Курсантка

Я не могу забыть, какой она была в постели — и совершенно не помню, как мы познакомились. Так оно бывает с женщинами, особенно юными. Даже встреча с ними окутана тайной.

Наши отношения вылупились из моего решения переехать в Петербург, словно тюльпан из луковицы.

Отлично помню тот день, когда я чудом дополз, особо не оглядываясь по сторонам, до моего первого питерского пристанища. Это было стандартное серое здание общаги с непривычно большими квадратными окнами. Кое-как бросил там вещи, полежал немного на раскладушке и вдруг понял, что я уже окончательно в Северной Пальмире, любимом городе русских писателей и советских хиппи. И что у меня огромное количество сил, сна ни в одном глазу, за окном достаточно светло, — так что я просто обязан уже в первый день осмотреть этот великий город.

Панорама за окном, однако не впечатлила. Вокруг общежитий стояли рядами стандартные блочные многоэтажки, каких немало в любом постсоветском городе. В их проектах были свои особые, ленинградские черты, но я пока не мог его разглядеть. Со временем я узнал, что похожих домов немало на окраинах. и в других европейских столицах.

Оптимизм внушало внушала только светлое и без единой тучки неба.

Чтоб добраться до того самого Питера надо было идти. И я пошёл.

Не помню, как я определил нужное направление. Кажется, я просто заметил трамвайные пути вдалеке и шёл к ним. А потом какое-то время ехал мимо домов, где на первых этажах были ещё советского времени магазинчики с замызганными витринами и старинными шрифтами на вывесках. Они соседствовали с чебуречными, пропахшими прогорклым маслом. Помню как трамвай миновал кладбище, которое я чуть позже опознал в одном из эпизодов фильма "Брат".

Я и сам не сразу заметил, что в застройке всё больше попадается изящных старинных домиков со стрельчатыми арками. А потом улицу обступили высоченные, в пять этажей, доходные дома имперской эпох со строгими прямоугольными фасадами где-то с леплиной, а где-то с фальшколоннами. Так я понял, что оказался в том самом историческом Петербурге — и дальше шагал пешком, впитывая удивительный город всем телом

Тогда эти древние стены ещё не украсили мемориальные таблички с именами знаменитостей прошлого, всевозможных Бродских и Гумилёвых. Но сам воздух подсказывал, что среди этих чумазых стен и замусоренных дворов постоянно творится история.

В тот раз я не дошёл, кажется, даже до клуба Тамтам, этого оплота гностических торчков. Я был ещё недостаточно опытен, чтобы распознать даже вход в подобную обитель. Просто шагал через исторические места, которые до этого мог видеть только на фотографиях. Удивился вечно пустынному главному проспекту Васильевского острова (возможно, чтобы уравновесить вечно людный Невский). Потом обнаружил на нём точнейшую копию Гостиного Двора (я помнил его по фотографиям). Каким-то образом очутился во дворе Академии Художеств, где оранжереи и конюшня с высокохудожественными пони, а посередине возвышается так и не пригодившаяся запасная колонна от Исаакия. Я проломился сквозь кусты дальше, обнаружил калитку и вышел к сфинксам. Я спустился по серым ступеням и вдохнул чуть солёный воздух. У моих ног плескалась чёрная невская вода, а на том берегу пестрел сплошной ряд очень исторической, и бесконечно разнообразной застройки Английской Набережной. Она напоминала книжную полку, заставленную книгами разных лет, форматов, изданий, с разными цветами обложек на корешках. Общим было одно: все эти книги были старинными и каждая заслуживала внимания.

С Курсанткой я познакомился, конечно, в какой-то другой раз. Как я уже писал, я не помню всех подробностей.

Она была среднего роста, приземистая, крепко сбитая. По-южному чёрнявая и по-северному серьёзная. Тяжёлый хвост чуть кучерявых чёрных волос падал ей на спину, и такими же чёрными и густыми были её брови над сверкающими глазами, тёмно-карими и бездонными, как пруд, подёрнутый тиной. Пухлые губы, круглый нос ― и всё это в удивительной гармонии. Лицом она не походила ни на кого из тогдашних знаменитых фотомоделей ― но это означало только то, что она была очень красивой сама по себе. Её красота была такой же суверенной, как наша теперешняя демократия.

Она была из тех, кто прочно стоит на земле и быстро идёт к своей цели. Обширные, крепкие, белоснёжные бёдра и крупная, как раз гармоничная для её роста грудь. И то самое ощущение здоровья и страсти, когда ты чувствуешь, какое удовольствие получает это тело от жизни и, раздевая, сам им напитываешься, как насыщает тебя даже запах свежеиспечённого хлеба..

К тому времени она уже закончила Военно-космический Петра Великого кадетский корпус (да, он именно так и назывался!), и пошла учиться куда там положено выше. Где именно она теперь училась, я не запомнил, мне хватило военно-космического этапа. У меня захватывало дух от мысли о том, что она собиралась одним из тех героических военно-космических офицеров, кто космонавтом, конечно, не станет — но именно им предстоит, в случае чего, принять на себя удар грибов с Юггота и прочих пришельцев-завоевателей из мрачного космоса.

Она тоже была из какого-то другого мелкого города. Она упоминала, что живёт в общежитии, возле одного из разводных старинных мостов, но каждый раз у меня получалось проводить её только до трамвайной остановки. Сейчас я понимаю, что так и не увидел здание общежития даже издалека.

Видимо, понимание военной тайны въелось ей в голову и даже опьянение любви не могло его оттуды вымыть.

