Куриная Голова

1

Каждый roma с самого детства знает: если позади кто-то шепчет - то лучше не слушать, не отвечать и тем более - не дай-то бог тебе повернуться. Особенно, когда декабрь холодит зубы, а глаза запали от голода. Поэтому Марианна не обернулась, выходя из леса - хотя и слышала, как кто-то зовёт её из самой чащи, а может - ищет...

Мало ли, кто там, в лесу её узнал? Цыгане с кем только знакомств не водят...

Свежий снег тихонько, почти нежно поскрипывал под её ногами. Марианне к холоду было не привыкать - она с самого раньшества жила в его холодном дыхании. Ещё когда лошади были огромными, небо - бесконечным, а лето каждый год целовало её щёки в жёлтые пятнышки. Но раньше терпеть было как-то полегче - пока ещё все зубы были во рту, сейчас иссохшем и жадно хватающем стылый воздух, пока все соки были в теле, сейчас слабом и покачивающемся при ходьбе, пока молоко ещё было в грудях, сейчас таких вытянутых, высушенных и потемневших от жизни в пыльной времянке.

- Пошла! - замахнулся на неё мужик с телеги, гружённой промёрзлыми дровами, и Марианна, словно кошка, отпрыгнула от свистлявого удара. Обернувшись, метнула ему в спину страшную рожицу - это она умела и любила. Мать с детства ненавидела её кривляния. Марианна умела кривить тысячу лиц и морд, по три на каждый день в году и доводила старуху своим баловством до слёз. Мать давно уже слегла в могилу стылой польской осенью, но Марианна обнаружила, что морды она готова корчить и просто так, ради своего удовольствия или выгоды. Сейчас, в голодное, тревожное время, морды стали выпрыгивать иногда и сами по себе, что сильно пугало её маленьких.

Впереди, в надвигающихся сумерках, виднелись последние “необхоженные” дома, крайние - у самого леса. Через обгорелую стену того, что справа, виднелось чёрное нутро бревёнчатого сруба, наследие прошлогоднего пожара. Тот, что слева был ниже, беднее, дешевле - но целый. Ни птицы, ни скотины во дворах видно не было, зато дров было много. Марианна не торопилась. Она тщательно привела себя в порядок, прочла молитву, обернулась трижды вокруг себя - и, выбрав для лица самую печальную и безобидную морду, постучалась в первую дверь.

- Кто?! - крикнули из глубины дома.

- Хозяева, добрые и благородные! - запричитала Марианна высоким голосом, в котором звенела выдрессированная жалоба. - Умираем с детьми, от голоду… жилья нет, еды…

- Пош-шла! - дверь распахнулась, и на крыльцо вышел молодой совсем парень, лет пятнадцати, но уже с по-стариковски злым, обветренным лицом. - Надо было летом думать!

- Летом не можно было… летом всё путь, да старания…

- Какие старания у тебя, - он сощурился. - Да ты цыганка!

Марианна заискивающе улыбнулась, а сама уже приготовилась бежать. Прошло то время, когда она могла одним движением полных бёдер стирать злобу с мужских лиц. Теперь бёдра высохли, а ноги отекли и опухли - но бегать она всё ещё умела. Бегать от ног да кулаков цыганам было не привыкать.

- Немного крови цыганской, немного полячьей, немного и русской… всякого натекло под телегу, а потом я оттуда на свет вылезла. С тех пор и хожу… - заискивающе пробормотала Марианна.

Парень улыбнулся - одними губами, и его глаза блеснули, будто он придумал что-то забавное.

- Жди здесь, сейчас… вынесу…

- Очень благодарна, очень…

Парень ушёл в дом, откуда так вкусно и тепло пахнуло супным бульоном - и вскоре вынес сырую отрубленную куриную голову, бросил её в ноги Марианне.

- Держи. Только жри при мне. Прямо с пола.

- Благодарствую, - Марианна подхватила с крыльца куриную голову, сжала её в морщинистом кулачке - никому не отдаст теперь! - У меня зубов-то мало нынче стало, не разгрызу! Я лучше дома сварю да помну…

- Жри здесь, сказал! - шагнул он вперёд, и Марианна осеклась. - Я слыхал - цыгане сырое мясо жрут, а от вареного да жареного носы воротят. Ну так - жри прямо здесь!

- Так то молодые цыгане, - Марианна стала пятиться назад. - У них и зубы острые, и челюсти что псиные, и глотки что гусиные...

- Тогда давай обратно, - парень протянул пухлую, но крепкую ладонь. - Я тогда лучше Джинке скормлю, она всякие головы страсть, как грызёт.

Марианна помялась для виду, но потом-таки протянула кулак.

- Вот, держи - она разжала пальцы. - Я тогда пойду где-нибудь ещё поищу. Добрыми людями земля нынче богата.

Обернувшись, она спрыгнула с крыльца и скоренько перебирая ногами, отправилась обратно.

- Э-эй, - закричал облапошенный парень, роняя в снег мокрый кусок глины из разжавшегося кулака. - Ах ты тварь цыганская, и тут дурить вздумала? Ещё раз придёшь - с порога самого с Джинкой говорить будешь!

Марианна не слушала - она изо всех ног бежала в лес, сжимая в руке куриную голову, а в спину ей бил жадный собачий лай.

