Курские подземелья

-Авдотья, да ты никак у летник увобралась?

-А то ж… Теплынь то на дворе стоит…. Толькя ты всё у зипуну ходишь, как старуха какая….

В начале марта 1560 года в Курск пришла настоящая весна, и город как-то вдруг в одночасье воспрянул от зимнего оцепенения, захлопал дружно калитками гостеприимных домов, заскрипел колодезными во́ротами, застучал ремесленными молотками по кузницам и обывательским подворьям. Жизнь курян заиграла новыми бытовыми весенними красками и город о́жил.

Курск середины шестнадцатого столетия оказался совсем не таким, каким я себе его представлял. И, конечно же, выглядел совершенно иначе, чем расписывали нам преподаватели в школе и университете – якобы полностью сожженным еще во времена татаро-монгольского нашествия и к восстановлению которого наши предки приступили только лишь в конце шестнадцатого века.

При первом, даже самом поверхностном знакомстве с городом, меня приятно поразили размеры возвышающегося над тускарскими обрывами Курска, имевшего к моменту моего появления в соловьиной столице, территорию никак не меньше пятисот квадратных сажен, окруженных несколькими кольцами крепостных рвов. И это территория только самого города, без посадов.

Совершенная неприступность средневекового Курска была его отличительной чертой от остальных городов и крепостей Поусожья. Стараниями курских воевод князей Михаила Петровича Репнина и Петра Ивановича Ряполовского-Татева, за три года до моего прибытия в город было завершено строительство четырехступенчатой оборонительной линии Курска.

Для начала был выстроен большой деревянный острог с высокими крепостными стенами и угловыми башнями, надежно опоясывающий город по всему периметру. И укрывающий за мощными дубовыми воротами его многочисленных жителей и защитников. Затем по городскому подолу, сбегающего к рекам Тускари и Куру, были сооружены надолбы – стоймя поставленные обрубки деревьев за наружным краем рва в один, два, а кое-где и в три ряда. Надолбы, соединяясь меж собой, и с валами, расположенными с северной стороны города, вдоль Большой Московской дороги, образовывали третье оборонительное кольцо. Между вторым и третьим оборонительными кольцами были вырыты глубокие рвы, с юга и востока заполненные речной водой. А еще со стороны московской дороги на протяжении до пятнадцати километров от города были насыпаны защитные земляные валы с наблюдательными вышками и связями[i], на которых несли службу многочисленные государевы стрельцы и прочие служилые люди.

Но самой главной линией обороны города был внутренний, так называемый «малый» острог, превращенный древними зодчими в единый каменный монолит из обожженного кирпича с гашеной известью. Даже в самые опустошительные набеги, когда многочисленным вражеским войскам удавалось преодолеть два внешних городских бастиона с глубокими рвами, и ворваться в Курск, его жители и защитники надежно спасались за неприступными стенами малого острога.

Внутри каменного кремля частных построек не было. Только объекты военного и «двойного» предназначения: солдатские казармы-казематы, погреба с продовольствием на случай осады, склады с оружием и боезапасом, городская казна, колодцы, кузницы с запасом железной руды и угля, дровяные склады.

А еще в малом остроге находилась библиотека, в помещении которой предпочитал подолгу уединяться бывший рыльский наместник князь Михаил Федорович Прозоровский. Вынужденный выйти в отставку, и ожидающий от московского царя решения своей участи в связи с участием его супруги в нелицеприятной шпионской истории, полководец целыми днями просиживал в курском древлехранилище, заваленном старинными манускриптами и недавними рукописями (в основном царскими указами и предписаниями столичных ведомств).

В день обретения мощей благоверного смоленского князя Феодора Ростиславича Черного и чад его Давида и Константина, Ярославских чудотворцев[ii], являвшихся прямыми предками князя Прозоровского, Михаил Федорович устроил в городской библиотеке торжественный прием по случаю празднования памяти первых ярославских святых, недавно причисленных к ангельскому лику. Среди которых – Давид Федорович приходился по мужской линии родным прадедом Михаила Федоровича.

Князь созвал для чествования родственных подвижников своих курских друзей. К числу которых, к моему величайшему удивлению, был причислен и я. Трезво поразмыслив над приглашением Прозоровского, я отнес свое участие в торжестве на счет священнического сана. Поскольку князь передал наряду с приглашением прибыть на пир, просьбу захватить с собой священническую атрибутику, необходимую для совершения Богослужений.

