая девушка лет двадцати сидела у зашторенного окна, держа перед собой книгу. Делала вид, что читает – не могла же она и вправду читать в такой-то темени? На ней были немодная вельветовая юбка и бежевый свитер с оленями – когда Мила ходила в детсад, её мама носила похожий.

На верхней полке восседала в позе лотоса длинноволосая брюнетка в джинсовой рубахе и джинсовых шортах. Проводки наушников спускались от её ушей к mp3-плееру, выглядящему так, словно его купили в антикварной лавке. Брюнетка помахивала головой в такт музыке – резко, коротко и зло, точно забивала переносицей гвозди. С каждым махом в левой брови и в носу девушки поблескивали булавки.

Третий пассажир – или пассажирка – лежал на соседней полке, с головы до пят закутавшись в одеяло, как гусеница в кокон.

– Девчонки, привет. – Мила робко заглянула в купе. – Извините. Это место у вас свободно?

Блондинка оторвалась от книги, брюнетка вытащила наушники из ушей. Обе уставились на Милу: блондинка, нахмурившись, брюнетка с кривой усмешкой.

– Ещё одна, – наконец сказала блондинка простуженным голосом. Она напоминала Миле Хлою Морец. – Надо же!

– Чё как, – отозвалась брюнетка низким хриплым голосом. С нервом, сказала бы мама. Брюнетка никого не напоминала Миле, разве что была сногсшибательно, благородно красива.

Кокон из одеял на соседней полке завозился, но не развернулся.

– Ну подваливай, раз такие дела, – добавила брюнетка.

Мила, наоборот, захотела уйти. Ей стало неуютно, как бывает, когда промочишь ноги или трусики сползут. Она подалась назад и окинула взглядом некстати опустевший коридор. Смутная тревожащая мысль мелькнула на задворках её сознания и канула в омут небытия, так и не сумев оформиться.

Чего-то не хватало.

– Залетай! – Брюнетка махнула рукой. Её улыбка сделалась шире… и хищнее. Помада брюнетки была черна до синевы, как и лак на ногтях. Тушь густым пеплом лежала на её вéках, и на миг Мила увидела вместо глаз брюнетки выжженные дыры.

Мила безвольно шагнула за порог. Беспокойно оглянулась на вход, ставший выходом, и ей почудилось, будто он стремительно отдаляется. В голове поплыло. Мила поспешила упереться рукой в верхнюю полку. Из наушников брюнетки громыхал тяжеляк. Музыка звучала неестественно громко. А вот бубнёж пассажиров и лязг колёс, напротив, стихли, точно Мила с ночи не вынула беруши.

И вдруг до неё дошло.

«У купе не было таблички с номером»

– А проводник говорил, свободных мест нет, – сказала она, чтобы не молчать.

– Так уж и нет? – Брюнетка, казалось, развеселилась ещё больше. – Мы для тебя всегда место сыщем, булочка. Хошь к нам? Здесь так отпадно!

«Отпадно», – отметила Мила. Последний раз она слышала это слово от ведущих старых шоу MTV.

– Да не хочу навязываться, спасибо, – сказала она с насквозь фальшивым энтузиазмом, а про себя добавила: я хочу свалить из вашего купе. Хочу держаться от него подальше.

Она попятилась к выходу. Шаг, другой… третий. Выход не приближался! Словно купе растянулось кишкой, удерживая её в резиновых и вязких оковах. Она оглянулась так поспешно, что в голове опять помутилось, а в глазах заплясали мошки. Выход был прямо перед ней, протяни руку и коснёшься окна в коридоре – скользкого, холодного… реального.

– Уже уходишь? – ударил в спину смешок брюнетки. – Так невежливо, булочка. Так не годится.

Мила в панике обернулась, убеждённая, что сейчас из тьмы протянется белесая пятерня, чтобы цапнуть её за волосы. На миг она действительно увидела: чешуйчатая воронья лапа режет воздух, промахивается и когтями, длинными и изогнутыми – когтями ведьмы, – полосует по глазам. Сердце Милы заколотилось о рёбра, будто брошенный в пересохший колодец камень, который всё бьётся и бьётся о каменные стены, не достигая дна.

Брюнетка сидела на подушке и поигрывала проводком наушника.

За спиной Милы раздался чмокающий шлепок захлопнувшейся двери.

– Видимо, придётся задержаться. – Блондинка отложила книгу и посмотрела на Милу почти сочувственно.

– Йу-ху! – проорала брюнетка без всякого стеснения.

Мила навалилась на дверь. Та не поддалась. Отказываясь верить, что попала в передрягу – хотя от живота уже стремительно поднималось пламя паники, – Мила рванула защёлку. Тщетно. Только костяшки пальцев об неё ободрала. Она заколошматила в дверь кулаками.

– Помогите! Помогите!

– Обожаю! – томно протянула брюнетка.

Мила развернулась. Брюнетка откинулась на локтях, расплескав волосы по одеялу. Её голова тонула в них, как в нефтяной луже. Мила видела это отчётливо сквозь мрак, как, вероятно, видят ночью совы – всё видела, – но вместо изумления испытала ещё больший ужас. Кожу на лбу защипало от испарины. Стены купе стиснули Милу, будто желудок чудовища. Она вжалась спиной в дверь.

– Отстаньте от меня! – В собственном голосе Мила слышала отвратительное подвывание, после которого пощады точно не жди. – Пожалуйста! Кто вы такие?!

– Мёртвые, – ответила блондинка. – Мы мёртвые этого проклятого поезда.

– «Эй, кочегар, спеши, спеши на север! Сегодня ночь ясна, как пахнет трупом ночь!» – продекламировала брюнетка и расхохоталась, запрокинув голову назад. Когда она снова посмотрела на Милу, от её веселья не осталось ничего. Улыбка превратилась в алчный оскал.

– Ладно, Жень, хватит игр, – сказала она внезапно осипшим голосом.

– Не дёргайся. – Блондинка – Женя – поднялась из-за стола. – Так всё закончится быстро.

– Откройте дверь, девчонки. – Мила попыталась говорит твёрдо, но вышло хуже некуда. – Это не смешно.

– Схватываешь на лету, – согласилась брюнетка, свешивая ноги с полки. – Ни хуя это не смешно.

Она сладко потянулась. Хрустнули кости – разве могут хрустеть кости у призраков? Мила ухватилась за эту обнадёживающую мысль, чтобы не сорваться в истерику. «Они не мёртвые не призраки призраков не бывает они ничего не сделают мне в поезде где полно людей всё это розыгрыш жестокий ро…»

Женя резко подалась вперёд, сграбастала её за плечи, и из горла Милы вырвался, раздирая связки, истошный вопль.

Лицо блондинки изменилось.

Её нос провалился в зияющую дыру с рваными краями, в которой пульсировало и билось багровое. Очки съехали с исчезнувшей переносицы на верхнюю губу. Кровь в три ручья стекала по рту, подбородку, горлу, оленям на свитере – казалось, блондинке повязали на грудь коричневый слюнявчик. Из дыры несло тёплым сладковатым смрадом сырого мяса. Блондинка утратила всякое сходство с Хлоей Мориц и теперь напоминала Миле Эминема, который в образе Майкла Джексона гоняет по полу свой отвалившийся нос. Вопль Милы готов был переродиться в смех, но вместо этого она закашлялась. Наверное, к лучшему – начни она хохотать, не прекратила бы, пока не сошла с ума.

– Он отрезал мне нос тупыми ножницами, – проквакало страшилище. В дыре посреди лица клокотали карминовые пузыри. – И залил рану кипятком из «титана». Я не могла шевельнуться, он вколол мне какую-то дрянь, но я была жива, и я чувствовала. Так что мы сделаем. И никаких тебе, блядь, розыгрышей!