2

Лишь когда перестала слышать собачий лай позади - остановилась перевести дух. Пришлось присесть прямо на заснеженный пенёк, а то ноги стали дрожать, да в глазах потемнело. Отдышалась не сразу, пришлось попыхтеть.

Разжав пальцы, посмотрела на улов. Одна куриная голова на пять ртов. К такому цыганам привыкать не выходило. Те, кто привыкали - скоро в яму спать ложились да землёй стылой укрывались.

Опять зашептало, завозилось за плечами, но Марианна не обернулась.

- Стефан, - сказала она негромко, - ты ль ко мне вернулся? Ты ль ко мне пришёл? Неужели выпустили тебя?

Лес промолчал. Марианна вздохнула. Арестованный неделю назад муж умел добывать еду даже тогда, когда местные напрочь отказывались подавать цыганам. За то его и заперли. С тех пор у неё едва-едва получалось найти достаточно еды, чтобы не сдохнуть с голоду - да и это удавалось всё труднее с каждым новым коротким днём.

Правила были простенькие: чесать все дома по кругу, но с разными представлениями. Поначалу она ходила улыбаясь, как будто по-соседски - пока ещё не совсем холодно было, и люди ещё не удивлялись тому, что она в одном платье да куртейке бродит по округе. Потом стала брать с собой детей - сначала маленькую на руках таскала, потом и старшего водила, чтобы молчал да из-за юбки голодными глазами смотрел. Когда и с детьми перестали подавать - вновь обошла все дома и с ходу валилась хозяевам в ноги. Ревела, заламывала руки.

Люди давали неохотно, хотя давать-то им было чего. Она видела, что хуторок был жирный, нетронутый болезнями и голодом. Не зажиточный, нет, - но своих нищих в деревне не было. Отучились подавать, разучились помогать. Давно уж никто у них ничего не просил.

Ну а цыганам просить не привыкать.

Вздохнув, Марианна поднялась на ноги, сделала пару шагов - да тут ноги у неё и подкосились. Охнув, повалилась в снег, ладонь разжалась, выронив куриную голову. Застонав, кинулась её искать - да куда уж. Глаза в темноте ничего не различали, она вытягивала из снега то шишку, то кусок стылой земли. К горлу подкатило - того гляди разревётся.

- Обернись, - услышала она, и даже подумать не успела, как обернулась.

Она была на том же пеньке, куда минутой раньше присела Марианна. Клюв был широко распахнут, а бледные глаза смотрели прямо в темное небо.

- Марианна, - сказала голова. - Погляди же на себя.

Марианна осторожно встала на ноги. Сердце её колотилось, но она не отводила взгляд от куриных глаз.

Раз уж хватило ума обернуться на шёпот - так уж надо глядеть. А иначе - земля.

- Ты мучаешь своих детей. Истязаешь себя. И всех, кто вокруг. Ты не можешь прокормить даже своё собственное нутро. Мать без молока - куст без ягод.

- Отдай, - попросила Марианна. - Всяко еда. Мы её отварим - и до завтра проночуем, будем бульончик хлебать да друг о дружку греться…

- Декабрь начался, - произнесла голова. На её клюве были меленькие, острые заусенцы, как будто бы зубы. - А впереди январь, месяц метелей...

- Сдюжим, - сказала Марианна.

- Потом февраль, - курица выплюнула на пень кусок снега, в котором ворочались сонные жуки. - До деревни не дойдёшь. Провалишься. У местных в подвалах еда закончится, куры отощают…

- Врёшь! - крикнула Марианна. - В феврале у них в подполе гнить всё потихоньку начнёт. Морковка, картошка, свёкла… в феврале наоборот охотнее делятся - гнильём-то!

- Если доживёшь, - куриный клюв несколько раз клацнул. - А если нет? Что будет с детьми, если ты сегодня не выйдешь из лесу?

- Табор вытянет…

- Как мужа твоего вытянул? А где сейчас твой табор? Все разбежались, каждый своё пузо греет.

Сверху, из темноты, начали опускаться огромные белые снежинки, которые одинаково равнодушно опускались и на волосы цыганки, и на стылую куриную кожу. Марианна тяжело выпрямилась.

- Ничего не поделаешь, - сказала она. - Поэтому - я возьму тебя с собой, отварю и съем. А завтра - опять пойду.

- Зачем куда-то ходить? - спросила голова и подмигнула правым бельмом. - Когда можно позвать - и сами к тебе выйдут?

- Кто выйдет?

- Звери вкусные, - курица вдруг облизнула клюв тонким, синюшным язычком. - Жирненькие, молоденькие - лучшее мясо. Пока ещё не отощали от зимы. Птица, копытца, заяц, лисица. Каждый наестся. Каждый наспится…

Марианна, сама того не желая, тоже облизнулась.

- Откуда придут? И куда?

- Из лесу, вестимо. Прямо к тебе выйдут.

- И… что взамен?

- Эта голова, - курица потрясла клювом, стрясая с него налипший снег. - А ещё - истории из твоей головы.

- Какие ещё истории? - Марианна сглотнула. - Нет у меня никаких историй.

- Есть, - голова медленно закрыла глаза. - Каждому зверю - своя история. Ты знаешь их. Не помнишь, но знаешь. Слышала в детстве от костра остывшего, от звёзд голодных, от ночей неживых. Слышала, да не понимала - для кого они звучат. А теперь поймёшь.