Явившись в назначенный час в засекреченное для большинства курян культурное помещение малого острога, я обнаружил там Прозоровского в обществе курского наместника князя Василия Ивановича Елецкого и боярина Афанасия Ивановича Колтовского. Горячо спорящими по одним только им ведомым вопросам родового местничества.

-А я тебе еще раз напоминаю, Василий, что мы с князем Михайлою происходим от одного предка, - горячился боярский сын Колтовский, - моя прабабка Татьяна Мстиславовна, вышедшая замуж за касожского князя Редедю, и прадед Прозоровского - Ростислав Мстиславович приходились друг другу братом и сестрой. И были родными внуками святого Владимира Киевского.

-Остынь, Афанасий, чушь несешь, - лениво отмахнулся огромной ручищей князь-здоровяк Елецкий от оппонента. – Сам ведаешь, по женской линии право родовой преемственности невозможно. То, что твой предок – князь Редедя, я не спорю. Но на родство с рюриковой династией не покушайся. Вот мы с Прозоровским истинные потомки Владимира Святого. Он по линии Мстислава Владимировича Тьмутараканьского, я по ветви Ярослава Владимировича Мудрого. А ты, извини, нет.

-Ты, князь, хочешь сказать, что един право на владение курскими землями имеешь? – вышел из себя боярин.

-Ну, что ты, Афоня, угомонись. Твою наследственную власть никто не оспаривает. Вон сколько у тебя поместий: и Касожская волость в Рыльске, и Обоянь же с многими селишками, и иных поместий в Тускарском стане под Курском с десяток. Или тебе мало?

-Мне моего достаточно. Я право на владение поместьями не у царского стола лестью добывал. А зарабатывал солдатским по́том и кровью. Все мои предки издревле за Русь кровь проливали. Забыл ты, как дед мой Федор Михайлович Колтовский здесь, недалеко от Курска, отряд ордынских татар хана Темеша изрубил? Когда шесть десятков конных курян наголову разбили две сотни отборных крымчан, навсегда оставив на поле боя своих сорок павших русичей из-под Рыльска и Обояни.

-Хвала твоему храброму деду. Помню и признаю его заслуги… А мой прадед – князь Федор Иванович Елецкий, потомок святого Михаила Черниговского, разве не водил курян в Куликовой битве под началом Володимира Храброго? Разве не отстоял он ценой собственной жизни город Елец во время нашествия Тамерлана?...

Князь Прозоровский заметив мое присутствие, поднялся навстречу. Приняв благословение, протянул руку:

-Не обращай внимания, - кивнул он на Колтовского с Елецким, которые, не проявив должного интереса к моей персоне, продолжали громко кичиться родовыми заслугами, - они всегда так…. Подожди чуть, погорячатся еще немного и успокоятся.

Действительно, как только князь Прозоровский переключил свое внимание на меня, спор этих, как я понял, извечных друзей-оппонентов тут же сошел на нет и вскоре совсем иссяк. Василий Иванович и Афанасий Иванович принялись мило улыбаться друг другу, словно и не доказывали минуту назад с пеной у рта свое династическое превосходство. Видно, их показное бахвальство было направлено лишь в адрес Прозоровского.

-Это отец Анатолий, о котором я вам много рассказывал, - представил меня своим друзьям Михаил Федорович и гордо пояснил скуксившимся дворянам, - духовный сын отца Киприана.

Имя рыльского игумена открыло чувственные уголки души сановных курян и они, не приемля местничества, оба дружно двинулись ко мне за благословением. Чтобы не обижать друзей-соперников я благословил их одновременным архиерейским всеперстием: двумя руками синхронно, наложив ладони на чело. И Колтовский и Елецкий остались таким подходом к их персонам весьма довольны.

-Друзья, пока мы ожидаем еще двух приглашенных мной лиц, я хотел бы попросить тебя, Вася, разрешить в сегодняшний праздничный день послужить при святых мощах? - обратился Прозоровский к курскому наместнику князю Елецкому.

Тот сильно сморщился, словно от внезапной зубной боли и окинул меня оценивающим взглядом.

-Не опасайся, князь, отец Анатолий свой человек. Я за него отвечаю, - поручился Михаил Федорович, приметив нотки недовольства в глазах наместника.

-А еще кто будет? – уточнил Елецкий.