Из-за её плеча показалось лицо брюнетки. Выплыло подобно сифилитичной луне – безглазое. Казалось, брюнетка безмолвно воет сразу двумя круглыми слюнявыми ртами, только рты эти распахнулись под бровями и слюна в них – алая.

Продолжая задыхаться от кашля, Мила рухнула на колени. Из её глотки летели брызги, из носа – сопли. Пальцы до ломоты сдавили клатч. Мёртвые

(этого проклятого поезда)

склонялись над ней медленно, как в дурном сне. Мила взмолилась, чтобы это и вправду оказалось сном, чтобы она проснулась под храп соседей по купе.

– Моя очередь, – каркнула брюнетка, разрушая её надежды. Схватившая Милу тварь посторонилась, пропуская безглазую. Мила зажмурилась.

Ничего не происходило.

Спустя вечность она осмелилась взглянуть.

Третья пассажирка кошмарного купе выпростала руку из-под одеяла и удерживала брюнетку за плечо. Мила услышала сдавленное, но настойчивое мычание. Показалась и спряталась голова, но Мила успела заметить растрёпанные пепельные волосы, иссиня-бледное лицо с широко раскрытыми, ошалелыми, как у подстреленной косули, глазами и ртом, из которого на подушку стекала кровь.

«Совсем девочка… Лет пятнадцать, а то и четырнадцать!»

Девочка без языка.

– Ева, что? – спросила брюнетка. Из её голоса исчезла звериная хрипотца, он стал грудным и ласковым. Казалось, брюнетка совершенно забыла о Миле. – Не пойму.

Нетерпеливое мычание повторилось. Ева отпустила плечо брюнетки и указала сперва на Милу, затем на дверь. Описала круг.

– Мне, вроде, ясно, – сказала блондинка. Её лицо сделалось прежним. Очки вернулись на нос. Олени неслись по незапятнанному шерстяному полю. – Готова откупиться?

Мила не сразу поняла, что спрашивают её.

– А?.. – Челюсть дрожала, зубы отбивали морзянку.

– Обмен! – вспылила брюнетка. – Приведи кого-то вместо себя. Тётьку, дядьку, дедку! Снежного человека! Нам монопенисуально… Эх! Жень, – обратилась она к подруге, наткнувшись на стеклянный Милин взгляд, – Ну дохлый номер. Эта тупая, пиздец.

– Да нормально. – Блондинка взяла Милу за плечи. Та вздрогнула, ожидая опять увидеть посреди лица мёртвой девушки багряный кратер с проступающими в мясе осколками костей. И хотя этого не случилось, легче Миле не стало. – Я Женя. Инга. – Женя указала пальцем на брюнетку. Брюнетка хмыкнула. – Ева. – Палец вверх. – А ты…

– Мила, – ответила Мила вопреки воле, словно знание имени даровало мёртвым власть над ней.

– Будем знакомы. – Женя слегка стиснула её плечи. – Ты не в обиде за наш, э… резковатый приём?

– Одно скажу, – попыталась пошутить Мила. – Хорошо, что я успела сходить в туалет.

Инга закатила глаза, но Женя улыбнулась – мягко и невинно. Именно так, подумала Женя, улыбался волк под дверью домика семерых козлят.

– У нас были причины. Ты бы поняла, окажись на нашем месте, чего мы тебе, естественно, не желаем. Нас всех убили. В этом самом поезде. Я упоминала?

– «Злой маньяк гуляет на сва-бо-де!», – немелодично пропела Инга.

– Я ехала одна в своём купе. – Лоб Жени прорезали глубокие складки. – Я и Гарри Поттер. Думала, мне повезло. Я прочитала две трети книги, когда вошёл тот и… вот я здесь. Так и не узнала, чем закончилась книжка. Глянь.

Она оставила едва дышащую Милу и взяла со столика пухлый томик. По обложке летел на метле Мальчик, Который Выжил. Очки Гарри съехали на кончик носа. Мила невольно вспомнила, как повисли на губе очки Жени, когда она

(изменилась)

изменилась.

Женя раскрыла книгу. Текст обрывался на середине той страницы, где Гарри с друзьями пытался пробраться мимо пса Хагрида. Женя перелистала перед Милой страницы до самого конца, и все они были пусты. Ни волшебных испытаний, ни стычки с Квирреллом, ни даже информации от издательства. Сплошь нетронутое поле желтоватой бумаги. Мила, считавшая, что истощила запасы изумления, отпущенного ей природой, открыла рот.

– Инга говорит, у книги были продолжения, а ещё экранизация. Но она таким не интересуется и что дальше, не рассказала.

«˝Философский камень˝, – собрала Мила в кучу расползающиеся мысли. – Первое ˝росмэновское˝ издание. Прошло… сколько? Больше двадцати лет?!»

– И я была одна, – нехотя поведала Инга. – Отрывалась под новый Nightwish. Дошла до третьей песни…

– Когда заявился тот, – подсказала Женя запнувшейся Инге. – Убийца.

– Мелкодостойный спермобак! – выплюнула Инга с ненавистью. – Антропоморфная карцинома! У меня в плейере постоянно крутится одна Amaranth, снова и снова! Я притворяюсь, что мне по кайфу, но на самом деле я эту песню нена-факин-вижу!

– Ева всегда молчит. – Женя понурилась сильнее. Кокон из одеял на верхней полке сжался, словно стремясь уползти или врасти в стену. – Мы общаемся жестами… но не про это.

– Вы разве не всезнающие? – Мила осмелилась подать голос. Её бабушка говорила, что мёртвым из загробного мира ведомы любые тайны.

– Но мы не в загробном мире, – ответила Женя на невысказанное. – Мы в загробном – ха! – купе. Мы даже не знаем, какой он, загробный мир, и есть ли он вообще. Есть ли ещё такие, как мы. – Она шагнула к окну и подняла шторку. – Поди сюда.

Мила неловко поднялась – затёкшие лодыжки словно стянула колючая проволока – и приблизилась, ожидая подвоха. Женя кивнула в сторону окна.

«Тебе не обязательно туда смотреть», – предостерёг внутренний голос. Но Мила, конечно, посмотрела.

Снаружи раскинулась без конца и края воспалённая, выжженная пустошь, тонущая в кровавой дымке. Исковерканная, словно проказой, трещинами, в которые набились пыль, соль, прах. Чем дольше Мила глядела, тем сильнее кружилась голова, пока не стало казаться, что пол и стена купе поменялись местами. Выронив клатч, она упёрлась ладонями в столик, чтобы не опрокинуться в эту хмурую апокалиптическую бездну и не остаться там навеки, как в картине художника-абстракциониста. Собрав все силы, оттолкнулась от липкой поверхности, отпрянула вглубь купе.

– Мы всё едем и едем в этой промозглой клетушке. – Женя словно декламировала. – Инга, Ева и я. Будто по кругу. Постоянно забываем, кто мы – но совсем забыть не можем. И твои мысли сейчас мы знаем – но не то, чем закончится «Гарри Поттер» или какая четвёртая песня на альбоме Nightwish. Нам нужно чувствовать себя живыми. Хотя бы на время. Глоток тепла, вспышка чувств, горсть чужих воспоминаний. Нужно! Вот почему нам необходимы вы.

Она подступила к не успевшей отшатнутся Миле и взяла её скользкое от пота лицо в ладони. Миле показалось, что к щекам прильнули две арктические рыбёхи. Она вздрогнула, представив, как Женя, передумав, припадает к её губам, вдыхает чуму и яд, а взамен, подобно дементору, высасывает… что?