Мариана осмотрелась по сторонам, только сейчас поняв, что ночь уже здесь, расположилась в лесу, как пан на крыльце, скинула темноту на заснеженную землю, будто мёрзлую рубаху на дощатый пол.

А из еды - только эта куриная голова, которая ещё и болтает без умолку.

“Впрочем, - подумала она, - цыганам к такому не привыкать.”

- Что делать? - спросила она.

- Погорячи меня, - куриная голова клацнула клювом. - Напои меня из себя…

- Так? - Марианна подошла к пню, протянула руку, показывая вены на зашрамлённом запястье

- Не-ет, - голова жадно вытянула язык. - Дай то, чем когда-то детей кормила.

Марианна дрожащими пальцами вытянула небольшую, сморщенную от мороза грудь, встала перед пнём на колени и подалась вперёд. Когда острый клюв схватил сосок, она вздрогнула, прикусив губу от боли.

Через несколько секунд боль в груди исчезла. Марианна посмотрела вниз, на свою грудь с отметинами зубов вокруг соска - настоящих, острых зубов. Из отметин еле-еле сочилась кровь, набухала бусинками на бледной коже. Куриная голова исчезла, лишь на пне, в самом его центре, где полностью сошёл снег, видно было рыхлое влажное дерево, в котором еле заметно что-то копошилось.

Марианна, покачиваясь и держась рукой за пень, встала на ноги и побрела впо темноте обратно к своей хибаре.

3

Дети встречать не вышли. Сидели во времянке, в завешенном углу с самодельными сенными кроватями, шептались да косились на холод. Лишь когда она высыпала перед ними несколько маленьких, сморщенных яблочек, собранных по дороге - старший, Стефан толкнул малышей, и они быстро похватали смуглыми пальчиками угощение.

Дети её в последнее время побаивались. Марианна после исчезновения мужа была словно сама не своя. Могла наругать, отлупить тяжёлой рукой - и тут же разреветься, начать утешать и целовать, чем совершенно их смущала.

Марианна подтащила к печке собранные старшими детьми палки, успевшие слегка уже подсушиться, встала на четвереньки, поднеся раскрытое лицо к углям и раздула огонь.

- Как Зофья? - спросила она, не оборачиваясь. - Не кричала?

Стефан, названный так в честь отца и очень на него похожий, помахал кудрявой головой.

- Нет. Спала больше… только в обед проснулась и слегка похныкала, но я дал ей воды, и она вскоре успокоилась.

- Вскоре наедимся, - Марианна оглянулась через плечо и улыбнулась. Поймав взгляд Антонийки, подмигнула ей и сама же вздрогнула - вспомнилась вдруг отрубленная куриная голова…

- Дае! - позвала маму старшая дочь. - манге нашука, дае!

- Ту миро миленько! - Марианна подползла к дочери по грязному полу. - Обними же меня. Я тоже хочу кушать. Не надо плакать. Шунэсе? Слышишь? Это чуреклы за окном кричат. Мы их поймаем, перья повыдёргиваем - и будет нам вкусный мас. Все наедимся досыта, и ты, моя чай, вырастешь первой красавицей. Все ромы и гаджо будут с подарками ходить, а ты ручкой в них махать будешь.

- Не хочу я подарков, - нахмурилась девочка. - Хочу стать шувани, как и ты.

Вздрогнула тут Марианна - будто по спине холодной тряпкой провели.

- Кто же тебе такое наврал? Будто мать твоя - ведьма?

- Но ведь это так? - девочка подняла глаза. - Ты шуване…

- Это вы сказали? - Марианна вскочила на ноги, и заснувший было Бронислав вновь открыл глаза, с испугом разглядывая мать. Стефан лишь угрюмо отвернулся к печи. - Я тебя спрашиваю!

- Это джюкел нам рассказал, - девочка зевнула. - Он пришёл, как стемнело, и с тех пор всё говорил, не прекращая.

- Какой джюкел? - Марианна обернулась к дверному проёму, завешенному грязными тряпками, куда показала Антонийка тонким чумазым пальчиком. - Он всё ещё там?

- Там, - кивнула девочка. - Он сказал, что тебя ждёт.

Марианна выпрямилась, не отрывая взгляда от дверного проёма. Поверить, что дети разговаривали с каким-то джюкелом пока её не было, было не просто. Но не сложнее, чем поверить в цыганку, разговаривающую с отрубленной куриной головой.

Она слышала истории и постраннее, и пострашнее.

- Ложитесь спать, - сказала она. - Завтра мы хорошо поедим! Будем пировать, как никогда!

- Мы съедим джюкела? - спросила девочка, поморщившись.

- Мы поедим свежий мас на углях, - Марианна поцеловала дочь в лобик, затем склонилась над коробом, провела ладонью по головке младшенькой Зофьи. Та родилась в июне - румяная, полная жизни и крика, а теперь будто усохла, стала совсем прозрачная и тихая. - Мы поедим хорошо. Мы теперь всегда будем есть хорошо.

Оставив детей, Марианна сунула в карман толстый моток бечевы, оттянула в сторону ткань со двери - и вышла под звёздное, морозное небо, в первый момент даже слегка ослепившее её. Затем она увидела две маленьких звёздочки на снегу, те поднялись в воздух, моргнули - и она разглядела за ними мелкого, грязного лиса.