-Сродники твои – Максим Полукнязь и сестра его - инока Евфимия.

Несмотря на то, что я прожил в Курске чуть больше двух седмиц, Максима Полукнязя, а особенно его сестру – старицу, или как тогда говорили, иноку Евфимию уже знал лично. И успел поинтересоваться у своих словоохотливых соседей по поводу странной клички Максима.

Приглашенные к сегодняшней торжественной службе Максим с Евфимией приходились курскому наместнику троюродными дядькой и теткой по линии князей Елецких. Их отец – князь Василий Семенович Елецкий, служивший первым воеводой передового полка в Галиче, был взят в плен в битве под Оршей 8 сентября 1514 года во время Польского похода. Предводитель литовского войска Константин Острожский, удовлетворил слезную просьбу своей давней знакомой - супруги князя Марфы Андреевны Елецкой (дочери князя Андрея Ивановича Кромского, находящегося до 1510 года в подданстве Великого Княжества Литовского) и отпустил Василия Семеновича из полона. Предварительно взяв слово с князя не выступать больше с оружием в руках против польско-литовской унии.

Василий Семенович удалился со службы в пограничный город Курск, на историческую родину своих предков – черниговских князей Ольговичей, где и поселился навсегда. Но не по праву князя - внутри укрепленного детинца[iii], а у внешних стен древнего города – в Божедомской слободе. И сам князь, и его дети, следуя данному литовцам слову, добровольно отказались от родового воинского титула, получив новые фамилии по собственным кличкам.

От старшего сына Василия Семеновича – Максима, которого куряне называли Полукнязем, в слободе зародилась династия однодворцев Полукнязевых. Средний сын Иван, занимавшейся торговлей и получивший за прижимистость прозвище Мошня, стал родоначальником династии Мошниных. Дети младшего сына Петра, которого куряне за веселость характера называли Брагой, стали писаться Брагиными. А единственная дочь Василия Семеновича – Евдокия, добровольно отказалась от супружеской жизни, приняв монашеский постриг и став инокой Евфимией.

Именно детей Василия Семеновича Елецкого и поджидал сейчас Прозоровский в городской библиотеке.

-Хорошо, - кротко согласился курский наместник с просьбой Михаила Федоровича. - Но только, отец Анатолий, - обратился он ко мне, - о том, что сейчас увидишь, ни одна душа не должна больше знать.

Я в знак согласия покорно склонил голову.

Пока запоздало явившиеся Елецкие-Полукнязевы брали у меня священническое благословение, их родовитый родственник проделал некую манипуляцию, выпавшую из моего поля зрения.

Когда я вернул свое внимание к группе Прозоровского, то с изумлением увидел, что задняя стена хранилища, находящаяся в самой глубине курского кремля, отъехала в сторону, открывая взорам присутствующих массивный проход под кирпичной кладкой малого острога.

Судя по выражениям присутствующих лиц, удивлен происходящим был только я один. Очевидно, что тайным ходом все присутствующие сановные гости пользовались уже не раз, потому, как все дружно ухватили воткнутые в металлические гнезда по стенам библиотеки факелы и, ступая друг за дружкой, принялись спускаться по крутым ступеням подземного хода.

Ведущая вниз каменная лестница неоднократно извивалась, глубоко уходя вниз под древний город, пока не вывела к прямому узкому тоннелю высотой в рост среднестатистического человека. Поскольку лично я был «выше среднего роста», то мне невольно пришлось сгибать колени и наклонять голову, чтобы безпрепятственно продвигаться по подземному коридору.

Интересно, как ловко удавалось преодолевать лаз идущему впереди процессии курскому наместнику, обладающему весьма немалыми габаритами? Как я не пытался разглядеть происходящее впереди меня за широкой спиной князя Прозоровского, при свете тускло чадящих факелов фигуру князя Елецкого мне не было видно. По счастью узкий лаз был коротким и обрывался в широкой подземной зале с высокими потолками.

-Вот и наша цель – древний храм, - объявил Михаил Федорович Прозоровский, втыкая свой факел в специальное крепление на стене. Пояснил он это, как я понял, лично для меня. Потому как остальные гости уже сотворяли земной поклон.

[i] СВЯ́ЗИ – выстроенные в несколько полос хворостяные плетни, между которыми утрамбовывалась земля.

[ii] 18 (5) марта.

[iii] ДЕ́ТИНЕЦ – кремль, центральная часть города.