– Решай, Мила, – сказала мёртвая девушка. На долю секунды Мила снова увидела её подлинной: с обваренным провалом вместо носа. Одно лицо проступило сквозь другое, точно сквозь растянутый пакет. – Замена – или ты.

В её голосе опять прорвалось нетерпение. Зрачки сужались и расширялись. Летом Мила волонтёрила в реабилитационном центре, и схожие повадки она наблюдала у тамошних торчков. Запомнился один, который непрерывно тёрся физиономией о стену и мычал. Мила продержалась в центре два дня и сдалась. Не всем же быть бойцами.

Она кивнула.

Женя расцвела. Точно вознамерившись сломать Миле шею, энергично затрясла её головой, превратив один кивок в целую их череду. Инга прошептала: «Дерьмо».

– Молодчинка! – Женя, наконец, опустила руки, но Мила продолжала ощущать следы ладоней на своих горящих щеках. – Теперь слушай. Слушаешь?

– Ч-что… на… – Она начала заикаться, как с ней случалось в детстве. – Что надо?

«И что станет с ˝заменой˝?». Правильный вопрос, который Мила не решилась задать. Ответ был ей известен: ничего хорошего.

– Без разницы, кого ты приведёшь. Главное, успей до того, как поезд доедет до конечной. Времени – вагон. – Женя хихикнула случайному каламбуру. – Никто из живых наше купе не видит. Кроме тебя. Ты такая вторая, с даром.

– Типа экстрасенс? – Чушь ведь! – Я даже в лотерею никогда не выигрывала. Максимум, угадывала, какую песню запустят по радио.

«Иногда – несколько песен подряд, – напомнил внутренний голос. – А ещё когда зазвонит мобильник. И кто звонит»

– У тебя дар, – подчеркнула Женя, почуяв её смятение.

Это звучало как полнейший бред, о чём Мила и хотела заявить, но вдруг вспомнила свою полуобморочную ночь и ледяные руки, прорастающие из матраса, щупающие её за шею, бёдра, «поросят» на боках. Было ли это предчувствием? Плечи Милы покрылись гусиной кожей.

– Короче. Покажешь тёплому… живому, то есть, наше купе. Так тёплый заметит и сможет войти. Дальше уже наша забота. Поняла? Покажешь – впустишь.

– Но… как?

– А вот это – уже твоя забота. Постарайся без лишних глаз. Подгадай удобный момент. Держи. – Женя вручила ей обронённый клатч, и только заполучив его обратно, Мила окончательно поверила: отпускают! Она выйдет из купе без номера живой и невредимой.

– Да, и ещё, – добавила Женя будто между прочим. Пальцы, которыми Мила судорожно нащупывала защёлку, одеревенели. – Поводок.

Женя поднесла к губам сложенную лодочкой ладонь и с протяжным кряхтеньем схаркнула в ладонь. Сомкнула пальцы в неплотный кулачок.

– Инга, ну?

Брюнетка протиснулась мимо Жени и стиснула Миле нос твёрдыми ледяными пальцами. Второй рукой грубо, как ветеринар собаке, разжала ей челюсти. Тотчас Женя затолкала Миле в рот что-то шершавое, колючее и копошащееся. Инга сомкнула Миле челюсти – зубы клацнули – и отпустила лишь тогда, когда та проглотила жужжащее нечто. Барахтаясь, оно скатилось по пищеводу. Желудок Милы скрутило в спазме.

– Ты, возможно, захочешь нас надуть, – сказала Женя.

– Кинуть, как лохов! – Инга.

– Эта мыслишка уже сейчас у тебя зарождается. Угадала? – Зрачки Жени расширились, целиком вытеснив радужку, и на Милу теперь таращились глаза жука, смоляные и бездушные. – Мы не лохи, я тебе скажу. Сбежишь… Да, мы своё не получим. Но тебя достанем. Проверять не советую.

И Женя влепила ей пощёчину. Несильную, но от неожиданности Мила треснулась затылком о дверь. В голове точно взорвалась петарда. Глаза ослепли от слёз.

Тьму купе прорезала полоса серого света: открылась дверь. Мила отступила и едва не рухнула на пол коридора. Задыхаясь, привалилась к поручню. Лёгкие превратились в лоскуты драной мешковины.

– Успей до конечной, – напомнили из тьмы. Дверь с лязгом захлопнулась. Успевшая вылететь в коридор муха уселась Миле на губу, точно скрепляя клятву. Мила с ненавистью шлёпнула себя по губам. Под пальцами хрустнуло. Отплёвываясь и отирая рот, она заозиралась. У тамбура околачивался с полотенцем на плече её сосед по купе, студентик. Чинно шла из туалета старушенция с пустым пластмассовым горшком.

«Я не могу! – взвилась в голове Милы та самая мыслишка, зарождение которой предугадала Женя. – Как я могу?!»

«Удобный момент», – услужливо подсказал чужой голос – голос мёртвой девушки.

***

– Стоянка поезда пятьдесят семь минут!

Чтобы не проходить мимо купе без номера, Мила заранее перебралась в соседний вагон. Она выпрыгнула на перрон, едва проводница открыла дверь в тамбуре. Петербург встретил пробирающей сыростью. Поскальзываясь на чавкающем, в проплешинах, половике талого снега и придерживая рюкзак, Мила устремилась к подножию стеклянных кристаллов Ладожского вокзала. В отёчных облаках варился вороний гвалт. Птицы будто потешались над её попыткой улизнуть. Мила добралась до крытой части перрона, но жестяной смех птиц преследовал и здесь. Она запахнула куртку плотнее, однако холод просачивался сквозь каждый шов и льнул к телу. Мысли о студёных объятьях призрачных рук настигали беглянку вновь и вновь.

«Мы тебя достанем»

Вороний хор превратился в лающую канонаду. Словно эти вопли и визги сами стали бестелесным существом, живущим отдельно от пернатых. И существо это сулило ей беду.

Она побежала, наплевав на врывающийся в лёгкие стылый воздух и болезни, которые тот мог навлечь. Краски, и без того скудные, выцвели до чёрно-белых, будто Боженька убавил яркость в своём телевизоре. Рюкзак колошматил по спине: куда?! куда?! Снег набился в ботинки, и теперь словно ведьмины губы смачно обсасывали ступни. Вход в вокзал приближался слишком медленно… слишком… медленно. А потом Мила упала – плашмя на бетон, весь в потёках и пятнах жвачки, неуклюже, как жаба. Чмяк!

Это спасло ей жизнь.

Всё случилось слишком быстро, чтобы она успела испугаться. Впереди, в жалком метре от неё, грохнулся о перрон сорвавшийся с кронштейна громкоговоритель. Мила кашляла – падение выбило воздух из лёгких, – корчилась, силясь подняться, а смятый громкоговоритель скакал и извивался на чёрном проводе, как причудливая игрушка йо-йо.

Уже бежали на помощь. Быстро-быстро перебирали чьи-то ноги. Милу подхватили под мышки и помогли встать. Голоса налетали отовсюду: не ушиблась ли она (конечно, ушиблась), всё ли в порядке (конечно, нет!)? Её внимание приковал к себе громкоговоритель, белесый конус, вполне тяжёлый, чтобы проломить ей голову. Как в «Пункте назначения», дурацком фильме, где героев убивали бытовые приборы.

Ворóны надрывались.

– Валерьяночки? Нашатыря? – наперебой предлагали голоса.

– Сто грамм, и как рукой снимет! – убеждённо пробасил кто-то.

– Ничего не понимаю! – мямлил мужичок в оранжевой робе. – Динамик крепился надёжно! Ничего не понимаю.

Мила сфокусировала взор на мямле. Тот отирал лоб, пожимал плечами, одёргивал робу – всячески выражал беспокойство. На его месте Милу волновало бы другое. У мямли не было глаз. Из пустых глазниц вместо слёз сыпалась сажа.