- Так ты и есть тот самый джюкел, - рассмеялась Марианна. - Я уж думала - и правда пёс какой прибился…

- Все мы псы когда темно, - сказал лис, приближаясь к ней. - Ты готова идти?

- А не обманешь? - спросила Марианна. - Гляди - если цапнуть попытаешься…

- Джюкел джюклес на хала, - сказал лис и повторил по-польски. - Пёс пса не укусит. Пошли. Скоро полночь.

Марианна завернулась в платок и зашагала в лес за хвостатым болтуном. Когда они уже подходили к деревьям, цыганка поняла, что её смущало: у её провожатого совершенно не было тени.

4

- Это оно, - лис подбежал к дереву, свернулся клубком под ним, сверкнул снизу вверх глазами. - Здесь слушать буду. Садись рядом.

Раскрасневшаяся, запыхавшаяся Марианна посмотрела вверх - туда, где на фоне звёзд раскинулась сухая, корявая крона.

- Вот ведь местечко себе выбрал! - Марианна обернулась назад, прищурилась. - Дома моего почти и не видно…

- Значит - никто нам не помешает, - осклабился лис. - Теперь говори!

- Мне обещали, что будет больше…

- Потом, - тявкнул лис. - Всё потом! А пока - садись и рассказывай!

Марианна осторожно притоптала снег, вздохнула - и опустилась на корточки. Посмотрела вниз - туда, где над клыкастой пастью светились два жадных любопытных огонька. Затем вздохнула, нащупала в кармане бечеву - и принялась говорить.

ИСТОРИЯ ДЛЯ ЛИСА: ПЁСИЙ ЯЗЫК

Мать моя мне то говорила, а ей - бабка её. Что был такой рома, что пёсий язык понимал. Как тявкнет джюкел какой - а он уже знает, чей это джюкел и что он сегодня жрал. Другие ромы его за это уважали очень - он мог любого, даже самого опасного зверя заговорить, успокоить, даже усыпить. Да только прознали об этом гаджо из хуторка, рядом с которым табор стоял. То ли рома тот вина налакался и пьяный стал с псами сельскими разговаривать, то ли на охоте собак куда надо направил, а местные и приметили… В общем - прознали гаджо да побежали к своему попу жаловаться.

Тогда попы были не то, что сейчас. Тогда у них власть была. Ежели ткнёт в кого эдакий поп своим распятием - то и смерть тому настанет. Так и в тот раз случилось.

Взяли того рому, связали да палками стали бить и спрашивать, как он на пёсьем языке разговаривать научился. Пытались заставить признаться, что дьявол его надоумил.

Но рома тот им так ничего и не сказал. А перед смертью - взвыл не по-людски, да так громко и страшно, что палачи свои палки покидали и на улицу выбегли. А когда вернулись - не было уже ромы, а только цепи, кровью да кИшками измазанные на досках валялись.

С тех пор в том хуторке людей истерзанных стали находить. И все-то они были к той расправе причастные. То палача одного с глоткой порватой найдут, то охотника, который на рому донёс, в лесу без брюха обнаружат. Тогда местные всех собак своих решили вывести. Забили до смерти, сложили в кучу, святой водой облили, хворостом обложили да подожгли. Поп тот самый над костром молитву читал. Говорят - дохлые псы от молитв вскочили в костре и грызться друг с дружкой начали, пока их огонь палил. Да только людей подранных всё равно продолжали находить, и теперь даже чаще, чем до того. Бывало и по два, и даже по три за раз.

Поп этот почти с ума сошёл. Весь крестами обвешался да взаперти сидел. У него в то время жена на сносях ходила, очень он за неё боялся. Да только не помогло. Однажды услышали крики из его дома, выломали дверь - а там поп лежит в своей постели, а жёнка ему кишки выедает. Схватили ту жёнку - а она и не понимает ничего, говорит со всеми таким тоном, будто селяне к ней в палату во время её чинной трапезы ввалились. Её связали да в другую комнату утащили - там она и рожать начала. Страшные то роды были. Вылезло из неё шесть то ли щенят, то ли волчат - и все с человечьими ручками. И глаза у всех серебряные были. Так и узнали местные, что попадья с ромой тем гуляла, и он ей собачат понаделал, которые мяса человечьего из её утробы просили. Всех их, конечно, закопали живьём, а попадью хотели в монастырь отправить. Да только она ночью в окно сиганула, да на поломанных ногах доползла до леса. Нашли её по кровавому следу - много из её утробы понавытекло. А нашли под большим деревом, с распахнутой грудью да задранной юбкой. И вот какая беда - вся грудь её, вокруг сосков, была искусана зубами, а с ног да ляжек - вся кровь будто бы слизана. Кого она покормить успела, да куда он делся - не понял никто. Но хоронили её за оградой, да перед тем, как землёй засыпать - голову ей, конечно, отрубили.

А табор тот - укатил дальше, и где потом оказался - никто не знает.

Цыганам в ночь спешить не привыкать.

5

Бечёвка затянулась, спрятавшись в кудрявой от грязи шерсти, лис закрыл глаза, поводил пастью - и затих. Марианна деловито подвесила его за сук, руками потрогала за пузо. Тощий, подлец.

