Куриный гусь

Егерь Асмаловский сидел на жёстком стуле в районном доме культуры и чувствовал себя, как волк в клетке. Рядом, сияя от удовольствия, устроилась его жена Маша, которая уговорила его сходить на «невероятно интересную» лекцию приезжего орнитолога. Зал был полон: школьники, учительницы, местные пенсионеры-любители птичек.

«Птицы Ленинградской области», — значилось на афише. Асмаловский подавил зевок. Он этих птиц не на картинках, а в жизни видел — и в силки попадавших, и подранков добирал, и просто так наблюдал. Что нового мог рассказать ему какой-то учёный в очках?

Орнитолог, молодой парень, ярко жестикулирующий с горящими глазами, оказался неплохим рассказчиком. Он показывал фото, видео, и привёз с собой живых птиц — тех, что попали в беду и были выхожены в питомнике. Самые обычные для Асмаловского: сойка-говорунья, которая каркала в микрофон, вызывая восторг у детей. Был ворон, сидевший на руке у помощницы с таким видом, будто это он читает лекцию. Асмаловский, несмотря на скуку, слушал внимательно. Интересно было наблюдать за реакцией людей, за самим учёным, который говорил о пернатых с такой любовью, словно о родных.

И вот, когда лекция, казалось, подходила к концу, орнитолог объявил:

— А теперь, уважаемые друзья, я покажу вам птицу, которую в нашей полосе почти невозможно встретить в дикой природе. Но она прекрасно иллюстрирует, насколько разнообразен и удивителен мир пернатых.

Принесли большую переноску. Учёный открыл её и достал… обычного гуся?. Нет! Это было создание, которое сбивало с толку с первого взгляда. Верно, размером с крупного гуся, но телосложением скорее напоминало неуклюжую курицу-бройлера. Окрас — скромный, серо-бурый, с тёмными пестринами. И голова! Голова была почти как у индюка — с голой, красноватой кожей на щеках и у основания мощного, загнутого вниз клюва. Птица выглядела серьёзной, даже мрачноватой.

— Знакомьтесь, — проговорил орнитолог, — это куриный гусь, или Cereopsis novaehollandiae. Уроженец Австралии и Тасмании. В наших краях — исключительно питомец зоопарков или частных коллекций.

Народ затих, разглядывая диковинку. Асмаловский прищурился. «Гусь, говоришь? На гуся не похож. Ноги коротковаты, шея короче. И клюв… клюв какой-то негусиный. Как у сухопутной птицы».

А гусь выдал такое, что заставило Асмаловского, видавшего виды егеря, оторвать спину от спинки стула и сесть прямо.

Птица, осмотрев зал своими тёмными, выразительными глазами, вдруг широко открыла клюв и издала крик. Не гоготанье, вроде «га-га» не клёкот, не шипение. Прозвучало низкое, гортанное, отчётливое… хрюканье. Точь-в-точь как у небольшой, недовольной свиньи.

В зале повисло изумлённое молчание, а затем взорвалось смехом и удивлёнными возгласами. Дети визжали от восторга.

— Свинья! — крикнул кто-то с задних рядов.

— Это гусь так умеет? — не поверила пожилая женщина.

Асмаловский был ошеломлён. Он слышал, как подвывают филины, как стонут козодои, как трещат сойки, имитируя кабанов. Но чтобы гусь… хрюкал? Его профессиональная уверенность пошатнулась. Егерь, знавший каждый шорох в своём лесу, столкнулся с чем-то совершенно чуждым, выламывающимся из всех его классификаций. Хорошо что не на работе. Да и птица правда не из ленинградской области, гость.

После лекции Асмаловский, оттеснив любопытных школьников, подошёл к учёному.

— Николай Иваныч Асмаловский, егерь, — отрекомендовался он, кивая на птицу, которую уже уносили в переноску. — Про эту… курицу-гуся, вы сказали… Она всегда так?

Орнитолог, узнав в нём коллегу, оживился.

— Всегда. Это их нормальный голосовой сигнал. Контактный звук, предупреждение. Удивительно, правда? Эволюция — великая выдумщица. В Австралии, где нет наших гусей-гусей, появился вот такой вот «параболоид». Он и пасётся, как гусь, на травке, и плавает неохотно, и голос… соответствующий. Местные колонисты так и прозвали — «свистящая свинья», только свист у них хриплый, вот и получилось хрюканье.

— Никогда не слышал, — честно признался Асмаловский, качая головой. — Думал, всё про птиц знаю, не только наших. Гоацин, кондор. Ан нет. Вот тебе и «куриный гусь». Не хуже, чем тот рыба-жаб, про которого Пустышка рассказывал.

— Мир огромен, Николай Иваныч, — улыбнулся учёный. — Мы тут про наших синиц да дятлов знаем, а на другом конце света птицы на свиней похожи. И ведь летает он, между прочим, неплохо. Просто не наш. Совсем другой.

По дороге домой в старенькой «Ниве» Маша весело щебетала о лекции, а Асмаловский молчал, руля одной рукой.

— Что ты такой задумчивый? — спросила она наконец.

— Да так… — хрипло ответил егерь. — Думаю, вот. Живёшь в лесу, считаешь, что каждый пень знаешь. Каждую птицу по голосу. А оказывается, есть на свете гусь, который хрюкает. Как свинья. И для него это норма. Для нас — диковинка. А для него мы, со нашими гогочущими гусями, наверное, тоже диковинка.

Егерь помолчал, притормаживая перед поворотом на свою грунтовку.

— Понимаешь, Маш, это ж как с людьми. Живёт человек в своей деревне, думает, он весь мир увидел. А мир-то… он разный. И в нём полно таких вот «куриных гусей». Которые выглядят не так, звучат не так. А ты смотри на него со своими мерками — и ничего понять не можешь. Надо просто знать, что такие бывают. И принимать. А то ведь глянешь — о, странный! Не такой! И насторожишься. А он просто… гусь. Только куриный. И хрюкает от природы.

Маша только положила руку ему на плечо.

— Верно, Коля. Очень верно. Теперь, когда наши гуси загалдят, будешь вспоминать про того, молчаливого, который хрюкает.

— Точно, — кивнул Асмаловский, хотя в уголке губ дрогнула усмешка. — Буду вспоминать. Чтобы голову не задирать. А то мало ли чего я ещё не знаю. Может, где-нибудь водится утка, которая мычит, как корова. Или тетерев, который лает.

Асмаловский загнал машину во двор, вышел и посмотрел на своё небо, по которому уже тянулась на юг привычная, гогочущая стая диких гусей. И среди их прощальных кличей ему теперь чудился тихий, невозмутимый, философский звук: «Хрю-хрю». Егерь отогнал наваждение — он пока не в Австралии.

Мир действительно был больше и страннее, чем ему казалось. И от этой мысли было не страшно, а как-то даже спокойно. Потому что если есть в нём место для хрюкающего гуся, то найдётся место и для всего остального. Для странных зверей, необычных людей и для старого егеря, который ещё не всё знает, но очень хочет понять.