– Необходимо оформить претензию, – деловито сказал дядька в дымчатом пальто. – Я юрист. Готов оказать содействие.

Он настырно совал в руки Миле визитку, а Мила не могла оторвать взгляд от кровоточащей дыры на месте его носа. Там, среди мясных ошмётков, пульсировали какие-то хрящи и мембраны. Её желудок превратился в гнездо взбесившихся крыс. Она поняла, что неминуемо блеванёт на юриста, его пальто и дурацкую карточку.

– Я нормально! – Мила отшатнулась, вырываясь из услужливо-цепких объятий. – Никаких претензий! Я нормально!

Вороны оглушили её новым приступом хохота.

– В рубашке родилась, девонька, – сокрушалась проводница. Её голос звучал обычно, что не могло не изумлять – ведь изо рта женщины хлестала кровь, превращая его в пасть клоуна, который решил закусить человечиной. – Ещё б капелюшку – и по темечку.

Безглазые, безносые, безъязыкие – лица, лица, лица, похожие на размалёванные биллиардные шары, окружали Милу, не давая дышать.

– Отвалите! – взвизгнула она. – Я остаюсь! Остаюсь я!

Хватка ослабла, и Мила вырвалась. Укор, который она прочла в глазах собравшихся, её нимало не коробил. Их лица вновь стали прежними. Вот что главное.

Утирая нос рукавом, Мила обречённо поплелась в свой вагон.

***

Толком отчистить куртку не удалось – кляксы грязи слились в одно крупное пятно. Кляня свою рукожопость, Мила вышла из туалета и саданула дверью пассажира, который протискивался из тамбура. Пассажир бойко матюкнулся. Мила узнала соседа по купе: старый добрый Скот. Камуфляжная ветровка нараспашку, и в боковых карманах по банке «Охоты». Судя по запаху, ещё одну банку Скот успел выдуть снаружи.

– Здрасьте – забор покрасьте, – хмыкнул он, оценив жалкий вид Милы, и неожиданно предложил: – Пивчанского хошь? Мировую? А?

Сегодняшнее утро ещё способно было изумлять. Пока Мила пыталась обрести дар речи, Скот воспользовался паузой:

– Ты пойми, – втолковывал он. – С людьми надо по-людски. Ты к людям ровно, и они к тебе ровно. Нам ещё ехать и ехать. Прально?

– Я не пью, – пришла в себя Мила. Вино не в счёт, но не уточнять же ей. Всё, чего она сейчас хотела, это избавиться поскорее от нового друга. Однако того было не остановить:

– Я, мож, и перегнул слегонца. У меня ж тоже кошки на душе. Корешка хоронил. По контракту воевал – ни царапины, приехал в отпуск – и в баре перо в бочину. Жиза! Вот так чутка сорвёшься и потом кѝдаешься…

– Как скот, – не сдержалась Мила. После пережитого внутренние ограничители пошли вразнос. Она замерла в испуге, но сосед удивил снова: рассмеялся.

– Не следишь ты за метлой!.. Лан, дважды не предлагаю. – И он пошёл прочь, насвистывая простецкую мелодию.

– Погодите! – вырвалось у Милы. Она тут же понадеялась, что Скот не услышит, но он остановился и воззрился на неё вопросительно. Мила лихорадочно огляделась. Двери ближайших купе закрыты. В другом конце прохода залипал в смартфон толстяк. Больше никого. – Давайте по пиву.

– Ништяк, – одобрил Скот. – Я Лёха. Алекс, значит, по-вашему, по-молодёжному.

– Люда.

– Ништяк, – повторил Скот. Не могла она называть его ни Лёхой, ни, тем более, Алексом. – У меня во Владике племяшка, вылитая ты.

Миле сделалось душно.

Скот двинул по проходу, пошатываясь, хотя поезд ещё не тронулся.

Вот он, момент – удобней не бывает. Мила припустила следом.

– Здесь есть пустое купе, – прошептала она Скоту в спину.

Тот посмотрел на неё заинтригованно. В иной ситуации Милу бы передёрнуло, но сейчас всё внутри сковало коркой льда.

(Покажешь наше купе. Так живой заметит и сможет войти)

– Вот, – кивнула Мила на маняще приоткрытую дверь между третьим и четвёртым купе.

Скот повернул голову в нужную сторону и качнулся сильнее, чем прежде. Мила представила замешательство на его лице. «О чём ты говоришь?»

Или: «Там кто-то есть», если увидит эту проклятую трещину в реальности.

Голос в голове молил, чтобы Скот не увидел, но – и здесь Милу ждало очередное открытие – когда становишься на скользкую дорожку, то идёшь по ней как… как по рельсам.

– Оптать, – сказал Скот голосом человека, которому врезали под дых. Увидел-таки. Он распахнул дверь. – Хозяевá дома?

Позади Милы грянули, покатились по проходу голоса. Кто-то поднимался в тамбур. Впереди толстяк продолжал скроллить – но как долго дешёвый «Xiaomi» в резиновом чехле сможет удерживать его внимание?

Мила подступила к Скоту, почти уткнулась в его плечи, вынуждая того шагнуть в купе. Вошла следом и на этот раз захлопнула дверь сама, отсекая звуки снаружи.

– Э, – озадаченно крякнул Скот, потянувшись к выходу. Пальцы шарили в воздухе. – Хоть зенки коли. Где свет?

В обычном купе Скот нашёл бы выключатель вслепую. В купе без номеров с его непостоянной геометрией дело обстояло иначе. Чем сильнее Скот старался дотянуться до выключателя, тем дальше ускользала белая клавиша.

– Малая? – озадаченно позвал Скот. Пока ещё без испуга, но глаза его уже метались влево-вправо, как у кота с настенных часов. В отличие от Милы, Скот не видел в купе ни зги.

А она не видела трёх мёртвых пассажирок в тенях, сгустившихся над полками столь плотно, что даже её новое зрение не помогало. Мелькнула мысль, спасительная: быть может, мертвячки не объявятся, и ничего плохого не произойдёт – ни со Скотом, ни с ней. Знакомое чувство из детства, когда звонок на урок прозвенел, но учителя всё нет; школьники замерли в предвкушении отмены контрольной, но тут открывается дверь и входит…

– Здесь кто-то есть, – сказал Скот сипло. Его пальцы нашли выключатель. Клавиша щёлкнула. Свет не вспыхнул.

– Кто зде?..

Инга напрыгнула на Скота сверху сгустком голодной тьмы, оплела руками и запечатала вопрос поцелуем. Скот повалился на задницу, увлекая за собой Ингу. Ноги Скота заколошматили по протёртому половичку. Пивная банка выпала из кармана и укатилась под столик. Инга держала жертву намертво, как паук держит слепня. Их губы будто срослись. Надсадное «м-м-м!», застрявшее в глотке Скота, вытеснялось напористым глыканьем, будто обжора, давясь, без разбора глотает снедь. Этот нутряной звук сопровождался глухим, почти электрическим, жужжанием. Мила и не пыталась понять его природу. Забившись в угол, она пожирала глазами зрелище, как Инга пожирала добычу.

Скот ухитрился высвободить руку. Инга перехватила запястье, упредив удар. Играючи заломила руку Скоту за спину под неестественным углом. Сочно хрустнуло. После этого Скот уже не сопротивлялся. Инга развернула жертву, устраиваясь надёжнее, и Мила снова увидела её наполненные мраком глазницы… мраком и густым копошением. Будто из дыр под бровями выдавливали фарш. Копошение выплеснулось наружу жужжащим роем. Облаком окутало слившихся в поцелуе. Мухи.