- Виси спокойно, - сказала она. - Сказок у меня навалом…

- Это хорошо, - раздался голос из кроны, и, гремя крыльями, оттуда выпорхнула тетёрка. Марианна вздрогнула, когда та обернула к ней свою голову - настолько её взгляд был похож на взгляд куриной головы. - Полночь близится, так поторопись. Хочу свою историю.

- Конечно, - сказала Марианна, наматывая в кармане беёвку на начавшие околевать пальцы. - А ты пока подойди поближе, да присядь на колено…

- Сначала расскажи историю - тетёрка раскрыла крылья, угрожающе ими поводила из стороны в сторону. - И чтобы страшная была, да про любовь! Очень я люблю про любовь!

- Будет тебе история! - улыбнулась Марианна. - И про любовь там тоже есть...

ИСТОРИЯ ДЛЯ ТЕТЁРКИ: СВЕЧА МЕРТВЕЦА

Иногда бывает и так - полюбит рома девушку из хуторка - и останется с нею жить. Отстанет от табора своего. И, в жизни такой - забывает иногда и жизнь свою прошлую. Ремесло только своё не бросает, ведь цыган, забывший своё родовое ремесло - и не цыган больше. А род того цыгана лошадьми занимался. Где-то разводил, где-то подковывал, а где-то и воровал.

Вернулся однажды тот цыган из города, куда лошадей продавать сгонял, глядь - а в доме его огонёк горит. Он помрачнел, да пошёл сначала в конюшню лошадь свою привязать. Кому ж понравится, когда его жена с кем-то другим у окошка разговаривает. Цыган тогда лошадь не стал распрягать, а взял из яслей топор, да засунул сзади за пояс. Цыгане - народ горячий, да только про себя дал обещание - обухом если что полюбовника бить, а не лезвием. Входит в дом - а там его отец родной сидит, с женой его мило беседует. Ну - тут наш цыган обрадовался, да обниматься полез! Где, говорит, табор наш, да как здесь вновь оказались?

А отец ему отвечает: а табор-то ушёл далече. Я один отстал - ногу повредил, - и показывает ему лодыжку свою, совсем уже чёрную.

Ну - тут стали они водку пить. И цыгану всё кажется, что отец чего-то недоговаривает. Он его по-всякому расспросить пытался - может с матерью что случилось, или табор развалился, а глядишь и братко младший в тюрьму угодил. Но отец всё головой мотает, да на свечу косится. И водку пьёт - как не в себя. Цыган тогда полез рукой в подпол, там у него ещё одна бутылка крепкой бравинты была припрятана, щупает - а там нога чья-то. Присмотрелся - женская. И нащупал он туфлю - которую жене своей сам привозил. Да только жена-то его - тут сидит, вместе с ними, да тоже на свечу поглядывает. И тут стало понятно роме нашему, чего с ними не так: что отец, что жена, когда водку пьют - не морщатся, и даже не выдыхают. А свеча всё это время горит совсем ровно, даже когда они говорят, смеются или кричат, хотя они свои лица совсем рядом с огоньком держат. Только от самого цыгана дрожит, только от его дыхания, будто никто больше в доме и не дышит.

Догадался тогда цыган тот, кто в дом к нему пришёл. И понял, что когда свеча догорит - тогда и смерть ему. Сами они затушить её не смогут - дыхания нет и слюна их горючая, словно масло. Но и поджечь от неё, чтоб светло стало больше нечего - как на грех, ни лучины, ни другой свечи рядом. А тут топор из-за пазухи выпал, да об пол стукнул. Мертвецы сразу смеяться перестали, от железа взгляда не отрывают. Цыган тут же вскочил - говорит, забыл его убрать, сейчас вернусь - а сам топор схватил - и в конюшню. Слава богу, что торопился, не успел коня расседлать - он его вывел, в седло прыгнул - и прочь со двора. Сзади завизжали, закричали - да стекло зазвенело. Оборачивается - отец в окно лезет, а жена ему на закорки запрыгнула и рукой как лошадь подгоняет. Цыган лошадь свою подстегнул, перекрестился - и вперёд. Пока скакал через лес - то отец, то жена за подпругу да за ноги хватались - оба сапога с ног сбросил. Жена всё причитала, да завлекала его полными грудьми, стонала да обещала - ночнушку порвала на себе, да в болоте бросила. Отец вообще не разговаривал - только мычал да подвывал, как пёс под крыльцом. Лошадь уж пеной покрылась, шаг начала сбавлять, да только светало уж, и мертвецы совсем отстали. Оторвался всё-таки от них тот цыган. С первыми петухами въехал-таки в город, а там уж и трактир нашёлся.

На следующий день поехал обратно, с народом уже. Зашли в дом - всё, как он и рассказывал, но ни жены, ни отца, не было, а только свеча перевёрнутая, да окно разбитое. Ни трупов, ни живых. Горевал ту ночь рома шибко сильно. А на следующий день поехал свой табор нагонять.

