Курица

Жили мы тогда на Байкале. Весна в разгаре. Красота вокруг.

Тайга весело гомонит. А у нас в семье тревожно: заболела Наташа. Лежит она в кроватке маленькая, худенькая, а доктор говорит:

- Хорошего ей куриного бульона надо.

Ну, где теперь курицу достать! В магазинчике нашем не раньше мая, говорят, будут. В Иркутск тоже никто не собирается. Стало быть, и заказать некому. Вот и решила я поговорить с уборщицей в нашем институте, Анечкой. Она в соседней деревне живет. Может купит для нас у кого-нибудь.

- Да что там по деревне искать, - говорит Анечка. – Я вам завтра свою принесу. У меня курей десять штук.

Обрадовалась я. Хотела ей заплатить.

А она:

- Однако, зачем мне твои деньги. Ты мне лучше платье какое теплое подари. С этим у нас тут хуже.

На другой день совершаем обмен. Я ей платье. Она мне – мешок.

Я удивляюсь:

- А почему курица-то в мешке? Небось в бумаге удобнее было бы принести?

- Как в бумаге? – удивляется в свою очередь Анечка. – Она ведь живая!

- Анечка, миленькая, да что же я с ней делать-то буду!? Не смогу же я ее убить!

- Однако, совсем как мой мужик! – сокрушается Анечка. – Тоже, как скотину резать – соседа зовет. Да, чай, твой-то сможет. Дело простое.

- Не знаю, - сомневаюсь я.

- Бери, бери! Не назад же мне ее несть, - напирает Анечка и сует мне мешок.

Захожу в лабораторию к мужу.

- Слушай, Дима! Тут Анечка курицу живую принесла. Сможешь убить? Я не берусь.

Дима бросает отсутствующий взгляд на мешок, поправляет указательным пальцем очки на носу:

- Ну, конечно, смогу. Ты иди, иди. Мне тут кое-что посмотреть нужно. Вечером займемся, - и он опять уткнулся в книгу.

- Ну ладно, - подумала я, - увидим! – И пошла домой.

Иду и думаю:

- Как быть? Куда мне эту курицу девать? Если домой принесу – Наташка увидит и тогда – все! Нет, домой нельзя. В сарай!

Так на ближайшие часы судьбу курицы я решила. И теперь меня беспокоило другое: уж не умерла ли она в мешке?

За время, пока я расхаживала с мешком, трудно было даже представить себе, что в нем сидит живое существо, до того он был тих и недвижен.

Я заторопилась. Вошла в подъезд своего дома и спустилась в подвальное помещение. Оно представляло собой подобие бетонного склепа. Склеп этот был разделен дощатыми перегородками на клетушки с дверцами, выходящими в общий коридорчик. Каждая квартира в доме, а, стало быть, и каждая семья имела такую клетушку. В клетушках, которые все мы называли сараями, хранились дрова, запасы картошки и овощей, кое-какие вещи. По склепу тянулась труба центрального отопления. Это, благодаря ей, даже в жестокие морозы температура в сараях была выше нуля.

Сараи освещались индивидуальными лампочками, и на каждой двери висел большой замок. Стены клетушек были чуть выше человеческого роста, а доски набиты так, что поглядев между ними, очень просто было обнаружить, какие ценности хранит сосед в своем сарае.

Я зажгла свет, открыла дверь своей клетушки и положила мешок на бетонный пол. Тишина и никакого движения.

- Ах, ты, - думаю, - негодная! У меня так дочка одна. Ревет небось…

И я тряхнула мешок.

Курица была жива. Она беспокойно кудахтнула и вывалилась на пол. Как всегда, воочию оказывается совсем не то, к чему готовишься заранее. Я почему-то думала, что курица будет пёстрая, толстая и приземистая. А на самом деле на бетонном полу переминалась с ноги на ногу совершенно белая, небольшая и очень голенастая курица, с ярко-красным гребешком и такими же красными глазами. Курица – подросток.

Мы посмотрели друг на друга и мне, конечно, стало ее жаль.

- Хоть покормлю ее, бедную, да водички принесу, - решила я, прикрыла дверь сарая и поднялась в свою квартиру.

Двухлетняя Наташа спала, обняв подушку худенькими ручками. Я тихо вышла и в кухне отсыпала крупы в блюдце и налила воды в баночку.

Сейчас мне уже большое было жаль Наташку, чем курицу.

- Придет Дима… Мы ее сварим… Наташенька поправится…

Я подошла к двери сарая. Открыла ее. Курица прохаживалась по полу и, время от времени, глухо тюкала по нему клювом.

- Ах ты, бедная! – сердце моё вновь растаяло. – На, поешь!