Мила прижала к глазам ладони, чувствуя щекотку сотен лапок. Мухи ползли по пальцам, скользили по её волосам, как дети на льду, заползали в уши. Они забьются ей в рот, если она закричит.

Она не закричала. Скрючившись, прятала лицо в коленях, пока не исчезла щекотка и не смолкло жужжание. Пока не стихли звуки борьбы. Лишь тогда осмелилась выглянуть из-за пальцев и налипших на лицо волос.

Скот – то, что от него осталось – сидел, привалившись к полке. Его рот был раззявлен. Губы стянуло, обнажая дёсны и серые неровные зубы, среди которых затесался один стальной. Вывалившийся язык блестел от слюны. Глаза казались нарисованными. Скот напоминал сдувшуюся куклу из секс-шопа, которую забавы ради затолкали в мужскую одежду.

Над ним стояла Инга. Прежний её облик не просто вернулся – она казалась живой и… натрахавшейся всласть. Щёки порозовели, грудь вздымалась и опадала. За подражанием дыханию Мила различила затухающее жужжание. Мухи в лёгких Инги, как осы в гнезде, готовились уснуть.

Инга рыгнула, вытерла пунцовый рот и заговорила. В её голосе появилась хамоватая развязность, некогда присущая Скоту.

– На вахте с чуреками работали. И не дай Бог в дýше что-то забыть, мыло там, полотенце, шампунь. Обязательно спиздят. С них начнёшь спрашивать, а они: «бек-бек-бек», не понимают, типа. Короче, я из баклажки с шампунью часть вылил, добавил зелёнки и оставил – дескать, забыл. Глядим, нет одного чурека. День нет, два нет. Спрашиваем их старшого, чего с ним. Заболел, говорит. На третий день нарисовался. Волосы сбриты, кожа выгорела и зелёнка ещё осталась. Такой кадр! Мы все легли. А потом ему ещё пизды дали… Класс!

«Класс» Инга воскликнула уже прежним голосом и оглянулась на подружек, чьё появление в купе Мила упустила. Те и не пытались скрыть голодную зависть к подруге.

– Я преступница! – провыла из угла Мила, грызя костяшки пальцев. – Меня отправят в тюрьму!

– Конечно, отправят. – Женя дуновением сквозняка скользнула к ней. – Упекут за милую душу, если болтать станешь. А если нет, то и суда нет.

Мила непонимающе подняла глаза.

– Ты никого не убивала, – пояснила Женя. – Вас не заметили. Камеры в вагоне неисправны – это, кстати, в порядке вещей, когда мы проявляемся. И ты ничего не видела. Он просто сошёл с поезда. Всё.

Женя потрепала Милу по плечу, и та едва сдержала крик.

– Нет тела – нет дела, – хохотнула сытая Инга. Она подняла иссушённые останки легко, словно поваленное ненастьем пугало. – Кстати, о теле.

Мила, не отрываясь, следила, как Инга с мумией под мышкой шествует к окну, и вопрос Жени услышала не сразу.

– У него остались вещи? – повторила Женя.

– Д-должно быть.

– Неси сюда. Аккуратней. – Женя потянулась, чтобы помочь Миле подняться, но та справилась сама. Женя одобрительно кивнула. – После можешь попить водички, поблевать, или как ты там успокаиваешься. Но сейчас соберись и доделай начатое.

– А то и правда загремишь на тюряжку, – добавила Инга. Она закинула бескостную куклу в тряпье поперёк столика и, отщёлкнув защёлку на окне, опустила стекло вниз. Мила с детства не видела, чтобы окна в поездах открывались полностью, но это было не обычное окно и не обычное купе. И хоть поезд ещё не тронулся, равнина снаружи – изъязвлённая, багровая, бесплодная – убегала назад. Ни ветра, ни шума, ни чужого запаха не ворвалось внутрь. Точно они стояли перед телевизором с плоским экраном и выкрученной на ноль громкостью.

В этот «телевизор» Инга и спихнула тело Скота. Напоследок над рамой взметнулась его иссохшая рука, точно салютуя. «Прощай», а может, «До встречи!»

– Оттуда не возвращаются, – туманно напутствовала Инга. Она швырнула следом банку «Охоты» и захлопнула окно. Непрошенная мысль вздулась в голове Милы болотным пузырём: а если столкнуть туда живого человека?

– Не глазей, дуй за вещами! – прикрикнула Женя.

Дверь открылась, выпуская Милу. Дважды повторять не пришлось.

На счастье («Вот уж прёт так прёт, обзавидуешься!»), её купе пустовало. На полке Скота разлёгся туристический рюкзак, оказавшийся чертовски тяжёлым. Мила поволокла его, отвлекая себя от происходящего мыслями о возможном смещении позвонков. Пыхтя, ввалилась в купе без номера и швырнула ношу на пол. Руки дрожали, как одержимые бесами. На пунцовеющих щеках выступила испарина.

– Ну, я всё? – пискнула она, пятясь к выходу. – Жаль, что с вами так всё случилось, правда, я хотела сказать, рада была познакомиться…

– Стоп, – осадила Женя. К шее и затылку Милы словно прижали нагретое полотенце: подвох! Никак без подвоха!

– С тебя ещё двое, – сказала Женя. Горло Милы наполнил вкус ржавчины.

– Девчонки, но как?.. – Она сбилась, подавившись комками слов. – М-мы же… договаривались…

– Об обмене, да, – равнодушно произнесла Женя. – Нас-то трое. Одна сыта, а две голодные. Я думала, я тогда ясно выразилась. Обмен – для каждой. Конечно, – задумалась Женя вслух, – мы можем забить на уговор и обойтись тобой. Правда, перед Евой будет стыдно. Сейчас ведь моя очередь, а она останется обделённой.

– Нет! – выпалила Мила. Женя посмотрела на неё с усталой грустью, как педагог смотрит на безнадёжного ученика.

– Повтори.

– Н-не надо… – Мила с силой провела ладонью по лицу. Пусть это уже хоть как-то кончится! – Я найду. Я приведу!

– Красава. – Женя растянула в улыбке губы. Позади неё Инга выкидывала в окно рюкзак. На верхней полке показалось из одеяла и спряталось личико Евы. – Не смеем задерживать.

Туалет оказался свободен. Поезд тронулся, едва Мила заперлась. Она пыталась проблеваться – безуспешно, только кислота обожгла горло – и долго мыла лицо ледяной водой, тёрла, будто желая стереть мясо с кости. Может, и стёрла бы – но вагон тряхнуло, и Мила плюхнулась на унитаз, жёсткий и сырой. Мысленно поздравила себя с новым пятном, на этот раз сзади.

Кое-как отчистившись, она вернулась в седьмое купе, где все уже были в сборе. Кроме, разумеется, Скота.

– А я-то решила, отстали вы от поезда, – встрепенулась старушенция. – Хотела проводника звать. И сосед наш, Ляксей, что же, сошёл? Не знаете?

– Не знаю, – ответила Мила с изумившей её саму спокойствием. Развалившийся на полке студентик оторвался от планшета и внимательно на неё посмотрел. Мила прикинулась, что не заметила.

– Сошёл, а очки забыл! – Старушенция ткнула пальчиком в синий футляр, оставленный на столике. – Дырявыя голова. Надо проводнику отнесть.

– Я отнесу, – сказала Мила.

– Вот спасибо, сделайте дело доброе, – просияла старушенция.

Дело, которое сделала Мила, не было добрым. Футляр с очками Скота отправился следом за хозяином – в купе без номера.