В таборе его встретила мать, которая сказала, что отец его ногу сломал, да обратился подлечиться к какой-то лесной ведьме, которая его влюбила, подманила, всё из него вытянула, отравила и в могилу свела. И что лежит он под Псковом, в холодной русской землице. Тогда цыган тот в Псков поскакал. Больше месяца он ту могилу искал. А когда разрыл, увидел отца - совсем гнилью нетронутого, и жену свою голую да бледную рядом с ним. Оба лицом вниз лежат, ступни, как кулаки сжаты, а вокруг - вещей уйма, и детских, и взрослых, и сапоги его тоже здесь же лежат. Тогда вогнал он осиновый кол в грудь отцу, а потом и жене, молитву прочёл - и засыпал обратно могилу.

А затем вернулся в табор, и меньше чем за год испился до смерти. Рома похоронили его под ясенем, вместе с его топором - и отправились кочевать дальше.

Цыганам не привыкать за спиной могилы оставлять.

6

Тетёрка так и издохла - с раскрытым до груди клювом, будто бы зевая. Марианна повесила её рядом с лисом, а сама стала прыгать на ногах, стараясь разогреть пальцы, закоченевшие в сапогах. Было морозно. Лицо своё она уже почти не ощущала - оно застыло, отмерло, превратившись в чужую, не по её размеру маску. Руки слушались совсем плохо, ладони в кулак полностью уже не сжимались.

- Выходи, - крикнула она в темноту. - Нечего прятаться, обжора.

- Я и не прячусь, - с обидой сказал кабанчик, выходя под лунный свет. - Просто у тебя глаза голодные, а под снегом - уйма желудей.

- Уж я-то знаю, - засмеялась Марианна. - Сама только ими и питаюсь.

- Мне нужна правдивая история, - сказал кабанчик. Полосы на его спине были все в царапинах, будто бы он продирался через заросли. - Только не торопись. Я быстро не люблю.

- Я и не буду, - Марианна засунула руку в карман. - До полуночи успею…

ИСТОРИЯ ДЛЯ КАБАНА: СВИНОРЫЛАЯ НЕВЕСТА

Давно это случилось, когда ещё небо другого цвета было. Тогда таборы часто с цирками кочевали - и такого там можно было насмотреться! И рому, что мечи глотает, и мужчину с волосатыми ладонями, и ребёнка с двойным языком, словно у аспида. Была в одном таборе и свиномордая женщина. Говорили, что она из подземного народа, и что ромы её обменяли на восемь человеческих девочек, одна другой краше. Другие говорили, что родилась она у обычной женщины-славянки, которая за новую обувку и красное платье согласилась лечь под чёрта. Кто-то шептался, что это вообще мужчина, и под платьем у него спрятан такой хвост - любой рома позавидует!

Надо сказать, женщина была и правда ужасна. У неё было бело-розовое, рыхлое и сальное тело, всё в мелких волосах. Пальцы на руках были тонкие и как будто со спущенной кожей. Лицо вытянутое, похожее больше на крысиное, чем на свиное, без всякого пятачка, но глаза и волосы - вполне человечьи. Волосы были вообще самым красивым, что в ней было - густые, тёмные, словно воронье крыло, спадающие на покатые, узкие плечи. Она сильно румянилась и подводила глаза да губы, но никакие белила и никакая краска не могли скрыть грубой кожи и мерзких, примитивных черт лица.

И вот - повадился в табор из близлежащего городка местный дубильщик. Сам он был ужас какой страшный - в детстве лицо обезобразила оспа, а потом кислота разъела руки да тяжёлая работа с годами окончательно загрубила его облик. Кожа его была светло-жёлтого оттенка, будто алыча, а руки слегка тряслись от постоянного пьянства. Говорят, он ещё и спятил, что не удивительно - на его работе смерть из корыт проникала сквозь кожу прямо в кровь, да била его в голову.

С девушками ему, понятное дело, не везло. Даже за деньги - не всякая соглашалась с ним лечь, потому как кожа с него, бывало, сыпалась целыми лохмотьями, а запах от волос был как порыв ветра с мясницкого двора.

И вот бегает тот дубильщик по табору, да рассказывает всем, что свинорылая женщина влюбилась в его силу мужскую, да облобызала прямо в лицо. Рассказывает, что когда зашёл он в шатёр и приблизился к ней - то Агафья (так её звали) наклонилась к нему во тьме - и поцеловала несколько раз.

Надо сказать, что Агафья была постоянно пьяна. Несколько раз её даже рвало на стоящих рядом людей, а большую часть времени она либо спала, сидя на своём кресле и сотрясая храпом стены шатра, или находилась в полудрёме, что-то бормоча себе под нос и раскачиваясь взад-вперёд.

Понятно, что его подняли на смех. Сказали - не перепутала ли она его рожу с ведром отрубей, или гнилыми яблоками. Разозлился тот дубильщик, и хотел вернуться в шатёр, доказать, что свинорылка и вправду его полюбила - да только цыгане ему этого сделать не дали. Сказали, что Агафья совсем упилась и бухнулась спать.

Посмеялись - и забыли все. Но не дубильщик - тот затаил злобу и желанье доказать. Той же ночью, он, прихватив бутылку крепенькой да пару кислых яблок, полез в шатёр к своей любимой. Как он пробрался мимо рома - загадка, но его никто не остановил. Зайдя в шатёр, он увидел пустое кресло, а за ним - закрытый полог, из-за которого раздавался храп. Он осторожно отодвинул его в сторону, и ахнул - женщина лежала в том же платье, в своих нечистотах, а на лице её был застёгнут намордник. То ли лунный свет сквозь отдушину шатра сделал своё дело, то ли крепенькая в его крови взыграла - но только дубильщик снял с неё намордник, и, повторяя, как он ею восхищён - спустил свои штаны, да попытался задрать ей платье.