Едва ли на этот счёт существовала какая-то особая инструкция. Общежитие было для неё не просто жильём ― это было место дислокации, а оно в мире военных по умолчанию засекречено.

Иногда из её слов можно было сделать вывод, что она живёт даже не в самом общежитии, а в одной из этих каменных будочек, которые стоят возле того самого моста, откуда управляют механизмом его разведения. Странное дело… Хотя космос способствует определённой странности.

Ещё у неё были свои пристрастия в еде — признаться, впервые в жизни я встретил человека, для которого любимая еда значила так много.

Причём пристрастия у неё были не особо девичьи: она страстно любила и лопала с огромным аппетитом наваристые солянки и всё на свете, что можно томить в горшочке. Еда может быть и не сильно женская, но очень питерская.

Но мне она запомнилась в другой обстановке. В огромной, прошлого века, комнате, с остатками лепнины под непривычно высоком потолком, похожей на внутренность огромного белого куба. Это комната располагалась в коммуналке на одной из центральных, самых прославленных линий Васильевского, куда я перебрался, как только начал сколько-то зарабатывать.

Конечно, душ и туалет были тут одни на всех, но это не сильно отличалось от общежития. Я был в том возрасте, когда легко переносишь и очередь в ванную, и подуставшие водопроводные трубы.

А что касается Курсантки — сам устав требовал от неё стойко переносить невзгоды и испытания.

Петербург едва ли избавится от коммуналок, разве что после построения окончательного коммунизма. При империи он из них состоял, и большая часть этих роскошных домов на его центральных улицах — как раз доходные, где вторые и третьи этажи предназначались для персонажей Толстого, а прочие — для персонажей Достоевского. Они годятся скорее для гостиниц, чем для многоквартирных домов, какие привычны людям, что родились в хрущёвках и брежневках. Точно так же, как Париж, Питер бесконечно проходит через закономерную перестройку и попытку их адаптировать. То появляются в продаже квартиры-студии на пять квадратных метров, то внезапно рушится очередной исторический фасад, когда у дома слишком рьяно меняют начинку.

Нас тогда не особо волновали исторические подробности. Экскурсии проходили мимо, пускай и прямо у нас под окнами. Запомнилось мне другое: как после потной и сладкой ночи я открывал глаза в этой огромной комнате и видел, как она поднимается из кровати, светлокожая, и обнажённая.

Она всегда спала со мной совершенно голой, и каждый раз просыпалась пусть на мгновение, но раньше меня. Так что я мог, лёжа на боку и улыбаясь, наблюдать как она поднимается, так что мне открывался вид на её ароматные широкие плечи, усыпанные змеями чёрных волос, стройную спину и великолепную, словно из алебастра вырезанную корму её зада..

А рядом на стуле лежала её безупречно сложенная чёрная униформа с ярко-красными погонами На этих погонах не было звёзд, а только золотилась едва различимая буква К. Строгость униформы как-то соединялась с ощущением, что Курсантка стала моей и разгуливает сейчас передо мной голой — и эта ситуация пьянила ещё сильнее. Даже если ночь утолила мой сексуальный голод, я всё равно ощущал это опьянение.

Как уже говорил, я не помню, где и как мы познакомились. Настолько это казалось неважным по сравнению с теми отношениями, что вспыхнули между нами, с тем удовольствием, которое доставляла мне она и с тем счастьем, который принёс свою жизнь я.

И по той же причине я не помню, как и почему мы расстались.

Имя её я помню, но сохраню его в тайне. А вот насчёт фамилии я уже не слишком уверен. Я мог плохо его расслышать, да и памяти случалось меня подводить.

Наши отношения, конечно, менялись со временем перестраивались, развивались, сохраняя внешний фасад. А потом, как часто это случается при перестройке старых петербургских домов, фасад вдруг дал трещину и рухнул и нам открылся вид на теперь уже совсем другой город.

Не так давно я сново оказался на том же самом перекрёстке девятой линии Васильевского острова. Какая-то невидимая и гигантская корова слизнула языком все ларьки, и заодно прихватила всю рекламу, открыв голую стену брандмауэра. Внизу, под ней. по своему щеголеватая, поблёскивала знакомая стекляшка павильон на станции метро "Василеостровская".

Идут годы. И хотя вроде бы станция метро на острове больше не становится, зато сам остров всё равно очень изменился.

Просторная девятая линия обросла кафешками с названиями вроде “Евростоловая” и остаётся парадно-туристической. Там есть где походить, посмотреть, особо не вдаваясь в подробности.

Бесследно пропали панки, в толпе не видно гопников. и даже уличные музыканты играют трезвыми, возле невесть откуда выскочившего памятника конке. В толпе заметны серьёзные мужики и даже дедушки в майках с символикой, очень тяжёлых металлических коллективов — и от этого вся давняя тема с металлом делается какой-то привычный. У неё уже нет ни новизны, ни хотя бы какого-то вызова.

Мелькают в толпе и великолепно отглаженные, чёрные френчи с красными курсантскими погонами. Среди курсантов немало девушек. Ну, я теперь даже не представляю, как мог бы с такой познакомиться и замутить.

Да и курсантки едва ли захотят отношений, — особенно если узнают, что всё дело в ушедших временах, когда мне было хорошо с уже забытой девушкой, а эта девушка носила такую же как у них униформу.

Я и Питер живём уже совсем по-другому. Целая эпоха как-то незаметно закончилась — и с ней закончился наш роман, который был не больше, чем частью этой недолговечной эпохи.