***

Сумерки Мила встретила в коридоре. На и без того чахлое солнце словно натянули тряпку, какой в сельских больницах моют полы, серую и вечно мокрую. Разгоревшиеся плафоны залили проход зелёным светом, от которого резало глаза. Пассажиры изредка покидали свои норы, но никогда не в одиночку. Пустота внутри Милы разрасталась, распирала, как горячий газ, пока в лишённой мыслей голове не осталось только «тудух-тудух» колёс. Приближалась ночь, а за ней – Мурманск. Мила исчерпала запас удобных моментов.

Сдавшись, она вернулась в своё купе и безучастно села на полку студентика, который ещё днём отправился гулять по вагонам в поисках компании поинтересней. Старушенция, причавкивая, обсасывала крылышко жареной курицы. Вадик спал на спине, пуская губами пузыри. Старушенция бросала умильные взгляды на его бледные, похожие на свечные огарки, ноги в сандаликах на носок.

– У соседей телевизор работает, – отрешённо произнесла Мила. – Малахова смотрят.

Старушенция отняла измусоленную кость от уст и восхитилась:

– Андрюшенька-то?!

– Он самый.

Старушенция покосилась на внука. На её лице отражалась борьба желания с долгом.

– Вадичек-то спит как сладко. Оставить не могу… А гость какой?

– SHAMAN. – Импровизация давалась легко, будто кто-то подсказывал Миле нужные слова.

– Ярославушка! – Старушенция решительно отложила косточку и поднялась. Опять покосилась на внука. – Вадик…

– Я присмотрю. Пойдёмте, покажу вам.

– Если проснётся, зовите меня сразу, – напутствовала старушенция в пустом коридоре, а Мила кивала, подводя её к купе без номера. Губы старушенции блестели от жира и пахли чесноком. Желудок голодной Милы стянуло в тяжёлый и давящий узел.

– Сюда.

Знакомая Миле тень мимолётного замешательства мазнула лицо старушенции. Затем её глаза расширились, словно она прозрела после целой жизни, проведённой в слепоте. В некотором роде, так оно и было.

Придерживая за спину, Мила ввела её в купе.

– А темно-то, – всполошилась старушенция. – А где же телевизер?.. Хто здеся?

Мила захлопнула за ней дверь, не дожидаясь развязки, но голос с той стороны успел настичь её из тьмы:

– Ещё одного.

Когда Мила вернулась, Вадичек завозился и сел, протирая кулачками глаза.

– Где баба Лара? – спросил он застывшую на пороге Милу.

– Пошла в гости. – Мила улыбнулась, не чувствуя губ, точно обколотая новокаином. – Смотрит у соседей телек. Просила отвести тебя к ней, как проснёшься.

Вадик несмело свесил ноги с полки. Без бабушки он стал заметно тише. Продолжая изображать улыбку, Мила протянула ему ладонь.

– Ну же. – Чуть шире улыбка – и превратится в гримасу.

Лапка Вадика, тёплая и скользкая, утонула в её ладони.

– Молодец, – ободрила Мила, стараясь не смотреть на мальчишку. – Ну, идём к бабушке.

В коридоре было по-прежнему безлюдно. Мила зашагала по коридору, не думая о том, как будет выкручиваться, если её застанет врасплох спешащий в туалет пассажир – всё рано бы не придумала. Но, похоже, удача вновь вернулась и лыбилась ей зубастым ртом – то ли в судороге, то ли в оскале.

– Мы ведь не в чёрное купе? – огорошил её Вадик на полпути.

Мила остановилась, оглушённая стуком собственного сердца. Он был громче грохота колёс.

– Что за чёрное купе? – спросила она с притворной беспечностью.

– Где чёрные тёти, – ответил Вадик шёпотом. Не гадкий мальчишка, а малыш, напуганный настолько, что готов довериться другой чёрной тётке.

– Чёрные тёти? – забалтывала Мила, легко, но настойчиво утягивая Вадика за собой. – Как это?

– У них вместо лиц чернота. Как если бы они что-то за ней прятали. Когда мы садились в поезд, я их видел. Я хочу к бабе!

– Тс-с! – Мила шла на полусогнутых. – Уже пришли. Уже пришли.

– Где баба Лара?!

Она втолкнула начинающего упираться мальчишку в купе без номеров, загробное купе тварей с чернотой вместо лиц – и захлопнула дверь. Обливаясь густым, как масло, пóтом, прижалась к ней ухом. Морской узел, в который свился её желудок, метался вверх и вниз.

Из купе не доносилось ни звука.

– Вот и всё, – прошептала Мила. – Ведь всё?

Она перетаскала в купе без номеров вещи своих бывших соседей, не забыв пластмассовый горшок Вадика и остатки курицы. Распахивала дверь, зашвыривала, захлопывала. Распахивала, зашвыривала, захлопывала. Она снимала с вешалки куртку старушенции, когда дверной проём заслонила долговязая тень. Мила взвизгнула, прижимая синтепоновый ком к груди.

– Ты как будто сейчас в штаны наделаешь, – усмехнулся студентик и сделал губами неприличный звук.

Мила попятилась. Уткнулась поясницей в столик. В низу живота жгуче потяжелело. Студентик был в йоте от истины.

– Ты расслабься. Ну, не так, чтоб обделаться, – Он уселся и похлопал ладонью по полке. – В ногах правды нет. Прошу. Я не кусаюсь.

Отчего-то Мила ему не поверила.

***

– Сэкономь время нам обоим, – сказал студентик, когда Мила, продолжая тискать чужую куртку, села напротив. – Выкладывай, что с ними сделала.

Мила молчала.

– Наш замечательный сосед, господин Верхняя Полка, – вздохнул студентик. Его плечо стягивала лямка рюкзака, с которым он, похоже, не расставался. – Ехал до Мурманска. И где же он?

– Откуда м-мне знать…

– Вероятно, там же, где бабушка и её милый внучок. – Сквозь притворное огорчение прорывались глумливые нотки. – Скажешь, они спрыгнули с поезда на полном ходу? А не бабушкина ли это курточка?

Его глаза за стёклами очков казались присыпанными пылью. Запутавшиеся в морщинках, как высохшие насекомые в осенней паутине, они буравили Милу взглядом, и Мила вдруг подумала: действительно ли студентик моложе её? Действительно ли он вообще молод? Ведь есть люди, которые старятся медленно. Как Джим Парсонс, например, – и не скажешь, что в «Теории Большого взрыва» ему за сорок.

– Ответишь что-нибудь? «У меня память отшибло» или «Никаких комментариев без моего адвоката»? Но правильней будет: «В трещину адвоката, Влад Юрич, я выложу всё как на духу».

Мила облизнула жаркие распухшие губы. Слова отказывались звучать и бессильно скатывались по горлу, шершавые, как еловые шишки.

– А не пригласить ли нам полицейских? – Студентик – нет, Влад Юрич, – откровенно наслаждался. Он привстал, и Мила решилась.

– Я покажу! – выпалила она. Влад Юрич потёр руки. Ладони шуршали, как сброшенная змеиная кожа на ветру.

– Покажи, хранительница таинств!.. Да оставь куртку здесь.

Они вышли – Мила без куртки, Влад Юрич с рюкзаком за плечами. Поезд готовился ко сну – под табло с зажжённым «Туалет занят» сгрудились пассажиры. Никто из них не обращал внимания на бредущую по проходу парочку.

– Они перебрались сюда. – Мила остановилась у купе без номера. Дверь была ожидающе приоткрыта. Как водится.

Спутник Милы стоял, засунув руки в сквозной карман толстовки.

– Дамы вперёд, – пригласил он, и Мила шагнула – в который раз – во тьму.

В следующий миг шершавая и солёная ладонь зажала ей рот. Влад Юрич прижал Милу к себе. Её обдало горьким запахом одеколона. Дверь захлопнулась, отрезая обоих от мира живых.