Вначале Агафья, как показалась, была даже заинтересована им, но потом хрюкнула, приподняла голову, и вдруг взрыкнув, открыла пасть. Дубильщик только успел увидеть зубы и почувствовать запах падали, а в следующий момент невеста схватила его за лицо - и сорвала кожу, как шелуху с лука, вместе с носом и верхней губой. Заорал дубильщик, вскочил на ноги - а невеста приподнялась, встряхнула головой так, что парик наземь улетел, вгрызлась ему меж ног, и откусила разом и причинное место, и кусок живота до пупа, а потом швырнула бедолагу через половину шатра прямо в тяжёлое кресло, переломав ему спину. Пополз дубильщик на улицу, на одних руках, а за ним его внутренности разматывались. И успел вылезти под лунный свет, и увидели его подбежавшие рома - да так и застыли, когда высветили из мрака лицо со спущенной кожей, плачущее, зовущее, умоляющее. А потом свинорылая невеста потянула его за кишки, затащила своего любовника обратно в шатёр и он изнутри вскрикнул особенно страшно, а после уже и примолк.

Кинулись рома внутрь, стали его оттаскивать, да забили Агафью топорами насмерть. Вот только она уж успела знатно своим женихом отобедать, тот уж и не шевелился, а вскоре и дышать перестал.

Поднялся тогда табор - да к утру уже и след его простыл. Остались только два тела, укрытые окровавленной тканью. Дождались местные доктора да солдат - уж очень страшно им самим было заглядывать, и, когда ефрейтор старый ткань с них стащил - все ахнули. При свете дня, в сбившемся на пузе платье, свинорылая женщина была ещё страшнее, чем в тёмном шатре и выглядела точь-в-точь, как огромная, жирная крыса. Но врач, который осмотрел её зубы, а потом - и под платье заглянул, заявил, что это обритый наголо русский медведь, и ничего более того.

Хотели местные табор тот догнать, да куда уж. Того и след простыл.

Цыганам не привыкать от местных дёру-то давать.

7

Кабанчик мучился дольше всех. Марианна натягивала бечеву, оборачивала дважды, однако - в итоге пришлось приподнять его на верёвке и повесить на ветку ещё живого, продолжая рассказывать историю. От таких усилий она даже вспотела лицом, и теперь мороз изо всех сил кусал её за кожу. Тонкая бечева разрезала её пальцы, и с них текла кровь - она заметила это не сразу, а лишь когда пальцы стало покалывать от тепла разлившейся крови.

- Вот и всё, - сказала она, наконец, когда кабанчик перестал дёргаться и повис вместе с остальной дичью. - Здесь уж надолго хватит.

- А как же я? - раздался тонкий голосок позади.

Марианна обернулась, глянула на зайца, что сидел прямо в пятне лунного света. Небольших размеров - явно самочка, белая и совершенно пушистая, но с жёлтыми, неморгающими глазами и жёлтыми же зубами. Лицо у зверька было напряжённое, будто бы он чего-то очень ждал.

- Ну иди сюда, малыш, - Марианна осторожно подняла его и прижала к себе окровавленными руками, подумав, что для зайца ей и верёвка не понадобится - настолько он был маленький и худенький. - Тебе какую историю подавай?

- Самую вечную, - простучал зубками заяц, выпучив глаза, раскрыл пасть, измазанную в земле и показал её нутро царице Луне. - И самую печальную.

Марианна утёрла рукой пот, осмотрелась по сторонам.

- Уж скоро полночь, - сказала она.

- Историю, - проскрежетал заяц.

- Я замёрзла. И устала. И нету у меня больше россказней никаких.

- Значит - всё! - дёрнулся заяц в её руках, и звери на дереве тоже забились, раскрывая мёртвые рты. - Нет истории - нет и договора!

- Хорошо, - сказала Марианна, нащупав под его шерстью хрупкую, тонкую шею. - Вот тебе история про цыганку, которая куриную голову обманула.

И одним сильным движением она свернула зайцу шею. Хрустнуло - и всё в лесу замерло. Висели неподвижно звери, светила безразлично луна. Заяц в руках выгнулся, испражнился на снег - и стал медленно коченеть. Марианна негнущимися пальцами достала бечеву, подцепила его за шею - и подвесила на дерево рядом с другими, где их никто не достанет, потом зажала руки подмышками - и бросилась к дому. Надо было разбудить старших, унять кровь да отогреться - и принести зверей в дом, пока не рассвело, и их кто-то не утащил.

Снег хрустел под её ногами, словно зверь какой храпел. Луну заволокло облаками, а тьма вокруг зашевелилась, закудахтала.

- Вернись, - сказал знакомый со дня голос. - Расскажи обещанное.

- Невмоготу, - выплюнула Марианна. - Мысли замёрзли. Слова к губам приморозило. Тьфу на тебя!

Она плюнула во тьму, и луна вновь вышла из-за облаков, осветив чистый снег.

- Тогда я тебе историю расскажу, - раздалось уже сверху. Марианна подняла голову и увидела, что Луна превратилась в затянутый бельмом куриный глаз. - Про девочку, что морды показывала. И себе, и матери, и даже Луне. Не любил девочку вольный народ. В лицо ей плевал. Потому что - дрянь то была, а не девочка. И морды у неё были страшные.