Курица громко застучала клювом по дну блюдца с пшеном.

- Ну, сиди тут. Я тебе свет оставлю.

И я ушла. Повесила замок на дверь.

А через час ко мне постучала соседка.

- Я свет в вашем сарае выключила. Вы, наверно, забыли…

- Спасибо, Мария Ивановна, - сказала я и побежала вниз.

- Нет, - думаю, - пока на улице светло – и ты сиди со светом! А уж там…Дима придет…

Зажигаю свет, и что же? Даже не открывая двери сарая, вижу свою курицу. Она забралась на самый верх дровяной поленницы и наровит перешагнуть в соседскую клетушку.

Я влетаю в сарай. Подпрыгиваю. Хватаю курицу за ногу. Сыплются дрова. Испуганно квохчет курица. На полу лужа воды. Это я, второпях, опрокинула банку.

- Вот, - думаю, - еще немножко и убежал бы Наташкин бульон. Хорошо еще я вовремя пришла.

Беру веревку. Привязываю курицу за ногу одним концом. Другой – к ручке двери. Гуляй теперь на привязи!

Вечером, только Дима в дверь, я ему:

- Иди, иди в сарай. Режь курицу, да ужинать приходи.

Брови Димы высоко поднялись, лоб наморщился, он склонил голову на бок, поставил портфель у двери.

- Марина! - говорит. - Марина! Да что ты? Какую курицу?

- Там увидишь какую! Бери нож или что там тебе нужно! Обещал! Вот и режь!

Дима – тише воды. Идет в кухню, берет нож и вниз.

Я замерла. И жалко мне курицу эту стало до слез.

- Но, ничего! - Я взяла себя в руки. – Раз это для Наташеньки!

Через полчаса приходит Дима. Вид у него озабоченный.

- Ну, как курица? – спрашиваю.

- Я ее едва успокоил, - заверяет меня Дима. – Она, знаешь, в дровах веревкой запуталась, сорвалась и вниз головой повисла. Висит, крылья распустила и кудахчет. Хорошо – я подоспел. Распутал ее. На землю поставил…Может ты веревку-то слишком длинную взяла?

Я онемела. А когда пришла в себя, только спросила:

- А нож где?

- Какой нож?

- Большой кухонный, - говорю, - ты же его в сарай с собой брал!

- Наверно, там и забыл…

На другой день был доктор. Осмотрел Наташу и покачал головой.

- Курица есть! – поспешила сообщить я.

- Вот и хорошо! Крепкий бульончик, да курочка с рисом на обед! Прекрасно! Я зайду денька через два.

Он ушел, а я дала Наташе игрушки, посадила ее на ковер:

- Поиграй пока. Я сейчас – только в сарай сбегаю!

А сама - в соседнюю комнату. Снимаю со стены винтовку мелкокалиберную. Заряжаю, и в сарай.

Зажигаю свет. Слышу – курица моя всполохнулась.

- Нет, - думаю, - входить не буду, чтобы она меня не видела. Лучше в щель между дверью и притолокой прицелюсь. Курица как раз в поле зрения стоит и на дверь поглядывает. Вдруг шажок, другой. Нет ее в поле зрения. Ушла. Вытаскиваю дуло из этой щели к другой прилаживаюсь. А самой курицу жалко! Живая ведь. Но раз нужно – всё! Вот Димка увидит…Целюсь в другую щель, и вдруг:

- Мама! А я к тебе в салай!

Я прячу винтовку за спину.

- Иди, иди! Я сейчас…

Но тут в разговор вступает курица. Она нежно квохчет и возится в сарае.

Наташа к щелке:

- Кулочка, миленькая! Мама, пусти меня к ней!

Хорошо, что через несколько дней нам привезли- таки курицу из Иркутска!

Наташа заметно оживилась. По несколько раз в день тянула меня в сарай навестить курицу. Сама несла ей крупу в баночке. Ласкала, как могла, и спрашивала:

- Как живешь, кулочка?

Как-то, в июне, Анечка только вернулась после отпуска, я подошла к ней:

- Анечка! У меня к Вам просьба. Помните курицу? Ну ту, что Вы мне для Наташеньки принесли? Возьмите ее, пожалуйста, назад. В подарок!

- Что ж, однако, не пригодилась?

- Обошлись, - ответила я, и на другой день принесла ей курицу в мешке. – Уж Вы ее не режьте. Пусть погуляет, ладно!?

А через несколько дней мы улетали в Москву.

- Как это ты ловко от курицы-то отделался, чтобы ее не резать! – вспомнила я мужу.

Он вскинул брови:

- Ну, что ты! Я столько птиц на охоте убивал. Ведь ты сама не хотела, а то бы я с этой курицей мигом расправился.