Мила рванулась. Паникуя, ударила локтем в плоский каменный живот. Над ухом засопело – напавший втянул воздух носом, но в этом звуке угадывалось удовольствие, а не боль. По углам танцевали тени, черней чёрного, и не спешили превращаться в Женю, Ингу, Еву. Мила попыталась укусить ладонь, но зубы в слюне лишь скользнули по дублёной коже. А потом что-то больнюче ужалило её в шею, точно оса.

Ноги подогнулись, Мила обмякла, и Влад Юрич швырнул её на нижнюю полку. Она попробовала вскочить и с нарастающей истерикой обнаружила, что не в силах. Руки и ноги не слушались, будто затекли.

– Уф. – Влад Юрич отёр ладонь о толстовку и небрежно бросил опустевший шприц на столик. Водрузил рядом рюкзак.

С напряжением, отнявшим у неё все силы, Миле удалось оторвать голову от подушки. Влад Юрич сосредоточенно рылся в рюкзаке, напомнив ей ведущего старой передачи «Русское лото», который вытаскивал из мешка бочонки с призовыми номерами. Только её похититель извлёк сперва дождевик, следом моток скотча, резиновые перчатки и, наконец, нож с костяным лезвием и деревянной рукояткой. Металлоискатель на вокзале на такой не зазвенит, если пронести в кармане. Мила хотела закричать, но с губ сорвалось только жалкое хныканье.

– Ехать нам и ехать, ­– ныряя в дождевик, произнёс Влад Юрич. Его голос зазвучал глухо. – Но мы найдём, как скоротать ночь.

Из воротника плаща показалась его голова. Влад Юрич расправил хламиду, словно крылья огромной летучей мыши.

– Дев… – просипела Мила. Не язык – кусок резины. Ей доводилось читать про сонный паралич. Наверное, ощущения были похожими на её нынешнее состояние.

– Чон…

– Мои прекрасные подружки! – вдохновенно подхватил Влад Юрич.

– Это… б-бы…

– Это был я, – подтвердил Влад Юрич, натягивая поцелуйно зачавкавшие перчатки. – Милахи, правда? У меня с ними случилось быстро… Приходилось осторожничать, продумывать, как не наследить и уйти в никуда. Это место, – он обвёл рукой купе, – появилось не сразу. Думаю, оно набирало силу. Когда эффект накопился – бум! Прекрасное место. Если согласна, пропой «Аллилуйя!»

Куда там. Мила не могла даже утереть каплю, стекающую из ноздри.

– Что? Не слышу. Говори громче. Громче, мать твою!

Он влепил ей пощёчину. Голова Милы упала на подушку, зубы клацнули и прикусили язык. Сквозь онемение проступил жар боли. Рот наполнился солёным. «Я это заслужила», – отпечаталось в её голове.

Через пелену слёз Мила увидела поигрывающего над ней ножом Влада Юрича. За его спиной из сгустков мрака проступали знакомые черты. Женя, Инга и Ева, чья взъерошенная голова выглядывала из перекрученного одеяла.

– Как?.. – спросила их Мила. – Он же в-вас…

– А что нам оставалось? – отвела глаза Женя.

– Я их кормлю, – объяснил Влад Юрич голосом участливого, чуть сварливого дедушки. – Они дают мне развлечься и за это получают гостинцы. Надо только подгадать удачный момент. Это я умею. Да, мои хорошие?

Теперь отвернулась и Инга. Лишь Ева продолжала смотреть – лихорадочно, одержимо, не мигая.

Нож упал, как гильотина, и жар опалил Милу от кисти до плеча. Она даже не могла увидеть рану. Что там? Вспоротое запястье? Отрезанный палец? Боль была невыносимая. Запертый внутри крик раскалывал череп.

– Симбиоз. – Влад Юрич поднёс к своему лицу нож со свежей сочно-алой каймой на лезвии. – Знаешь, что такое симбиоз? Знаешь, шлюха?! Гляди на меня!

Она и глядела – куда же ещё? – а Влад Юрич всё орал, брызжа слюной, что-то про женское распутство и несправедливую жизнь. Затем он полоснул по её скуле. Мила вздрогнула от очередного опаляющего поцелуя и замычала – на большее была не способна.

– Весь день рыскаю по вагонам в поисках подходящей кандидатуры, а ты всё мне упростила, – заговорил Влад Юрич прежним голосом. – Счастье – рядом.

Лезвием ножа он поддел край скотча на рулоне. Раздался треск отдираемой ленты.

– Скоро тебя отпустит, и я бы предпочёл, чтоб ты не лягалась и не царапалась.

Он склонился над Милой, и та ощутила, как запястья стягивает цепкое и грубое. Оборот за оборотом.

– Но зато ты сможешь кричать, – разрешил Влад Юрич, распрямляясь. Его ноздри раздувались, будто он хотел всосать ими весь воздух в купе.

– Нам без него никак, – сказала из-за его плеча Женя. Её лоб прорезали складки. – Это отвратительно, но он единственный, кто нас видит.

– Нет же, – прохрипела Мила. Каждое слово напоминало отрыжку. – Не… ед… ин… ый…

Лезвие ножа коснулось её губ. Слегка надавило. Этого оказалось достаточно, чтобы лопнула кожица.

– Ну-ну, – предостерёг Влад Юрич. – Куда тебе? Не ерунди.

Нож надавил сильнее. Солёного во рту прибавилось.

– Думаю, я вырежу тебе губы, – задумчиво произнёс Влад Юрич. – Эти и те, что снизу. И поменяю их местами. Как тебя там, Людмила? Кричи, Людмила. У нас ночь впереди.

Он отодрал от рулона новую полосу скотча.

– Кричи всласть.

И тут бледные руки Евы, быстрые, как кобры, рванулись сзади к его ушам – и сцапали.

Влад Юрич выгнулся и охнул скорее возмущённо. Словно хотел сказать: бросайте эти шутки, разве не ясно, что я занят?

Мила попыталась приподняться, но смогла только чуть повернуть голову. Впрочем, и этого оказалось достаточно.

Над теменем Влад Юрича показалась искажённая яростью мордашка восседающей на полке Евы. Растерянное «О-о-о?» маньяка переросло в злобный вопль. Выронив скотч, Влад Юрич потянулся к ушам. Принялся царапать безжалостные пальцы, но Ева держала намертво. Выкручивала и тянула, выкручивала и тянула – до хруста.

– Уберите её! – взвыл Влад Юрич. Его бешенство никуда не делось, но к нему добавились боль… и страх. Поняв, что вырваться не выйдет, он потянулся к оставленному на столике ножу. Вот тут Инга и прыгнула сзади на Влад Юрича. Обхватила руками и ногами, как подружка, встречающая любимого после долгой разлуки.

Влад Юрич пошатнулся, но устоял. Очки сорвались с кончика его носа. Пальцы загребали воздух над столиком, не в силах коснуться ножа. Нож подобрала Женя, встав между Влад Юричем и Милой. Теперь Мила видела лишь половину лица маньяка – оскал, слюну на подбородке, дико вращающийся глаз.

– Посмеете, – прорычал Влад Юрич, – и будете проживать то, как я с вами развлекался, раз за разом. Даже когда воспоминания поблекнут, останутся… шрамы!

– Ну нет, ишак ты бипедальный, – клацнула зубами Инга. – Тухлятины не жрём.

– Она не вытянет! – Наконец в его голосе страха стало больше, чем ярости. – Вам я нужен!

– Да, – согласилась Женя. – Нам нужен ты.

Ева разжала пальцы. Влад Юрич рванулся, и Женя толкнула его ладонью в грудь. Он рухнул – на полку и в паучьи объятья Инги, – а Женя навалилась сверху. Миле, которая в своей беспомощности могла видеть одну дёргающуюся Женину спину, оставалось гадать, что же творится.