- Заткнись, - простучала зубами Марианна. - Ничего ты не знаешь!

- Знаю я также и то, что старуха, которая девочку боялась - не её матерью была. А вот сестра старшая, которая так рано померла - она девочку и родила. От мужчины злобного, бородатого, что отцом её звался… Девочка хорошо его помнит, хотя и не признается. Его дыхание. Его руки на своих ногах. Его живот толстый, волосами поросший…

- Прочь уйди, я тебя не слушаю, - Марианна перешла на бег, быстро передвигая околевшими ногами. - Всё в тебе ложь, ничего не правда.

- Так говорила одна морда девочки. А другая морда всё помнила. А третья… той, третьей, втайне даже нравилось, что отец с нею делает…

- НЕ ПРАВДА! - заорала Марианна, сорвавшись на крик. - Ничего не правда! Всё ты про меня врёшь!

- И тогда появилась ещё одна морда, слепленная из трёх предыдущих, из той, что не помнит, той, что знает, и той, которой всё это нравилось. И эта новая страшная морда беззвёздной ночью отца своего напоила, да к лошадям увела, и положила его меж двух стоящих жеребцов, и сверху легла, и улыбалась ему в глаза, и ублажила его вразную. А потом лежала в стылой темноте, и пот с её кожи испарялся к звёздам, и ждала та морда молча и не шевелясь, пока тот заснёт, а потом оделась, взяла хворостину, в псином дерьме да в сучьей крови измазанную, да стала их по глазам стегать, так, что они на дыбы поднялись и стали скакать по спящему отцу, копытами его, как тесто меся. Вот такая история. Вот такая правда. Вот такая девочка с разными мордами.

Марианна завращала головой, и, плечом ударившись о дверь, забежала в дом, застучала ногами, почти целиком засунула кулаки в печь, и, кинув взгляд на спящих детей, громко крикнула.

- Стефан! Просыпайся и остальных буди! Пойдём за дичью! Там кролик, там птица! Теперь всегда сыты будем!

Стефан молчал. Тогда Марианна, передвигая околевшие колени, подползла к спящим детям, приподняла одеяла - и вскрикнула.

В ворохе перьев и пуха темнели лишь окровавленные свиные копыта, да лежал на подушке рыжий, облезлый лисий хвост.

- Беги, снимай своих цыплят с веточки, - заклокотало из печи, и Марианна увидела куриную голову в огне, обугливающуюся, пузырящуюся, злорадствующую - Уж теперь они всегда будут сыты…

Голова лопнула и вспыхнула на углях, а Марианна, вскочив на ноги, бросилась на улицу, крича по именам своих детей. Только сейчас она заметила, что на снегу, рядом с её следами - были следы маленьких ног, которые вели только туда, - но не оттуда. Подлая луна высвечивала их, подносила к её глазам, заставляла смотреть. Ночь изломалась на куски, волочилась по бокам от бегущей женщины, как волосы утопленницы по течению. Снег хохотал под ногами старушечьим, тонким смехом, мороз нещадно стегал по глазам.

У дерева Марианна изломилась, будто бы кто её за поводок невидимый дёрнул, - и рухнула на снег, и дальше ползла на отнявшихся ногах, воздев голые руки к дереву, к свисающим маленьким ножкам, к склоненным в разные стороны головкам с выпавшими синими язычками, к оледеневшим слёзкам на по-лунному бледных лицах.

- Верни, верни мне их.. Всё отдам! Только их мне верни! Не забирай всех!

Тогда младшая, Зофья, приподняла головку на сломанной шейке, раскрыла красные от натёкшей крови глаза и голосом зайчихи вымолвила:

- Вот и твоя история, матушка. Как я и говорила - самая вечная, да самая печальная.

А потом уронила головку вниз, закрыла глаза - и более уже их не открывала.

И выла, и выла в лесу цыганка, и рвала руками волосы и лес ночной, и выцарапывала ногтями слёзы с щёк и звёзды с неба, и кусала снег, и проклинала тьму, и извивалась на земле, как жаба на вилах. И летел этот вой над хуторком, и бились на цепи собаки, и просыпались от кошмаров жадные гаджо, и заходились криком их толстые дети, и выблёвывали мёртвых мышей их сытые коты.

И даже рома вздрагивали в своих постелях и шептали молитвы ночному небу.

К такому даже им привыкать не хотелось.

Выдержка из Википедии, свободной энциклопедии:

Марианна Долинская - цыганка из табора, находившегося поблизости от деревни Антоновка близ Радома. В ночь с 11 по 12 декабря 1923 года, находясь в отчаянии от голода, переживая арест мужа и пребывая в состоянии помешательства, она повесила на дереве четверых своих детей: Софию (6 месяцев), Антонию (3 года), Бронислава (5 лет) и Стефана (7 лет)[1]. На следующий день около 13 часов Долинская пришла в полицейский участок в Радоме и призналась в убийстве. Она умерла в 1928 году в психиатрической больнице в г. Tворки, и была похоронена на больничном кладбище. Фотографии повешенных детей позднее приобрели популярность и ошибочно использовалась как свидетельство о преступлениях УПА на территории Польши.