Нечто душераздирающее, судя по визгу Влад Юрича. Свесившая голову Ева жадно взирала, но рассказать не могла. А Мила не хотела знать.

Влад Юрич вскочил резво, как ванька-встанька. От лба до подбородка его физиономию разделила глубокая борозда, из которой бежала дегтярная кровь. Несколько капель попало на щёку Милы. Челюсть Влад Юрича ходила ходуном, как ставня в доме с привидениями. Нос съехал набок. Влад Юрич повернул голову к выходу, словно неисправная заводная кукла, и на миг Мила поверила, что у него есть шанс спастись.

Ева была начеку. Она схватила его – уже не за уши, распухшие, как сливы, – а за лицо. Погрузила ногти в сочную трещину, подцепила за края – и потянула. Струйки крови слились в ручей.

Мила пыталась зажмуриться изо всех иссякших сил. Но словно нечто поселившееся – или пробудившееся – в ней заставляло смотреть. Вбирать, чтобы выжечь в памяти навсегда.

Багряная расщелина, разделившая лицо Влад Юрича, ширилась, обнажая конвульсивно дёргающиеся пучки мышц. Густая кровь извергалась на толстовку, как блевотина. Рассечённые губы разошлись, явив россыпь зубов. Казалось, они плавают в крови, как кукурузные зёрна в прокисшем рагу. Меж ними трепыхался чёрный язык. Из провала рта неслось нескончаемое «И-и-и!». Влад Юрич опять попытался вырваться, но на помощь Еве, как и прежде, подоспела Инга, обхватив его сзади. Ева упёрлась пяткой в затылок Влад Юрича и потянула сильнее.

Кожа расползлась с чавканьем – точно беззубый старик мусолил за щеками ломоть хлеба. По спине Милы пробежал озноб. Из-под лоскутов, как из чехла, протискивалась мясная харя. Мила невольно представила мёртвый плод, который достают из рассечённого чрева матери. Дрожь не отпускала её ни на миг, будто тело училось двигаться заново.

Когда веки Влад Юрича лопнули и студенистые яблоки глаз выпучились из глазниц, дело пошло легче. Шкура, точно порванный волосатый мяч, сползла к затылку. Незадачливый маньяк всё больше походил на монстра из «Атаки титанов». Ввинчивающееся в уши «И-и-и!» терзало барабанные перепонки.

– П-прек… – взмолилась Мила, – рати… те…

Ева убрала ногу, подалась вперёд и, точно лаская, прижала ладони к оголённым щекам Влад Юрича. Опустила большие пальцы на его беззащитные глаза и нажала.

Хлюпнуло. Из-под ногтей Евы потекла розовая слизь. Визг Влад Юрича сменился на хрип. Его плечи подрагивали в безостановочном жесте недоумения: «Всё же было под контролем, разве нет?»

Отгораживая Милу от зрелища, Женя нагнулась к окну и опустила стекло вниз. Инга отпихнула Влад Юрича к Жене. Женя ухватила его за толстовку с одного боку, Инга – с другого, и, прокатив по столику, как по горке, они вышвырнули Влад Юрича в окно. Туда же Инга брезгливо спихнула его вещи. Перед тем, как Женя подняла стекло, Миле почудился далёкий затихающий крик. Она поняла, что её сейчас вывернет наизнанку, что она неминуемо захлебнётся желчью, и что, пожалуй, оно и к лучшему.

Басовитое жужжание описало круг под потолком, и на её щёку опустилась тучная муха. Не реагируя на гримасы Милы, насекомое деловито поползло к носу. Её товарка села на подбородок, третья поцеловала Милу в лоб. Мила скосила глаза. Пяток мух ползало по груди, и капельки крови на майке выцветали там, где их касались крошечные хоботки. Воздух завибрировал, и уже туча мух заволокла столик, полки, оконное стекло. Насекомые пожирали то последнее, что осталось от Влад Юрича – кровь. Миле оставалось только ждать, когда всё кончится.

Когда всё кончилось, она обнаружила, что снова может шевелить пальцами и даже кистями. Заметив это, Женя помогла ей сесть и примостилась рядом, поддерживая плечом. Инга стояла напротив, скрестив руки. Ева, как обычно, куталась в одеяло.

– Ваше слово, девчули, – сказала Женя.

– Эта булочка с сюрпризом, – усмехнулась Инга. Ева начертила в воздухе зеркально Д и А.

– А то! – Женя подмигнула Миле. – Пока твои ноги вспоминают, как ходить, давай условимся, подруга. Троих за пару лет нам будет достаточно. От тебя всего-то требуется почаще ездить этим поездом и ждать удобного момента. Ясненько?

Она просунула ладонь под затылок Милы и «покивала» её головой.

– Дайте… встать, – выдохнула Мила. – Нет. Я сама.

Когда ей удалось подняться, пусть и с третьей попытки, Инга зааплодировала. Оступаясь с каждым шагом, Мила побрела к выходу. Путь до двери, и прежде неестественно долгий, казался бесконечным.

Когда она достигла цели, Женя окликнула:

– Люда!

– Я за его вещами, – отозвалась Мила, не решаясь оглянуться. Голос Жени изменился, но в чём, Мила не могла понять.

– Конечно. Я про другое.

Колени Милы подкосились. Она зажмурилась, ожидая каверзу.

– Ты… – произнесла Женя, и внезапно Милу осенило: неуверенность! Женя не угрожает, не глумится – просит! – Скажи, ты читала «Гарри Поттера»? Продолжения, в смысле.

Мила открыла глаза, в которых осталось ещё немного слёз.

– Я прочла их все.

– Расскажешь?

Мила мелко и часто затрясла головой.

– Расскажу. Я расскажу. Расскажу.

Влад Юрич говорил, что ночь предстоит долгая. И он был прав.

***

К полудню поезд утомлённо причалил к платформе конечной станции. Многосуставчатый железный змей выдавил из утробы густой фарш намаявшихся пассажиров. Под низким сливовым небом их многоголосье покатилось к бирюзовому куполу вокзала.

Мила покинула вагон последней, прячась под надвинутой на брови шапочкой от «счастливого пути» кондуктора, как пряталась утром от его вопросов о попутчиках. Тогда Мила отбрехалась: бабуля с внуком в туалете, парень шастает по другим купе («С девчонками знакомится, наверное»), а сосед сверху сошёл раньше. Но кондуктор всё равно глядел с подозрением. Так ей чудилось.

Милу подхватила иссякающая людская река, но она двинула против течения, туда, где кончаются вагоны и рельсы, как шрамы, рассекают снежное полотно. Вырвалась из обмелевшей реки на простор и зашагала легко. Наконец, остановилась над рельсами, завороженная их масляным блеском.

Один шаг под тронувшийся поезд – и она свободна. От того, что сделала, и того, что ещё предстоит. Всё случится быстро. Словно в подтверждение, издалека донёсся гудок локомотива. Миле показалось, что рельсы вибрируют. Сердце свело в ознобе.

Сбоку прошелестело, точно ветер играл с целлофановым пакетом. Мила повернулась на звук. В паре шагов от неё на перроне топталась ворона. Чёрным внимательным глазом, похожим на капельку смолы, изучала Милу: кто тут косплеит Анну Каренину? Лапы птицы печатали в снегу иероглифы. На спине Милы выступил горячий мерзкий пот.

Она всхлипнула. Ворона каркнула и с натугой взлетела. Мила понуро потащилась к вокзалу. Каждый шаг давался легче.

Жизнь не отпускала. Жить хотелось страстно. Как ни крути.